Северные боги

Чан Гэн шёл сквозь лес, не видя пути сквозь алую пелену безумия. Деревья мелькали смазанными пятнами, земля уходила из-под ног, мысли спутались в клубок жгучей ярости и боли. Он брёл, повинуясь одному инстинкту — найти, настигнуть, растерзать! На рассвете, у самой границы, в тумане мелькнул силуэт в дорожном плаще. Звериное чутье сработало раньше мысли. Кровь ударила в виски, губы непроизвольно оттянулись, обнажая острые клыки. Он бесшумной тенью рванулся вперёд с азартом хищника. Руки впились в плечи незнакомца, грубо развернули к себе, в ответ раздался звонкий вскрик. «Испугалась!», — с ликованием пронеслось в помутневшем сознании. Он пригвоздил свою добычу к холодной скале и с упоением вгляделся в испуганное лицо. — Надо же, барышня Чэнь! От судьбы не уйдёшь! Она застыла в ужасе. Перед ней был не Чан Гэн. Это было что-то чужое, натянувшее его кожу. От существа валом валила тяжёлая, почти осязаемая злоба. Казалось, он стал больше, массивнее, широкая грудь вздымалась в такт хриплому, звериному дыханию. Из тени спутанных тёмных прядей на неё смотрели не два, а четыре зрачка, окаймлённых кровавым огнём. — Нашлась, — его голос был низким, гортанным рычанием, в котором дрожала дикая, нечеловеческая радость. — Больше не сбежишь. Чэнь Цинсюй не дышала. Её клинок, выхваченный на автомате, лежал в паре метров, отброшенный одним взмахом. Теперь огромная ладонь с длинными, грязными ногтями обхватила её горло, прижимая к скале. Кончик ногтя вонзился в кожу у сонной артерии. Как врач, она с леденящей ясностью осознавала: одно неверное движение — и эти когти отнимут жизнь. — Веселились? — прошипел он, и дыхание, пахнущее кровью и дымом, колыхнуло её чёлку. — Когда притворялись, что принимаете меня, а сами тайком смеялись?.. А он? Цзы… Гу Юнь тоже смеялся, да? Это он всё придумал?! — Чан Гэн… — попыталась она выдавить звук, но пальцы на горле сжались. — Где он?! — рёв оглушил её, отозвавшись эхом в скалах. Он тряс её, как тряпичную куклу. — Говори, тварь! Я вырву правду! Из-под земли достану каждого! Я не посмотрю, девушка ты, лекарка или подруга! У меня нет друзей! И твой Шэнь И тебя не спасёт! Чэнь Цинсюй незаметно крутила пальцами браслет на запястье. На последней фразе что-то в ней надломилось. Виной тому удушье от руки на горле или нечто иное, но в её взгляде показалась влага. Голос девушки прозвучал бесцветно и низко, как у глубоко зрелой женщины: — Заткнись… и… послушай. Гу Юнь арестован… Шэнь И тоже. Тон её был как ушат ледяной воды. Даже в безумии Чан Гэн на миг замер. В алых глазах не было сочувствия, но промелькнула искра сознания. Давление на горло ослабло, он позволил говорить. Лекарка судорожно вдохнула, сжимая браслет. — Гу Юнь вернулся в столицу с отчётом… Их забрали одновременно. В Южных землях они вышли на дело с армейским обмундированием у бандитов. Там казнили офицеров. Но у этого дела… оказалось двойное дно. Она сглотнула и подняла взгляд на сгорбившегося над ней варвара. Только сейчас он почуял знакомый травянистый аромат от её одежд — шалфей, полынь, пион и что-то ещё – уникальный состав, что всегда его чуть успокаивал. Он медленно убрал руку с шеи, но всё ещё сжимал её плечи, будто боясь, что она растворится. — Ты не врёшь? — Нет. — Чэнь Цинсюй пристально смотрела ему в глаза. — Чан Гэн, ты решил, что мы издеваемся? Что Гу Юнь тебя бросил? По его лицу пробежала судорога. Ответ был красноречив. — Мы виделись с ним в Южных землях, — она говорила медленно, чтобы он разобрал каждое слово. — Гу Юнь замучил нас своей флейтой. Это ведь ты её подарил? Он не расставался с ней даже когда уезжал в столицу. Он… скучал по тебе. Никто не знал, что всё так обернётся. Прежде барышня Чэнь не лезла в любовные вопросы, ведь не была в этом сильна. Однако после встречи с Шэнь И, после почти случившейся помолвки, сближения и после горестного расставания что-то внутри неё изменилось. Скажи она прежде, что Гу Юнь скучает, и это прозвучало бы неуместно и натянуто. Однако теперь в её голосе была искренность. И Чан Гэн поверил. Жуткие двойные зрачки слились, но алый цвет глаз не исчез. Ярость отступила, и Чан Гэн осознал, насколько они с Чэнь Цинсюй сейчас схожи в своих страхах. — Цзыси… Правда схватили? Но почему? — Чан Гэн. – она снова надавила на имя, возвращая его к себе. – Подводные течения сильны. Но я пользуюсь связями и пытаюсь выяснить смысл этих арестов. Чан Гэн вновь задохнулся от злости, но теперь в этом слышалась беспомощность: — Выясняй сколько хочешь! А я пойду и спасу его от казни! — Казни?.. Подожди! Ни о какой смертной казни и речи нет! Лицо варвара застыло. Чэнь Цинсюй осторожно положила руку на его плечо. — Чан Гэн, выслушай. Гу Юнь уже не в первый раз в тюрьме. Случай серьёзный, но никто не помышляет его убивать. Чан Гэн уставился сквозь неё, покачнулся и внезапно обрушился всей тяжестью, упершись лбом ей в плечо. Граница между сном и явью расплывалась. Звучали ли слова о казни наяву или это был кошмар? А эти утешения — не мираж ли? — Это правда? — Правда. Поедем со мной. Я познакомлю тебя с одним человеком… Храм Ху Го был открыт круглые сутки, но глубокой ночью, перед утренней службой, в зале царила пустота. За окнами бушевала гроза, ветер выл и бил в стены, ненавидя царящий внутри покой. Но стены храма стояли неприступно. Здесь было тихо, воздух густел от запаха благовоний и успокоительного чая, окутывая сознание сонливой пеленой. Чан Гэн сидел на полу напротив молодого монаха. Беспокойные кудри варвара свисали с понурой головы, спутываясь на циновке. Рядом с некрупным, лысым служителем он выглядел дикарём, загнанным в угол. Кажется, этот монах в самом деле достиг нирваны, раз не прятался от ужаса рядом с Уэргу. Белое и прекрасное лицо Ляо Жаня было безмятежным, словно он привык принимать и не таких посетителей. На самом деле, так казалось лишь Чан Гэну. Про себя Ляо Жань думал: «Так вот он каков… ужас». Оказывается, прежние достижения по успокоению сердца были не больше, чем навык успокоиться при виде осы. Настоящее испытание настигло его сегодня. Ляо Жань налил «испытанию духа» чашечку чая и мягко подвинул вперёд. Чан Гэн послушно принял, не поднимая головы, и просто поднёс к носу, вдыхая пар. С тех пор как они вошли, тишина съела битый час. Вдруг тишину разрезал требовательный кошачий мяв. Абсолютно лысый, как и Ляо Жань, сфинкс возник из-за его спины, обвёл торчащим твёрдым хвостом рукав, оглядел с упрёком – и равнодушно прошёл мимо большого и страшного гостя. Ляо Жань принял мудрый кошачий упрёк: наконец он взял кисть и написал на бумаге: «Веришь ли ты в какого-либо бога?» Взгляд алых глаз был измождённым. Варвар напоминал пса, который весь день рвался с цепи и наконец выбился из сил. «Сейчас Великая Лян не выдержит удар извне…» – промелькнуло в его мыслях. Чан Гэн хрипло рассмеялся. — Я и есть бог. А вы лучше помолитесь своему. Ваши силы на исходе, а мой народ восстаёт из пепла. Что мешает мне сровнять с землёй вашу столицу и забрать его? Ляо Жань написал лишь два слова: «Гу Юнь». Затем перевернул лист и вывел следующее: «Ты веришь, что он позволит тебе навредить своему народу? Великий маршал пожертвует собой, но не отдаст народ Великой Лян на растерзание. Выбрав разрушение, ты убьёшь его. Телом или душой». Чан Гэн содрогнулся. Слова ударили глубоко в сердце. Он чувствовал себя не яростным богом, а потерянным ребёнком. Голова поникла ещё ниже. — Что же мне делать? — прозвучало глухо. «Мы, как и ты, желаем Гу Юню блага. Спасти его можно, только отвергнув разрушение. Расскажи мне о своём проклятии и позволь помочь». Удушающая паранойя впервые за долгое время отступила. Мир ещё не прогнил окончательно. У его Цзыси оставались союзники. Он был не один. Ху Гээр прокляла его на безумие и на то, что ни один близкий не увидит доброго конца. Её слова вцепились в душу, отдав её на съедение ненависти. Но ненависть, словно уроборос, пожирала в итоге саму себя. Что-то случилось в этом тихом зале. Он направил ярость на собственное проклятие, возненавидел его так сильно, что всепоглощающее желание уничтожить всё вокруг вдруг отхлынуло, обнажив израненную, усталую суть. Ляо Жань предложил Чан Гэну ночлег и пищу, пообещав помочь с ядом в крови. Перевоспитать взрослого варвара невозможно, но монах и не пытался: Чан Гэн сам выбрал подниматься до рассвета к службе, присутствовал рядом, пил кислый и невкусный успокоительный чай и не проявлял ни малейшей религиозной нетерпимости. Когда Чан Гэн помнил лишь жестокость, жить было легче. Мир прост и понятен, когда в нём есть лишь враги. Но испытав на себе чью-то искреннюю ласку, впустив в сердце любовь и разлуку, счастье и страдание, доверие и страх потерять – уже нельзя по-прежнему видеть лишь чёрное. Эта двойственность и ранящая живость мира были Чан Гэну острым ножом по сердцу. Ему было тяжело. Он имел огромную силу, но, к сожалению, разрушительную. Он был словно кровожадная буря. Зло растили в нём, как ядовитый цветок, никто не учил его, как поступать не из ненависти, а любви. Последнее требовало гораздо большей смелости, осторожности и трепета. Однако Чан Гэн искренне хотел научиться. И хотя он не ослаблял бдительности, но всё же рискнул довериться этому чужаку и поддаться его влиянию. Ляо Жань был умён. Он понимал: в отчаянии даже самый закостенелый в агрессии человек отдаст себя в руки первого встречного и позволит лепить себя как мягкую глину. Если уж это случилось и сам король ланов оказался на пороге храма Ху Го – это шанс. Политическая обстановка становилась всё напряжённее. В такие непростые для страны времена павильон Линъюань возникал из ниоткуда и брал всё в свои руки. — Когда вы привели Его Высочество в храм, я не на шутку испугался. Однако хочу вас поблагодарить, госпожа Чэнь, вы оказались куда смелее и дальновиднее. Прочитав это с языка жестов, Чэнь Цинсюй, даже в пустом здании в горах опасалась лишних ушей, отчего спросила тоже на жестах: — Вы так уверены, что он – Его Высочество? — Он лично поведал мне семейную историю. Он не знает, является ли сыном покойной императорской супруги или её сестры. И пусть он выбрал себе клеймо неблагородного отпрыска, однако даже гипотетического родства с кровью дракона нам сейчас должно быть достаточно. Если он согласен зваться Его Высочеством, да будет так. Чэнь Цинсюй одним взглядом спросила: “А он согласен?”. Ляо Жань спокойно кивнул. Чан Гэн провёл неделю в храме Ху Го, а затем, полный таинственной решимости, вернулся на – быть может, не настоящую? – родину. Шла пятая неделя заточения Гу Юня в темнице. Император Ли Фэн получил от короля ланов послание, которое озадачило весь двор. Тёплое приглашение поучаствовать в королевской охоте.