Серпент

Квартира в Хэмпстеде оказалась на последнем этаже викторианского дома из тех, что давно переделали в дорогие апартаменты для людей, у которых денег больше, чем здравого смысла. Снейп открыл дверь и сразу скрылся в ванной. Полилась вода, а Гарри остался торчать посреди чужой гостиной. Книги. Это было первое, что бросилось в глаза. Их было столько, что Гарри на секунду решил, что ошибся дверью, попав в какой-нибудь книжный магазин для умников, и охрана вот-вот спросит, какого хуя он тут забыл. Книги расползлись по всей комнате от пола до потолка, со стеллажей на стол, со стола на пол, и даже подоконник завалили так, что открывать окно было уже некуда. Какие-то древние учебники, исчёрканные острым злым почерком, валялись вперемешку с научными журналами, из которых торчали закладки, будто кто-то читал десять штук одновременно и ни одну не закончил. Гарри взял один наугад и тут же закрыл, потому что от формул, греческих букв и какой-то нечитаемой хрени мозг сворачивался в трубочку. Последний раз у него так рябило в глазах от талибской листовки, которую пытались расшифровать всем взводом. Сам-то Гарри читал в основном инструкции к оружию, спортивные журналы, а когда было настроение подрочить — порнуху (в Афгане у них с парнями ходили по рукам заляпанные и задроченные до дыр «Плейбои»), так что оценить снейповскую библиотеку он мог примерно как обезьяна ядерный реактор. Следов порнухи, кстати, он так и не нашёл, а смотрел внимательно — хотя нахуя такое Снейпу, когда у него и так жизнь состоит из забористой ебли, — и Гарри сам не понял, обрадовался этому или огорчился. А в квартире, похоже, жил гений. Или псих. Или, что вероятнее, гениальный псих, который мог бы преподавать в Кембридже, а вместо этого сосал хуи за десять штук в час. Мир — справедливая штука. Мебель выглядела так, будто её не покупали, а получили в наследство от какой-нибудь бабки-герцогини: потёртая кожа на креслах, явно не из Икеи, диван такого цвета, который в каталогах называют «горький шоколад», а нормальные люди — просто коричневым, и камин с решёткой, почерневшей лет сто назад. Всё это наверняка стоило дохрена, если не больше. И при этом — ни одной фотографии. Ни записки на холодильнике, ни забытой кружки, ни какой-нибудь дурацкой открытки на полке — ничего, что говорило бы: тут живёт человек, как будто Снейп нарочно стёр себя из собственного дома, или ему просто некого было вешать на стену. А вот запах остался. Книжная пыль, старое дерево и то самое, тревожное, от чего каждый раз у Гарри на полной скорости отъезжала кукуха, стоило Снейпу оказаться рядом, да даже когда его не было в комнате, он всё равно умудрялся быть везде. Гарри огляделся ещё раз и подумал, что, наверное, так и должно выглядеть убежище. Дорогая и красивая нора, набитая книгами и тишиной, куда можно забиться и притвориться, что никакого клуба и всего того дерьма за пределами этих стен не существует. Вода в ванной всё лилась и лилась, сначала Гарри прождал полчаса, потом ещё пятнадцать минут, а потом ему стало не по себе, по-настоящему не по себе, потому что это было уже слишком долго, даже для человека, который хочет отмыться от такой ебучей ночи. Не выдержав, он подошёл к двери и прислушался. Ничего. Только шум воды. Тогда он постучал, позвал по имени, подождал и постучал снова, уже громче, предупредив, что войдёт, и когда ответа так и не дождался, толкнул дверь, которая поддалась сразу, потому что Снейп почему-то не заперся, хотя Гарри был уверен, что человек вроде него запирается всегда и везде. На краю ванны спиной к нему сидел Снейп — голый, если не считать полотенца на бёдрах, и ковырялся ватным диском где-то за плечом, пытаясь дотянуться до спины. А выглядела спина так, что всё внутри оборвалось: царапины, ссадины, следы ногтей, на лопатке расплывался синяк. Он молча отобрал у Снейпа вату и антисептик, усадив его на табурет — тот не стал спорить, только сверкнул глазами и уставился в зеркало. Гарри начал со спины, стараясь не давить, и чувствовал, как каменеют мышцы под его руками, хотя Снейп даже не морщился. Ни один из них не говорил ни слова, но это было не то молчание, которым Снейп обычно давал понять, что Гарри для него пустое место. Это было другое — тяжёлое и странное. Что с ним делать, он не знал, так что просто сосредоточился на спине, пытаясь не навоображать себе лишнего. Получалось хреново, потому что в отражении зеркала Снейп с невозмутимой физиономией задумчиво и оценивающе разглядывал его, не мигая. Обработав спину, Гарри обошёл его и присел на корточки, чтобы заняться ссадинами на запястьях, и в груди дёрнулось что-то горячее и злое. Вспомнилось, как распятый Снейп лежал на той кровати — пришлось сжать зубы, лишь бы не думать, потому что от мыслей хотелось вернуться и переломать уродам что-нибудь ещё. Последней была скула. Мокрую прядь Гарри осторожно убрал за порозовевшее ухо, пальцы скользнули по коже, тёплой, влажной, и Снейп вздрогнул. Не от боли. Гарри это понял, и Снейп понял, что он понял, но они оба сделали вид, что ничего не произошло. Закончив, Гарри собрал использованную вату, выбросил в корзину и вышел, потому что торчать в ванной дальше было уже странно. За коридором он упёрся в кухню, от которой захотелось плакать — столько хрома и чёрного камня на одну комнату со стальной плитой, на которой никто ни разу в жизни даже яичницу не пожарил, но навороченной кофемашиной, похоже, пользовались регулярно. Гарри щёлкнул чайником и пока тот закипал, полез по шкафчикам. В первом — бухло. Во втором — коллекционное французское бухло. В третьем — сюрприз, сука, — бухло с пузырьками для пидоров и девчонок, а рядом какие-то специи, от названий которых мозг закипал, как от тех учебников. И только в четвёртом он наконец нашёл, что искал: чай, дорогой кофе и фарфоровые чашки с бокалами. И вот в пять утра Гарри стоял на чужой кухне и, глядя на кружащиеся чаинки, ждал, пока заварится чай, горький, без сахара и без молока, потому что ни того ни другого у Снейпа не водилось, как не водилось в этой квартире вообще ничего живого, кроме книг и запаха. Руки ещё не остыли — стёсанные костяшки саднили, под ногтями запеклась кровь, и Гарри смотрел на них и не мог понять, чьи это руки, потому что три часа назад они ломали пальцы, а совсем недавно бинтовали чужие запястья. Самое поганое было то, что перед глазами стоял не Уилтшир с его воплями, а бледный Снейп с синяком на скуле, и то, как он вздрогнул, когда Гарри убрал ему прядь за ухо. Выудив что-то французское в пузатой бутылке, он плеснул в стакан, поставил на поднос рядом с чаем и стаканом воды и пошёл искать спальню, хотя его никто не просил и непонятно было, зачем он вообще это делает. Спальня была за следующей дверью — тёмное дерево, тяжёлые шторы, кровать размером с небольшую квартиру, и конечно, книги, куда без них — на столике, на комоде, стопкой на кресле, будто Снейп читал везде и всегда, даже во сне. Гарри поставил поднос на прикроватный столик и уже развернулся к двери, когда услышал шаги и обернулся. В дверях стоял Снейп в чёрном кимоно с вышитыми змеями, и выглядел так, словно его сейчас ветром сдует, хотя держался он прямо и смотрел всё тем же непроницаемым взглядом. — Мистер Поттер, в ванной свежие полотенца. Гостевая через коридор налево. Алкоголь в баре. Говорил он тускло, через силу: Гарри услышал усталость, настоящую, не напоказ, и на секунду из-за всегдашней наглухо закрытой брони разглядел смертельно уставшего мужика, который хотел только одного: чтобы от него наконец отъебались и оставили в одиночестве зализывать раны. На осунувшемся лице сквозь треснувшую маску впервые проступило то, что Снейп умело прятал — возраст. Сорок, может чуть меньше. Гарри смотрел и думал, что для такой жизни это, наверное, много. Снейп посторонился, давая ему пройти, Гарри вышел, и дверь за его спиной тихо закрылась, а он остался стоять посреди чужого коридора, с пустыми руками и непонятно чем внутри — не то злостью, не то чем-то похуже. Гарри добрёл до гостевой, стянул берцы и залез под душ — после такого можно было и на полу заснуть, лишь бы была горячая вода. Там он долго стоял, уперевшись лбом в стену. Вода текла по плечам, смывая эту пиздецовую ночь, забирая с собой чужую кровь с костяшек, а под ногтями осталось — он тёр, но не оттиралось. В Афгане он отмывался после каждого боя, и тоже не всегда получалось — не потому что кровь не сходила, а потому что руки помнили. Помнили хруст, помнили вибрацию кости через кулак, и никакая горячая вода этого не забирала. К херам. Потом разберётся. Главное, что Снейп за стеной, живой, и дверь заперта. Позже, упав на хрустящие, душистые простыни, Гарри уставился в потолок и начал думать, хотя лучше бы не думал. Теперь-то он понимал. Снейп с его мозгами и манерами был в этом мире таким же чужим, как и сам Гарри. Только Гарри стоял у стены незаметной тенью, а Снейпа выставляли напоказ, как дрессированную обезьянку — смотрите, он цитирует Вергилия в оригинале, рассуждает про квантовую физику и при этом ебётся так, что закачаешься. Они покупали не только его тело. Они покупали возможность поставить на колени человека умнее себя — вот что их заводило. И могли сломать его в любой момент, просто потому что захотелось, как сегодня ночью. В темноте Гарри лежал и думал о квартире, заполненной книгами и пустой от всего остального. О человеке с двумя дипломами, который по ночам раздевался для тех, кто платил. И о том, каково это — каждый день помнить, кем ты мог бы стать, и видеть, во что превратился. Сон не шёл, и Гарри перевернулся на бок, уставившись в стену. Пытался понять, что с ним происходит. В армии всё было проще — есть враги, есть свои, есть приказ. С девчонками тоже всё было понятно — встретились, потрахались, разбежались. Никаких заморочек. Если бы кто-то три месяца назад сказал, что его ждёт такое, Гарри бы с ноги выбил умнику челюсть и только потом спросил: «Какого хуя?». А тут… Тут всё полетело к чертям, потому что Гарри, который столько времени честно ебашил в Афгане и ни разу не задумывался, на кого у него стоит, вдруг обнаружил, что думает о мужике чаще, чем о еде, сне и собственном выживании вместе взятых. И не просто о мужике — о конкретном выёбистом мужике с хуёвым характером, который зарабатывал на жизнь тем, что трахался с чужими мужьями, знал наизусть мёртвых римлян и смотрел на Гарри, как сквозь грязное стекло. Нормальный человек давно бы забил. Нормальный человек нашёл бы себе девчонку, выпил пива и забыл. А Гарри ворочался на чужой койке, до сих пор чувствовал, как вздрогнула чужая кожа под его пальцами, и от этого в кишках скручивалось такое, что лучше бы не называть, потому что если назвать — станет по-настоящему страшно. Станет просто пиздец. Потому что он, Гарри, уже намертво увяз в этих чёрных глазах, бледной коже и умных мозгах, так что не выкарабкаться. Не теперь. Забить не получалось, свалить — тоже, а думать о Снейпе он не переставал ни на минуту — хоть режь — и всё время представлял, каково было бы проснуться рядом с ним не как после ночи с клиентом, а просто так. По-настоящему. Он зажмурился что есть силы, но перед глазами всё равно стояло лицо Снейпа в ванной — бледное, избитое, но несломленное. И его взгляд — Гарри видел такой у командиров, когда те решали, кому доверить спину в бою. Снейп его взвешивал. И, похоже, Гарри прошёл проверку, хотя сам Снейп и не был этому рад. За окном начинало светать. Где-то в глубине квартиры скрипнула половица — Снейп не спал. Гарри закрыл глаза, пытаясь унять колотящееся сердце. Что-то изменилось этой ночью. Что именно — он не знал, но чувствовал: обратно уже не отмотаешь. И точно знал, что уже не сможет просто стоять у стены и смотреть, как Снейпа лапают другие. Хоть убей, не сможет.​​​​​​​​​​​​​​​​