Секрет Ким Сынмина

Глава 3. Сынмин отвёз ребёнка к родителям ближе к вечеру. Дорога до дачного посёлка заняла почти два часа. Сначала через пробки, потом по пыльному просёлку, вдоль бесконечных полей. Сона всю дорогу болтала без умолку — про бабушкину собаку, про малину, про то, что она обязательно научит дядю Минхо рисовать солнышко, когда вернётся. Сынмин кивал, отвечал односложно и ловил себя на мысли, что впервые за несколько дней может хотя бы час-другой не ждать, что из угла выползет змея или что его повалят на кровать с очередным «надо повторить процесс». Родители встретили их у калитки. Мать тут же подхватила Сону на руки, расцеловала в обе щеки, заохала над тем, какая она бледненькая после больницы. Отец стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, но глаза его тепло улыбались. — На сколько, говоришь? — спросил он, когда Сынмин доставал из багажника сумку с вещами. — На неделю. Может, чуть меньше. — Что за дела? — По работе, — соврал Сынмин. — Не могу взять с собой. А она пусть у вас побудет, на воздухе. Соскучилась. Отец прищурился, явно понимая, что сын что-то недоговаривает, но не стал допытываться. Только хлопнул его по плечу и сказал: — Ладно. Пусть отдыхает. И ты себя береги. Выглядишь... уставшим. Сынмин усмехнулся про себя. «Уставший» — это было мягко сказано. Он чувствовал себя так, будто его пропустили через стиральную машину. Сона убежала в сад — искать клубнику и старую собаку. Сынмин постоял на крыльце, глядя на закат, и вдруг поймал себя на мысли, что ему тревожно. Он не хотел оставлять дочь. Но в то же время понимал: то, что будет происходить в их квартире ближайшие дни, не должно происходить при ней. Обратная дорога прошла в тишине. Он включил радио, но не слушал. Просто вёл машину и думал. О том, как его жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов от обычного похода в парк. Когда он поднялся на пятый этаж и открыл дверь квартиры, внутри было тихо. Подозрительно тихо. Слишком тихо. — Минхо? — позвал он, снимая обувь. Ответа не последовало. Сынмин прошёл в гостиную — пусто. Диван нетронут, подушки ровно сложены. На ковре всё ещё валялись фломастеры Соны и её альбом, раскрытый на рисунке, где были изображены две палочки-человечка и принцесса с белыми волосами. Сынмин заглянул в спальню — пусто. Кровать скомкана, одеяло свисает на пол, но Минхо там не было. Балконная дверь закрыта. Кухня пуста. Сынмин заглянул в детскую. Комната Соны была прибрана — игрушки в коробке, постель застелена, ночник-черепаха выключен. Никого. Он уже знал, где искать. Ванная. Опять. Дверь была приоткрыта, из щели пробивался мягкий, рассеянный свет. Сынмин толкнул створку и вошёл. Минхо сидел на полу. На холодном кафеле, скрестив босые ноги, в тех же чёрных боксерах и футболке, которые Сынмин дал ему утром. Его белые волосы были распущены, рассыпались по плечам и спине, закрывая лицо. Он не двигался. Просто сидел и смотрел, как из крана в ванну течёт вода. Тонкая струя лилась в белый эмалированный бок, разбивалась о дно, бурлила, уходила в слив. Наверное, он открыл кран сразу после ухода Сынмина и с тех пор не закрывал. Вода лилась уже несколько часов. В комнате было влажно, жарко, зеркало запотело, а воздух пропитался той особенной сыростью, какая бывает только в плохо проветриваемых ванных. Минхо смотрел на воду заворожённо, почти гипнотически, и его лицо было абсолютно расслабленным — не голодным, не холодным, не изучающим. Просто спокойным. Как у ребёнка, наблюдающего за муравьями. Сынмин подошёл, наклонился и перекрыл кран. Поток воды захлебнулся, стих, и в ванной стало тихо. Только капли ещё несколько секунд срывались с излива и звонко падали на дно ванны. Минхо моргнул. Медленно, как просыпаясь, повернул голову и посмотрел на Сынмина снизу вверх. — Что ты делаешь? — спросил Сынмин, скрестив руки на груди. — Вода денег стоит. Минхо ещё секунду смотрел на него, будто переваривая вопрос, а потом ответил — просто и без тени смущения: — Я скучал. Сынмин опешил. — Скучал? По кому? — По тебе, — Минхо перевёл взгляд на кран, из которого только что текла вода. — Ты уехал. Я остался. Я не знал, чем заняться. Вода напоминает тебя. Ты постоянно её включаешь. Ты моешь руки, моешь посуду, наливаешь чай, купаешь ребёнка, принимаешь ванну. Ты всё время с водой. Я подумал, что если я посижу здесь, рядом с ней, то будет... легче. Сынмин стоял, глядя на этого невозможного, бессмертного, древнего змея, который сидел на полу его ванной и смотрел, как течёт вода, потому что она напоминала ему о нём. У него не было слов. Совсем. — Ты... — начал он и осёкся. Потом выдохнул: — Ты мог включить телевизор. Или порисовать. Или поесть, в конце концов. — Я не умею включать телевизор, — ответил Минхо. — Рисовать без Соны скучно. А есть мне не нужно. Я сказал тебе: я могу долго обходиться без еды. Сынмин потёр переносицу. — А книгу? Книгу мог почитать? — Я не умею читать на вашем языке. Сынмин опустил руки и просто стоял, глядя на Минхо. На его бледное лицо, на мокрые от влажного воздуха волосы, на глаза, которые всё ещё смотрели на него с этим странным, щемящим выражением — смесью привязанности и растерянности. — Ладно, — сказал он наконец. — Вставай с пола. Холодный кафель, заболеешь. — Я не болею. — Вставай, я сказал. Минхо послушно поднялся. Его босые ноги бесшумно встали на кафель, и он оказался совсем близко — на расстоянии вдоха. — Ты долго ездил, — заметил он. — Я начал волноваться. — Пробки, — коротко ответил Сынмин. — Что такое пробки? — Потом объясню. Идём на кухню. Я голодный, а ты... ты просто посидишь со мной. Раз ты скучал. Минхо чуть улыбнулся — едва заметно, уголками губ. — Хорошо. Я посижу с тобой. Сынмин развернулся и пошёл на кухню. Минхо — следом, как всегда, на расстоянии полушага. Вечный хвостик. — И не вздумай больше открывать воду просто так, — бросил Сынмин через плечо. — За свет и воду я плачу из своего кармана. --- Сынмин ел рамен. Горячий, острый, дымящийся — он заварил его сразу, как только вошёл на кухню, потому что на полноценный ужин не осталось ни сил, ни желания. Пластиковая тарелка стояла прямо на журнальном столике, а сам он сидел на диване, поджав под себя одну ногу, и методично накручивал лапшу на палочки. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом специй и бульона. Минхо сидел напротив, на краю кресла. Он подался вперёд, уперев локти в колени, и смотрел на Сынмина с таким выражением, будто тот совершал какое-то священнодействие. Его тёмные глаза следили за каждым движением — как палочки захватывают скользкую лапшу, как Сынмин подносит её ко рту, как вдыхает пар, прежде чем отправить в рот. — Как вы едите это? — спросил он наконец. В голосе звучало искреннее недоумение. Сынмин перестал жевать, поднял бровь. Проглотил. — Обычно, — ответил он, пожав плечами. — Вкусно. — Вкусно, — повторил Минхо, пробуя слово на вкус. Он склонил голову набок, разглядывая содержимое тарелки. — Это пахнет... химией. И огнём. — Это приправа. Острая. — Острая? — Ну да. Жжёт язык. Но это приятно. Минхо перевёл взгляд с тарелки на лицо Сынмина. В его глазах читалось сомнение пополам с любопытством. — Зачем есть то, что жжёт язык? — Потому что это вкусно, — повторил Сынмин, как будто это всё объясняло. Он подцепил палочками ещё лапши, подул, отправил в рот и блаженно зажмурился. — Божественно. Особенно после долгого дня. Минхо смотрел на него, не моргая. Потом его взгляд упал на тарелку. На бульон, в котором плавали хлопья красного перца. На пар, поднимающийся спиралью. На лапшу, которая свисала с палочек. Сынмин заметил этот взгляд. Усмехнулся про себя. Протянул тарелку к змею. — Хочешь попробовать? Минхо качнул головой. Резко, почти испуганно. — Нет, — сказал он, выставляя ладонь. — Я не ем такое. — Почему? — Только мясо, — ответил он, и его голос прозвучал ниже, глубже. — Сырое. Тёплое. Иногда — рыбу. Иногда — яйца птиц. Но не... это. — Он кивнул на тарелку. — Это не еда. Это просто горячая вода с нитками. Сынмин замер с палочками на полпути ко рту. — Горячая вода с нитками? — переспросил он, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. — Ты только что назвал мой ужин горячей водой с нитками? — А разве это не так? — Минхо смотрел на него искренне. Без сарказма, без насмешки. Просто описывал то, что видел. Сынмин фыркнул. Потом засмеялся. — Сырое мясо, значит, — сказал он. — Где ты его брал? В лесу? — Да. Зайцы. Мыши. Иногда птицы. Сынмин замер, не донеся лапшу до рта. — Мыши? — Очень питательные, — серьёзно ответил Минхо. — Особенно в начале зимы, когда жир нагулян. — Фантастика, — пробормотал Сынмин, глядя в тарелку. — Просто фантастика. Он отставил тарелку в сторону, вытер рот салфеткой и посмотрел на Минхо. — Тебе нужно нормальное мясо, — сказал он. — Говядина. Курица. Свинина. Из супермаркета. Если ты собираешься жить здесь, ты не будешь охотиться на мышей. Даже не думай. Минхо прищурился. — Ты запрещаешь мне охотиться? — Абсолютно. — Но это моя природа. — Ты в моём доме, — Сынмин ткнул в него палочками для еды. — Здесь свои правила. Никаких мышей. Никакой охоты в радиусе пяти километров. Я куплю тебе мясо. Просто скажи, какое. Минхо замолчал. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто никто никогда не предлагал ему купить мясо. — Курица, — сказал он наконец. — Курица — это птица. Я люблю птиц. — Курица, — повторил Сынмин, запоминая. — Хорошо. Завтра куплю. Но готовить будешь сам. Я не повар. — Готовить? — переспросил Минхо. — Я не готовлю. — Что значит — не готовишь? — Я ем сырое. Я же сказал. Они уставились друг на друга. Сынмин — с открытым ртом. Минхо — с абсолютно спокойным лицом. — Ты хочешь сказать, что собираешься есть сырую курицу? — Ну да. Сынмин закрыл глаза. Медленно досчитал до трёх. Открыл глаза. — Ладно. Я пожарю тебе курицу. Но только завтра. Минхо чуть улыбнулся — едва заметно. --- После «ужина» — если можно было назвать ужином рамен из пластиковой тарелки и кусок хлеба, который Минхо жевал с видом дегустатора инопланетной кухни, — Сынмин направился в спальню. Он даже не успел взяться за дверную ручку. Минхо накинулся на него со спины — бесшумно, стремительно, как хищник, который весь вечер терпеливо ждал в засаде и наконец дождался. Прохладные руки обхватили его за талию, прижали к твёрдой груди. Горячее дыхание коснулось шеи. Сынмин дёрнулся, попытался вывернуться, но Минхо держал крепко. Слишком крепко. — Нет! — выпалил Сынмин, упираясь локтями в чужие рёбра. — У меня жопа болит после вчерашнего. И после позавчерашнего. И вообще — дай мне передохнуть хоть вечер! Ты зверь.. Но Минхо его не слушал. — Ты дал мне слово, — произнёс он низко, с той особенной, грудной интонацией, от которой у Сынмина почему-то всегда мурашки бежали по позвоночнику. — Так держи его. Он толкнул Сынмина вперёд — не грубо, но неумолимо. Тот споткнулся о порог спальни, сделал два нетвёрдых шага и рухнул на кровать. Матрас прогнулся под ним, принимая тело в знакомые, смятые простыни. Минхо не дал ему опомниться. Он повалил его на спину — одним движением, плавным и мощным, как змеиный бросок. Опустился сверху, упираясь коленями по обе стороны от бёдер Сынмина. Навис, опираясь на ладони. Белые волосы упали вперёд, занавесив лицо и создавая вокруг них двоих призрачный, серебристый шатёр. Сынмин смотрел на него снизу вверх. Сердце колотилось где-то в горле. В теле боролись два противоречивых чувства: инстинктивное желание оттолкнуть и что-то другое — тёмное, предательское, уже привычное. Его тело, даже ноющее от боли, даже растянутое и измученное, всё равно откликалось на близость этого существа. — Ты вообще знаешь слово «отдых»? — простонал он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Знаю, — ответил Минхо, наклоняясь ниже. Его губы почти коснулись губ Сынмина. — Но оно не для нас. Пока не для нас. Сынмин смотрел на лицо змея и заметил это. Что-то на лице Минхо, возле виска. У самой линии роста волос. Маленькое пятнышко, которого раньше не было. Оно блеснуло в свете ночника — перламутровым, серебристым отливом. Сынмин прищурился, пытаясь сфокусироваться в полумраке. Потом поднял руку и провёл пальцами по виску змея. — Что это? Минхо приподнял бровь. Его движение замедлилось, он замер, позволяя пальцам Сынмина исследовать свою кожу. А потом его собственная рука поднялась и коснулась того же места. Чешуя. Мелкая, гладкая, прохладная чешуя. Она проступала сквозь человеческую кожу, как островки льда на весенней реке. Несколько крошечных пластинок — всего лишь пятнышко размером с ноготь, — но они были там. На его лице. На виске. Там, где кожа должна быть гладкой. Минхо потрогал их. Его лицо изменилось — из спокойного и сосредоточенного оно стало испуганным. По-настоящему испуганным. Глаза расширились, вертикальные зрачки сузились в тонкие нити. Он отдёрнул руку от лица, будто обжёгся. А потом резко вскочил на ноги. Одним движением — быстрым, почти паническим. Отпрыгнул от кровати, как от огня. Встал посреди спальни, тяжело дыша, прижимая ладонь к виску — туда, где проступила чешуя. — Минхо? — Сынмин приподнялся на локтях. — Что происходит? Змей не ответил. Он попятился к двери, не отрывая руки от лица. Его глаза метались по комнате — не как у хищника, а как у загнанного зверя. — Не смотри на меня, — выдохнул он. — Минхо? — Сынмин приподнялся на локтях. — Что случилось? Змей не ответил. Он прошёл по коридору — не бегом, но очень быстро, почти бесшумно. Его босые ноги мелькнули в полоске света из гостиной. Дверь ванной открылась и закрылась. Щёлкнул замок. Сынмин поднялся с кровати. Подошёл к ванной. Дверь была заперта. Изнутри не доносилось ни звука — ни воды, ни движения, ни дыхания. Как будто там вообще никого не было. — Минхо, — позвал он, прижимаясь ладонью к двери. — Что с тобой? Тишина. Долгая, напряжённая тишина. А потом голос Минхо — ровный, спокойный, почти безжизненный: — Всё в порядке. — Ничего не в порядке. Ты только что выбежал из спальни, как будто тебя током ударило. И у тебя на виске чешуя. Что происходит? — Ничего. Просто... — пауза. Сынмин слышал, как он дышит — медленно, размеренно, будто специально контролирует каждый вдох. — Просто мне нужно побыть одному. Немного. — Минхо... — Всё в порядке, Сынмин-а. Правда. Голос звучал спокойно. Слишком спокойно. Так спокойно, что это пугало больше, чем любое шипение. --- Утром дверь захлопнулась. Квартира опустела. Сынмин ушёл на работу. А потом в ванной началось настоящее. Минхо не спал всю ночь. Он сидел на холодном кафеле, прижимаясь спиной к бортику ванны, и чувствовал, как его тело меняется. Это началось с виска — того самого пятнышка, которое заметил Сынмин. Чешуя расползалась медленно, неумолимо, как иней по стеклу. От виска к щеке. От щеки к шее. От шеи к плечам, к груди, к животу, к бёдрам. Крошечные серебристо-белые пластинки проступали сквозь человеческую кожу, и это было... странно. Не больно. Но странно. К утру, когда Сынмин хлопнул входной дверью, чешуя покрывала уже почти всё тело. Минхо стащил с себя футболку и боксеры — ткань мешала, тёрла, раздражала. Он стоял посреди ванной, обнажённый, бледный, и смотрел на свои руки. На тыльной стороне ладоней чешуя уже легла ровным узором, как кольчуга. На предплечьях — отдельными островками. На бёдрах — сплошным слоем, гладким и прохладным. Это была линька. Он знал это чувство. Последний раз оно приходило к нему больше десяти лет назад, и тогда он провёл две недели в глубокой пещере у горного озера, свернувшись кольцами во влажной темноте. Теперь вместо пещеры была квартира на пятом этаже панельной многоэтажки, вместо горного озера — старая чугунная ванна, а вместо вековой тишины — приглушённый шум города за стеной. Но суть оставалась той же. Линька означала взросление. Обновление. Переход на новую ступень. Его тело сбрасывало старую кожу, чтобы освободить место для новой — более сильной, более гибкой, более... зрелой. Для наги это было священным процессом. Когда-то, в древние времена, его предки проводили ритуалы, уходили в храмы, пели гимны луне. Теперь он просто заперся в ванной и включил воду. Он залез в ванну. Медленно, осторожно, держась за бортик. Чугунное дно холодило даже его прохладную кожу. Он вытянулся во весь рост — высокий, бледный, с проступающей чешуёй по всему телу. А потом включил воду. Кран зашумел, и тёплая вода хлынула в ванну, заструилась по его ногам, по бёдрам, по животу. Он лежал неподвижно, позволяя потоку омывать себя, и чувствовал, как старая кожа начинает отслаиваться. Когда происходит линька, змеи находятся ближе к воде. Влага размягчает старый слой, помогает ему отделиться, делает процесс менее болезненным. Вода текла по телу змея — тёплая, мягкая, обволакивающая. Она стекала в трубопровод, унося с собой крошечные частицы старой кожи, невидимые глазу чешуйки, остатки того, чем он был раньше. Было не больно. Терпимо. Скорее — некомфортно. Как если бы с него медленно снимали очень тесный костюм, который он носил слишком долго и от которого тело уже устало. Чешуя проступала всё гуще. Теперь она покрывала даже лицо — не сплошным слоем, а изящным узором, расходящимся от висков к скулам. Глаза изменились: вертикальные зрачки расширились, заняв почти всю радужку. Кожа натянулась, стала сухой и ломкой по краям. Минхо закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И превратился в змею окончательно. Это произошло не сразу — тело менялось постепенно, плавно, как вода принимает форму сосуда. Ноги слились вместе, вытянулись, покрылись чешуёй. Руки втянулись в туловище. Позвоночник удлинился, стал гибким, текучим. Челюсть изменилась, клыки выдвинулись, язык раздвоился и задрожал в воздухе, пробуя вкус влажного пара. Через минуту в ванне лежала уже не человек. Белая змея. Крупная — около двух метров в длину, — с молочно-серебристой чешуёй, которая переливалась в свете лампы, как лунный камень. Минхо свернулся кольцами в тёплой воде, положил голову на бортик и замерл, прикрыв глаза. Старая кожа начала отходить почти сразу. Сначала у головы — тонкая, полупрозрачная плёнка зашевелилась, отслоилась от новой чешуи и начала сползать. Змей тёрся головой о край ванны, помогая процессу. Медленно, терпеливо, не торопясь. Плёнка отходила кусками — сначала с головы, потом с шеи, потом с туловища. Старая кожа сползала, как чулок, выворачиваясь наизнанку, обнажая под собой новую — яркую, блестящую, идеально гладкую. Это было красиво. И жутко. И совершенно естественно. Вода всё текла — Минхо не выключал её, тёплый поток струился по его змеиному телу, унося остатки старой кожи в слив. В ванной стоял влажный, густой запах — мускус, хвоя, что-то древнее, как лесная земля после дождя. Зеркало запотело полностью, превратившись в матовый белый прямоугольник. Кафель на стенах покрылся каплями конденсата. Процесс продолжался. Старая кожа сползала всё дальше. Вода текла. Город за окном жил своей жизнью. А в маленькой ванной на пятом этаже древнее существо перерождалось — медленно, терпеливо, неумолимо. И когда всё закончится, оно выйдет оттуда другим. Обновлённым. Готовым к тому, что будет дальше. --- Сынмин пришёл только в шесть вечера. День в офисе долгим и жарким. Солнце палило нещадно, миниторы нагревались так, что отключались. Сынмин работал на автомате, отвечал на звонки подрядчиков, подписывал документы. Но мысли его всё время возвращались домой. Он вошёл в квартиру, и внутри было тихо. Очень тихо. Так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран. Свет нигде не горел. Квартира встретила его темнотой, сыростью и странным, незнакомым запахом — мускус, хвоя, что-то древнее, как лесная подстилка после дождя. Всё было на своих местах, но что-то было не так. Он прошёл вглубь квартиры — и услышал звук льющейся воды. Тихий, монотонный, непрерывный. Как будто кран в ванной был открыт уже много часов. Сердце ёкнуло. Сынмин сорвался с места. — Минхо! — крикнул он, подбегая к двери ванной. — Ты там? Тишина. Только вода шумела за дверью — журчала, струилась, наполняла ванну и уходила в слив. Он постучал. Костяшками пальцев, громко, три раза. Тишина. — Минхо! — он постучал снова, уже ладонью. Звук отразился от пустого коридора и затих. Никакого ответа. Ни движения. Ни голоса. Внутри похолодело. Он прижался лбом к двери, пытаясь услышать хоть что-то — дыхание, плеск, скрип. Ничего. Только вода. Бесконечная, монотонная вода. — С тобой всё хорошо? — его голос дрогнул. — Пожалуйста, ответь. Минхо! Пожалуйста! Тишина. И тогда он начал выбивать дверь. С первого удара она не поддалась — старая, но крепкая, из советского ещё ДСП. Со второго — что-то хрустнуло в замке. С третьего — замок сдался, и дверь распахнулась, ударившись о стену. В ванной было темно. Только слабый свет из коридора падал на мокрый кафель. Пар окутал его лицо — влажный, тёплый, густой. Он нашарил выключатель на стене, щёлкнул — и лампа под потолком зажглась, залив маленькую комнату резким, холодным светом. Сынмин замер. На полу, прямо у его ног, лежала старая кожа змеи. Длинная — больше метра в длину, — полупрозрачная, сморщенная, вывернутая наизнанку. Она лежала, как сброшенный чулок, повторяя очертания тела, которого больше не было. Белая, с серебристым отливом, местами порванная, она тянулась от двери до бортика ванны и заканчивалась у самого края воды. А в ванной лежал он. Но только не маленькая змейка, как в тот раз в парке. Не изящная белая змея, которую Сона назвала «беленькой». Это была огромная змея — двухметровая, толщиной его бедра, с мощными кольцами, которые заполняли всю ванну и свешивались через край. Её чешуя переливалась в свете лампы — белая, молочная, с перламутровым блеском, а по спине тянулся едва заметный узор, похожий на древние письмена. Она лежала неподвижно, погружённая в тёплую воду, и только голова покоилась на бортике — большая, с изящными очертаниями, с тёмными глазами, прикрытыми тонкой, полупрозрачной плёнкой. Сынмин запаниковал. Он не знал, что делать. Он не знал, нормально ли это. Он не знал, жива ли змея вообще. Его сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, в голове билась одна мысль: «Я убил его. Я оставил его одного, и он умер. Или я сейчас сделаю что-то не так, и он умрёт». Он сделал шаг вперёд. Половицы скрипнули. Змей открыл глаза. Тёмные, глубокие, с вертикальным зрачком. Они уставились на Сынмина — не зло, не голодно, но с выражением, которого Ким никогда раньше не видел. Усталость. И лёгкое, едва заметное недовольство. А потом тело змеи пошло рябью. Чешуя втянулась, кольца распрямились, кости задвигались под кожей, меняя форму. Но процесс шёл медленно — слишком медленно. Сил не было. Через полминуты перед Сынмином лежал уже не совсем змей и не совсем человек. Минхо — наполовину превращённый. Торс человеческий, бледный, мокрый, с остатками чешуи на плечах и предплечьях. Ниже пояса — змеиный хвост, всё ещё покрытый старой, не сошедшей до конца кожей. Лицо — человеческое, но с чешуйками на висках и вертикальными зрачками, которые не желали сужаться. Волосы мокрые, прилипшие к щекам и спине. Он выглядел измученным. Выжатым. Опустошённым. — Я... — его голос был хриплым, слабым, едва слышным. — Я же попросил... не входить. Он откинул голову на бортик ванны и закрыл глаза, тяжело дыша. Его грудь вздымалась и опускалась, на рёбрах проступала чешуя — то исчезая, то появляясь снова, будто тело не могло решить, в какой форме ему быть. Сынмин стоял над ним, всё ещё не в силах пошевелиться. Старая кожа на полу. Двухметровая змея в его ванне. Полупревращённое существо, которое смотрело на него уставшими, недовольными, но живыми глазами. Он не знал, что нельзя беспокоить змей, когда они сбрасывают кожу. Он не знал, что линька требует покоя, тишины, темноты и влаги. Он не знал, что процесс, который длится дни, нельзя прерывать. Он не знал ничего. — Прости, — выдохнул он. — Я думал, ты... Я испугался. Минхо приоткрыл один глаз. В нём читалось не злость, не обида — только бесконечная, вселенская усталость. — Ты всегда пугаешься, — прошептал он. — И всегда лезешь. Даже когда просят не лезть. Это твоя человеческая черта. Очень... раздражающая. — Я жив, — продолжал Минхо. — Но теперь мне нужно начинать всё заново. Ты прервал линьку на середине. Я не могу ни завершить превращение в змею, ни вернуться в человеческую форму. Я застрял. Сынмин медленно опустился на корточки прямо на мокрый кафель. Вода, перелившаяся через край ванны, намочила его брюки, но он даже не заметил. Он смотрел на Минхо — на это странное, измученное, полупревращённое существо, которое лежало перед ним в старой чугунной ванне. Человеческий торс, змеиный хвост, обрывки старой кожи, свисающие лохмотьями. Усталые, тёмные глаза с вертикальными зрачками. Мокрые белые волосы, прилипшие к щекам и плечам. — Я помогу, — сказал он тихо. — Скажи, что нужно. Воды? Еды? Может, свет выключить? Минхо приоткрыл глаза. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было что-то, чего Сынмин не мог расшифровать, — не голод, не благодарность, а что-то глубже. Что-то, от чего по спине побежали мурашки. — Мне нужен ты, — сказал Минхо. Сынмин перестал дышать. Буквально. Воздух застрял в лёгких, сердце пропустило удар, пальцы, лежавшие на бортике ванны, сжались до побелевших костяшек. В ванной повисла тишина — только вода журчала, стекая в слив, да где-то в старых трубах гудел стояк. — Что? — выдохнул он наконец. — Ты слышал, — сказал Минхо ровно. — Мне нужен ты. Он попытался приподняться, опираясь на локти, но силы оставили его. Тело дрожало от напряжения, чешуя на хвосте то проступала ярче, то бледнела. Он снова опустился в воду, прикрыв глаза. — Линька требует энергии, — продолжил он тихо. — Много энергии. Я готовился, я накапливал силы, но ты прервал процесс на середине. Теперь я не могу завершить его сам. Мне нужен внешний источник. Твоё тепло. Твоя... близость. Сынмин молчал. Его лицо застыло, плечи напряглись. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, хотя уже начинал догадываться. — То же, что и всегда, — Минхо открыл глаза и посмотрел прямо на него. — Мне нужно твоё тело. Твоя энергия. Это ускорит линьку. Даст мне силы завершить превращение. Иначе я застряну в этой форме надолго. Может, на недели. Может, на месяцы. Я не знаю. Такого со мной не случалось... никогда. Сынмин медленно выпрямился. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Он смотрел на Минхо — на его измученное, бледное лицо, на дрожащие руки, на хвост, покрытый клочьями старой кожи. Змей не врал. Он никогда не врал. И сейчас он не требовал, не приказывал — он просил. Он был уязвим. По-настоящему уязвим. И от этого становилось ещё страшнее. — Ты предлагаешь мне... прямо сейчас? Здесь? В ванной? — Да. Твоё тепло, твоя близость, твой запах — это то, что нужно моему телу, чтобы закончить процесс. Ты мой носитель, Сынмин-а. Моё тело знает тебя. Оно откликается на тебя. Только на тебя. Сынмин зажмурился. В голове проносились обрывки мыслей. Он только что сломал дверь. Он паниковал, думая, что змей умер. А теперь этот самый змей лежит в ванне, наполовину в чешуе, и говорит: «Мне нужен ты». — Ты сумасшедший, — прошептал он беззлобно. — Возможно, — согласился Минхо. Сынмин открыл глаза. Посмотрел на него. На этого невозможного, бессмертного, невыносимого змея, который перевернул его жизнь с ног на голову. — Что именно мне нужно сделать? Минхо чуть склонил голову набок, и на его губах мелькнула тень улыбки — слабая, усталая, но всё равно узнаваемая. — Для начала — залезь в ванну. Вода тёплая. Ты не замёрзнешь. Сынмин выдохнул. Медленно, тяжело, обречённо. Сынмин потянулся снимать штаны вместе с боксерами. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от осознания того, что он собирался сделать. Мокрая ткань с трудом поддавалась, липла к ногам. Он стянул штаны до щиколоток, потом перешагнул через них, оставив мокрой кучей на кафеле. Следом полетели боксеры. Он остался в одной футболке. Холодный воздух ванной тут же коснулся обнажённой кожи. Он поёжился, схватился за край футболки и начал тянуть её вверх. Ткань уже намокла от пара и брызг, прилипла к плечам. Он завозился, запутавшись в рукавах. И не успел. Минхо схватил его за запястье и рванул на себя — резко, нетерпеливо, с той голодной, звериной силой, которую Сынмин уже успел узнать за эти дни. Ванна была скользкой, вода плеснула через край, и Сынмин рухнул прямо на змея. Футболка тут же намокла окончательно. Ткань прилипла к спине, облепила плечи, стала полупрозрачной и тяжёлой. Сынмин почувствовал, как прохладная грудь Минхо прижимается к его спине — гладкая кожа, кое-где ещё покрытая чешуйками, которые царапали, но не больно. Руки змея обхватили его за талию, притягивая ближе, вжимая в себя. Он оказался прижат спиной к груди Минхо. Его ноги свесились по обе стороны от змеиного хвоста, колени упирались в скользкие бортики ванны. Вода доходила до груди, плескалась, переливалась через край. Пар клубился под потолком, заполняя лёгкие влажным, густым воздухом. Минхо расставил его ноги. Широко. Без стеснения, без колебаний. Прохладные ладони легли на внутреннюю сторону бёдер и развели их в стороны, открывая доступ. — С... стой! — выдохнул Сынмин, вцепляясь пальцами в бортик ванны. — Я же не подготовлен! Минхо не ответил. Сынмин почувствовал, как что-то скользкое и гибкое коснулось его входа. Не пальцы. Не член. Что-то другое — длинное, гладкое, сужающееся к кончику. Хвост. Змеиный хвост. Кончик хвоста, тонкий и проворный, надавил на сжатое кольцо мышц. Медленно, но уверенно начал проталкиваться внутрь. Он был прохладным, влажным от воды, скользким. Сынмин застонал и выгнулся в спине, упираясь затылком в плечо Минхо. Его пальцы вцепились в бортик ванны до побелевших костяшек, а из горла вырвался сдавленный, полный паники и удовольствия стон. — А-а... Что ты делаешь?.. — Мы не занимались сексом всего лишь один день, — прошептал Минхо ему в ухо. Его голос был низким, хриплым, с той особенной интонацией, от которой у Сынмина всегда подкашивались ноги. — А ты уже узкий. Такой тугой. Я должен снова растянуть тебя. Кончик хвоста двигался внутри — осторожно, медленно, изучающе. Он был тоньше, чем член Минхо, но длиннее. Гораздо длиннее. Он извивался, проталкиваясь глубже, находя какие-то точки, о существовании которых Сынмин даже не подозревал. Каждое движение отдавалось волной дрожи по всему телу. Хвост продвинулся глубже, изогнулся внутри под немыслимым углом, и Сынмин вскрикнул — громко, отчаянно, уже не сдерживаясь. Вода плеснула через край, когда он дёрнулся. Футболка прилипла к груди, обрисовывая каждый изгиб, каждый напряжённый мускул. — Тише, — прошептал Минхо, покрывая поцелуями его шею, плечо, мокрую ткань футболки. — Расслабься. Прими мой хвост. Он подготовит тебя. Сделает мягким. Готовым. Сынмин застонал, закрывая глаза. Хвост внутри двигался — плавно, ритмично, растягивая стенки, заполняя собой. Это было странно. Чуждо. Но почему-то... приятно. Совсем не так, как в первые разы. Его тело уже знало этот ритм. Уже помнило эту прохладу. Уже откликалось. — Вот так, — выдохнул Минхо. — Ты уже лучше. Уже принимаешь. Уже хочешь. Я чувствую. Его ладонь скользнула вниз, в воду, и сомкнулась вокруг возбуждённой плоти Сынмина. Прохладные пальцы задвигались в такт хвосту — двойная стимуляция, сводящая с ума. — А теперь, — прошептал Минхо, — когда ты готов... я войду. Хвост медленно вышел — с влажным, неприличным звуком, оставив после себя пустоту и странное, ноющее желание снова быть заполненным. А потом Сынмин почувствовал другое прикосновение. Знакомое. Твёрдое. Горячее, несмотря на змеиную природу. Минхо вошёл в него — медленно, плавно, по сантиметру, давая телу привыкнуть. Вода сделала скольжение мягче, чем обычно: тёплая, обволакивающая, Сынмин застонал, откидывая голову на плечо змея, и позволил себе просто чувствовать. Наполненность. Растяжение. Но что-то было не так. Он чувствовал бедром ещё что-то. Твёрдое. Горячее. Оно прижималось к его коже сбоку, пульсировало, двигалось в такт первому члену. Сынмин попытался сосредоточиться на ощущениях, но Минхо не дал — его бёдра задвигались быстрее, одна рука держала за талию, другая расставляла ноги шире. Он держался за бортики ванны, пока змей двигался в нём. Пальцы скользили по мокрому чугуну, вода переливалась через край, заливая кафель. Сынмин запрокинул голову на его плечо и стонал — громко, не сдерживаясь, уже не думая о соседях за стеной. Вода делала скольжения мягче, каждое движение члена внутри отдавалось волной удовольствия, смешанной с тянущей, ноющей болью от растяжения. А потом почувствовал снова. Что-то начало входить в него. Не член Минхо — тот уже был внутри, глубоко, до основания. Что-то другое. Оно прижалось к растянутому входу и начало давить — мягко, но настойчиво. Горячее. Твёрдое. Точно такое же, как первое. Сынмин замер. Мозг отказывался верить ощущениям. — Стой, — выдохнул он, хватая Минхо за бедро. — Что это? Минхо остановился. Замер внутри, перестав двигаться. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, но он остановился. Как всегда, когда Сынмин просил. Сынмин посмотрел вниз — сквозь мутную воду, сквозь пар, сквозь дрожащие блики света на поверхности. Его глаза расширились. — Ч... что? Там был второй член. Точно такой же, как первый, — бледный, гладкий, с перламутровым отливом. Он поднимался из основания хвоста, там, где чешуя переходила в гладкую человеческую кожу, и сейчас он прижимался к входу, туда, где первый член уже растянул его до предела. Минхо собирался вставить его тоже. Оба. Одновременно. Сынмин начал опираться на руку, пытаясь приподняться, отстраниться. — Нет, — выдохнул он. — Что ты делаешь. Стой. Минхо схватил его — крепко, обеими руками. Одна легла на талию, вторая поперёк груди, прижимая к себе. — Не дёргайся, — сказал он низко, с хрипотцой. — Ты порвёшь меня! — Сынмин всё ещё пытался вырваться, но силы были неравны. Он был прижат к скользкой, прохладной груди Минхо, его бёдра были широко разведены, а хвост держал его за ноги, не давая свести колени. — Не порву, — прошептал Минхо ему в ухо. Его голос был низким, успокаивающим, почти гипнотическим. — Ты уже принял одного. Ты растянут. Ты готов. Второй войдёт легко. Ты даже не заметишь. — Легко?! — Сынмин нервно рассмеялся. — Там с трудом один помещается! — Помещается, — возразил Минхо, чуть двигая бёдрами. Первый член скользнул внутри, и Сынмин застонал, хватаясь за бортик. — Ты принимаешь меня полностью. До конца. Там есть место. Я чувствую. Второй член надавил сильнее. Головка прижалась к краю, где первый уже растянул вход. Сынмин зажмурился, чувствуя, как давление нарастает. Это было невозможно. Анатомически невозможно. Но Минхо был наги, а не человеком, и его тело не подчинялось человеческим законам. Его рука скользнула вниз, под воду, и сомкнулась вокруг члена Сынмина. Прохладные пальцы задвигались, отвлекая, даря удовольствие. — Расслабься, — выдохнул он. — Доверься мне. Головка второго члена прижалась к растянутому входу и начала давить. Медленно, неумолимо, миллиметр за миллиметром. Кожа натянулась до предела — Сынмин чувствовал, как его тело сопротивляется, как мышцы сжимаются в спазме, пытаясь вытолкнуть чужака. Но Минхо не останавливался. Сынмин зашипел сквозь стиснутые зубы. Не от удовольствия — от боли. От невыносимого, обжигающего растяжения, которое нарастало с каждой секундой. Ему казалось, что его разрывают изнутри. Что кожа вокруг входа трескается, как пересохшая резина. Что ещё немного — и он просто лопнет. Головка вошла на пару миллиметров. Сынмин закричал. Громко. Отчаянно. По-настоящему. Его крик заметался между кафельных стен, отразился от запотевшего зеркала, утонул в шуме льющейся воды. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в бортик ванны с такой силой, что ногти побелели. Но Минхо продолжал вталкивать член. Медленно. Плавно. Неумолимо. Как змея заглатывает добычу — терпеливо, не торопясь, зная, что сопротивление бесполезно. Его прохладные руки держали Сынмина за бёдра, не давая ни отстраниться, ни изменить угол. Хвост обвивал ноги, фиксируя в одном положении. Первый член, всё ещё внутри, пульсировал и двигался в такт второму, создавая двойное давление. Боль нарастала. Сынмин чувствовал, как его плоть раздвигается шире, чем когда-либо. Шире, чем должно быть возможно. Каждый миллиметр давался с трудом — тело кричало, сопротивлялось, сжималось. На глазах выступили слёзы. Он кусал губы до крови, пытаясь сдержать крик, но не мог. Он схватился за руку Минхо. Вцепился мёртвой хваткой, ногтями впиваясь в прохладную кожу. — Больно, — выдохнул он сдавленно, сквозь зубы. — Остановись. Его голос дрожал. Глаза, полные слёз, смотрели на Минхо снизу вверх — через плечо, через мокрые, прилипшие к лицу волосы. — Пожалуйста, Минхо. Больно. Я не могу. Остановись. Змей замер. Полностью замер. Его тело напряглось, мышцы на руках вздулись, дыхание стало частым и хриплым. Но он остановился. Второй член замер на месте, войдя лишь на пару жалких миллиметров, и больше не двигался. В ванной повисла тишина. Только вода журчала. Только их дыхание — рваное, сбитое, синхронное — нарушало покой. — Ты сказал «остановись», — произнёс Минхо глухо. — Я остановился. Сынмин тяжело дышал, хватая ртом влажный воздух. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с водой и потом. Он чувствовал, как второй член всё ещё прижимается ко входу — всего лишь головкой, но этого было достаточно, чтобы боль пульсировала в каждой клетке. — Я не могу, — прошептал он. — Это... слишком. Ты порвёшь меня. Правда порвёшь. Минхо медленно опустил голову на плечо Сынмина. Его прохладные губы коснулись мокрой шеи. — Ты уже принимаешь меня, — сказал он тихо. — Я чувствую. Твоё тело поддаётся. Просто медленно. Просто непривычно. Но оно открывается. — Мне кажется, что я сейчас лопну. — Не лопнешь. Ты крепче, чем думаешь. Минхо повернул голову парня к себе. Осторожно, но настойчиво — прохладные пальцы легли на подбородок, заставляя встретиться взглядом. Тёмные, нечеловеческие глаза смотрели прямо в душу. А потом он поцеловал. Это был не тот поцелуй, что раньше — не требовательный, не грубый. Мягкий. Почти нежный. Прохладные губы накрыли горячие, и Сынмин почувствовал, как змеиный язык скользнул внутрь — длинный, гибкий, раздвоенный на конце. Он обвил его собственный язык, как змея обвивает ветку, и что-то брызнуло в рот. Тонкая струйка холодной, горьковатой жидкости — той самой, которую он уже пробовал однажды. Яд. Сынмин резко отстранился. Тело среагировало быстрее разума — он дёрнулся назад, закашлялся, сплёвывая горькую слюну в воду. Вкус остался на языке — терпкий, травянистый, с металлическим послевкусием. — Ты... ты опять... — он не договорил. Внутри уже разливалось знакомое тепло. От горла вниз, по груди, по животу, по конечностям. Мышцы, напряжённые до предела, начали расслабляться. Пальцы, вцепившиеся в бортик ванны, разжались. Дыхание выровнялось, стало глубже, медленнее. Боль, пульсирующая в растянутом входе, притупилась, отошла на второй план, сменилась тупой, ноющей, почти приятной наполненностью. — Так нужно, — прошептал Минхо, целуя его в плечо. — Чтобы ты не мучился. Чтобы тело приняло. Минхо начал снова входить. Теперь оба члена двигались внутри — первый, уже глубоко погружённый, подался назад, а второй, лишь наполовину вошедший, скользнул глубже. Медленно. По миллиметру. Растягивая парня до предела. Сынмин чувствовал всё. Яд не отключил ощущения — он только смягчил их, сделал терпимыми, почти приятными. Растяжение всё ещё было колоссальным, но теперь оно ощущалось иначе. Как горячая волна, расходящаяся от точки проникновения по всему телу. Как давление, которое не ломает, а заполняет. Он чувствовал каждый изгиб, каждую вену, каждую пульсацию двух членов внутри себя. И это было... невыносимо. И прекрасно. Одновременно. Член вошёл на половину. Минхо замер, тяжело дыша. Его прохладный лоб прижался к плечу Сынмина, белые волосы защекотали мокрую кожу. Из горла вырвался низкий, грудной стон. — Как же хорошо, — выдохнул он. — Ты такой тугой. Такой горячий. Твоё тело... оно идеально. Я чувствую, как ты сжимаешь меня. Как будто создан для этого. Его рука скользнула по животу Сынмина — туда, где под кожей угадывалось движение двух членов. Он надавил ладонью, и Сынмин застонал, чувствуя, как его распирает изнутри. — Ты чувствуешь? — прошептал Минхо. — Как глубоко я в тебе. Как твоё тело принимает сразу два. Это невероятно. Ты невероятный. Сынмин не ответил. Он был в полусознании. Всё плыло — стены, свет, вода, собственное тело. Яд сделал своё дело: он расслабил мышцы, притупил боль, но вместе с тем забрал и ясность мыслей. Реальность размылась, превратилась в череду ощущений — тепло воды, прохлада змеиной кожи, давление внутри, голос Минхо, его губы на шее, его руки на животе. Он чувствовал, как оба члена движутся в нём — медленно, ритмично, то расходясь, то сходясь вместе. Это было похоже на танец. На странный, древний, нечеловеческий танец, в котором у него не было роли — только принимать. Только чувствовать. Только плыть по течению. — Я... я больше не могу... — прошептал он, сам не зная, что говорит. — Можешь, — голос Минхо звучал откуда-то издалека, хотя его губы были у самого уха. — Ты уже всё сделал. Ты принял меня. Теперь осталось только... закончить. Он начал двигаться быстрее. Оба члена заскользили внутри — глубоко, влажно, с хлюпающим звуком, который эхом разносился по маленькой ванной. Вода переливалась через край, заливая пол. Пар клубился под потолком. Зеркало было полностью запотевшим. А Сынмин — полностью открытым, полностью заполненным, полностью сломленным — простонал и закрыл глаза, отдаваясь ритму. Он больше не боролся. Он просто был. Здесь и сейчас. С этим змеем. В этой воде. В этом безумии. И это было... хорошо. Минхо то ускорялся, то замедлялся. Его ритм был непредсказуем — то резкий, почти жестокий, заставляющий Сынмина вжиматься спиной в его грудь и хвататься за бортики ванны; то медленный, тягучий, почти ласковый, когда оба члена скользили внутри едва ощутимо, лишь напоминая о себе. Эта смена сводила с ума. Сынмин никогда не знал, чего ожидать в следующую секунду — боли или удовольствия, ускорения или передышки. Его тело было натянуто как струна, дрожало от перенапряжения, но продолжало принимать. Он терял сознание. Несколько раз — он не считал. Просто в какой-то момент реальность гасла, как лампочка, и он проваливался в темноту. Без снов. Без ощущений. Без времени. А потом сознание возвращалось — медленно, неохотно, как прилив. Он чувствовал тёплую воду, прохладную кожу Минхо у своей спины, тяжесть внизу живота. И трение внутри. Всё то же трение — ритмичное, неумолимое, продолжающееся с того самого места, где он отключился. Ему казалось, что это всё приснилось. Что он просто задремал в ванне после тяжёлого дня, и ему привиделась эта безумная сцена — два члена, змеиный хвост, чешуя на плечах. Но потом тело простреливало острой вспышкой ощущений, и он понимал: нет, не приснилось. Реальность. Всё ещё реальность. Он больше не кричал. Не стонал. Голос был сорван — в первые часы он сорвал его до хрипа, до шёпота, до тишины. Теперь из горла вырывались только сухие, сдавленные звуки — хрипы, всхлипы, что-то среднее между дыханием и стоном. Связки горели, как будто их наждаком прошлись. Во рту пересохло. Он не мог попросить воды — просто не мог говорить. Он кончил раза три. Точно. Может, больше. После второго раза он перестал считать. Тело содрогалось в спазмах, мышцы сжимались вокруг двух членов, выдаивая их, требуя ответной разрядки. Но змей не кончал. Ни разу. Его члены всё так же пульсировали внутри — твёрдые, горячие, неумолимые. Они не теряли твёрдости, не сбавляли ритма, не изливали семя. Как будто Минхо мог продолжать вечно. — Почему... — прохрипел Сынмин, с трудом ворочая языком. — Почему ты... не кончаешь? Минхо коснулся губами его виска — прохладно, нежно, почти целомудренно. Его бёдра не останавливались, двигаясь в том же ритме — медленно, глубоко. — Я больше не могу, — прошептал он сорванным голосом. — Пожалуйста... закончи. — Ещё немного, — выдохнул Минхо, ускоряясь. — Ещё чуть-чуть. Ты почти готов. Я чувствую. И Сынмин, уже не способный спорить, просто откинул голову на плечо змея и закрыл глаза. Темнота снова накатила — мягко, как одеяло. Он провалился в неё в четвёртый раз, всё ещё чувствуя ритмичное движение внутри. Сынмин открыл глаза и увидел потолок своей спальни. Белый, с тонкой трещиной в углу, с люстрой, на которой висела паутина, до которой у него никогда не доходили руки. Знакомый потолок. Родной. Он моргнул, пытаясь сообразить, как здесь очутился. Последнее, что он помнил — ванная, вода, пар, кафель, бортик, в который он вцепился мёртвой хваткой. Теперь под ним была кровать. Их кровать. Мокрая простыня сбилась под поясницей, подушка валялась на полу, одеяло скомкалось где-то в ногах. Когда он тут очутился? Он не помнил. Он перевёл взгляд ниже — и всё вспомнил. Минхо двигался в нём. Только теперь он был человеком. Почти человеком. Его тело всё ещё было покрыто чешуёй — не сплошным слоем, как в ванной, а отдельными островками. На плечах, на предплечьях, на висках — серебристые пластинки, переливающиеся в тусклом свете ночника. Вертикальные зрачки, белые волосы, разметавшиеся по плечам, бледная кожа, на которой ещё оставались следы старой, не сошедшей до конца чешуи. Он выглядел как существо, застрявшее между двумя мирами — не совсем змей, не совсем человек. Сынмин лежал на спине. Его колени были прижаты к животу, икры закинуты на плечи Минхо. Тело затекло и ныло — каждая мышца, каждый сустав, каждый позвонок. Позвоночник болел так, будто его скрутили в узел и забыли распустить. Бёдра онемели, ступни покалывало от нарушенного кровообращения. Он попытался пошевелить ногами, но они не слушались — слишком долго были в одном положении. Сколько это продолжалось? Он не знал. Время потеряло смысл где-то между вторым обмороком и первым пробуждением. За окном? За окном было темно. Или светало? Он не мог понять. Шторы были задёрнуты, но сквозь щель пробивался серый, неопределённый свет — то ли раннее утро, то ли поздние сумерки. Минхо смотрел на него. Его тёмные глаза были сосредоточены, почти заворожены. Он положил руку на низ живота Сынмина — мягко, но весомо. И только сейчас парень заметил, как его живот был вздут. Сильно. Не просто налит тяжестью, как после прошлых разов. Он был округлён. Выпячен. Он выглядел так, будто был на третьем месяце беременности. Или даже на четвёртом. Он сглотнул. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу. В голове — вата. Но одна мысль пробилась сквозь туман, острая и ясная: сколько? Сколько змей накончал в него, пока он был в отключке? Сколько времени прошло после того, как Сынмин потерял сознание в ванной? Что Минхо делал с ним всё это время? В нём было всё так же два члена. Они двигались внутри — медленно, ритмично, раздвигая стенки. Оба пульсировали, оба были твёрдыми, оба заполняли его до предела. И они не выходили. Вообще. Минхо, кажется, не вынимал их всё то время, что Сынмин был без сознания. Может, только менял позы. — Сколько? — прохрипел Сынмин. Голос был сорван, едва слышен, как шорох наждачной бумаги. — Сколько... ты... Минхо чуть склонил голову набок. Его рука на животе Сынмина погладила тугую, натянутую кожу. — Ты был без сознания несколько часов, — ответил он ровно. — Я перенёс тебя сюда. В ванной стало холодно. Вода остыла. Ты замёрз. Я не хотел, чтобы ты заболел. — Ты... не ответил на вопрос. — Я кончил в тебя дважды, — сказал Минхо. — Пока ты спал. Тело приняло. Он наклонился ниже, коснулся губами лба Сынмина — прохладно, почти нежно. — Потерпи ещё немного, Сынмин-а. Я знаю, что ты устал. Я знаю, что тебе больно. Но ты уже сделал самое сложное. Осталось чуть-чуть. Сынмин смотрел в потолок. Всё плыло. Тело болело. Живот был чужим. Внутри двигались два члена — туда-сюда, туда-сюда, в ритме, который он уже не мог отличить от собственного пульса. Сынмин закрыл глаза и простонал — тихо, сломленно, жалобно. Он больше не мог ни бороться, ни спорить, ни думать. Он просто лежал и позволял змею делать то, что тот считал нужным. А Минхо продолжал двигаться. Терпеливо. Неумолимо. Нежно. Змей сделал два последних толчка — глубоких, резких, выматывающих, — и излился внутрь. Оба члена запульсировали одновременно, наполняя Сынмина горячим, густым семенем. Это длилось долго — дольше, чем обычно. Сперма текла и текла, заполняя его до предела, растягивая живот ещё сильнее, заставляя кожу натягиваться до болезненного блеска. А потом Минхо упал на него. Всей тяжестью. Без сил. Без контроля. Его прохладное, покрытое остатками чешуи тело рухнуло на грудь Сынмина, придавливая к мокрым простыням. Голова уткнулась в изгиб шеи, белые волосы рассыпались по подушке, дыхание стало частым и хриплым. Он был опустошён. Выжат. Сынмин вздрогнул от неожиданной тяжести и прохрипел что-то нечленораздельное. Не слово. Не стон. Просто звук — сдавленный, сорванный, жалкий. Его голосовые связки больше не служили ему. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Он попытался сглотнуть — не получилось. Они лежали так несколько минут. Минхо не шевелился, только тяжело дышал в его шею. Тело не слушалось. Оно было чужим. Разбитым. Разрушенным. А потом Минхо медленно, осторожно вышел из него. Сначала один член — с влажным, хлюпающим звуком, который в тишине спальни прозвучал неприлично громко. Потом второй. И как только они покинули его тело, Сынмин почувствовал, как это всё вытекает. Горячее. Густое. Бесконечное. Сперма текла из него ручьём по ягодицам, на простыни. Казалось, ей нет конца. Она всё лилась и лилась, как будто внутри открыли кран. Простыня под ним стала мокрой и липкой. Бёдра — скользкими. Воздух в спальне наполнился тяжёлым, терпким запахом. Живот болел. Не так, как раньше — не резкой болью растяжения. Тупой, ноющей, глубокой болью. Он был налит до предела, растянут до невозможности, и теперь, когда содержимое начало выходить, мышцы сокращались в спазмах, пытаясь вытолкнуть остатки. Каждое сокращение отдавалось тупой пульсацией где-то в пояснице, в паху, в корнях бёдер. Сынмин застонал — тихо, сломленно. — Тише, — прошептал Минхо. Его прохладная ладонь легла на вздутый живот, чуть надавила, помогая. — Дыши. Сейчас станет легче. Сынмин дышал. Рвано, поверхностно, но дышал. Постепенно поток спермы начал ослабевать. Сокращения — затихать. Боль из острой стала тупой, из тупой — ноющей, из ноющей — почти терпимой. Он закрыл глаза, чувствуя, как прохладная ладонь Минхо гладит его живот круговыми движениями — осторожно, почти нежно. — Всё, — прошептал змей через несколько минут. — Яйцо закрепилось. Теперь оно будет расти. Ты почувствуешь изменения. Сынмин не ответил. Он лежал, раскинувшись на мокрых, липких простынях. Он всё ещё злился. Всё ещё ненавидел эту ситуацию. Но сил на злость уже не было. Только усталость. Только пустота. Только странное, почти неуловимое чувство — не гордость, не счастье, а что-то похожее на... облегчение? Завершённость? Он не знал. Минхо приподнялся на локте и заглянул в его лицо. Его вертикальные зрачки чуть расширились, чешуя на висках медленно втягивалась в кожу, исчезая. Линька завершалась. Он возвращался к своей человеческой форме — уставший, измученный, но обновлённый. — Спасибо, — тихо сказал он. — Ты справился. Сынмин приоткрыл глаза и посмотрел на него. На бледное лицо. На тёмные глаза, в которых больше не было голода. Только благодарность. И что-то ещё. Что-то глубокое и тёплое. — Пошёл ты, — прохрипел он беззлобно. Минхо чуть улыбнулся. — Позже. Сначала я принесу тебе воды. И чистое постельное бельё. Он встал с кровати — обнажённый, всё ещё с редкими пятнами чешуи на плечах, — и направился на кухню. Его босые ноги бесшумно ступали по ламинату. Сынмин смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться. Вода. Чистое бельё. Может, он всё-таки выбрал не худшего змея. Утро следующего дня было самым худшим из всех. Сынмин проснулся от боли — тупой, ноющей, разлитой по всему телу. Она пульсировала в пояснице, в бёдрах, в затёкших коленях. Каждая мышца болела так, будто он вчера разгружал вагон с цементом голыми руками. Он попытался пошевелить ногой — не получилось. Попытался приподнять руку — та дрожала и упала обратно на матрас. Он не мог даже пошевелиться. Не то чтобы встать. Он не мог сходить в туалет. Не мог помыться. Не мог пойти на работу. Прораб, наверное, уже обзванивался, а потом плюнул и вычеркнул его из графика. Сынмин даже не мог дотянуться до телефона, чтобы позвонить и соврать, что заболел. Хотя это была бы не ложь. Он чувствовал себя так, будто его переехал грузовик. Этот чёртов змей. Он скосил глаза вправо. Кровать рядом была пуста. Подушка смята, но холодна. Одеяло скомкано в ногах. Никаких следов Минхо. Вообще. — Минхо? — позвал он хрипло. Голос всё ещё был сорван, связки саднили. Тишина. Только холодильник на кухне гудел. Сынмин собрал все силы, какие у него оставались, и медленно, мучительно, по сантиметру перекатился на бок. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в пояснице. Из горла вырвался сдавленный стон. — М-м-м... — он зажмурился, пережидая приступ. Потом открыл глаза, набрал в лёгкие побольше воздуха — и закричал на весь дом сорванным, хриплым голосом: — Ползи сюда, ты, гадюка! Где-то в глубине квартиры что-то плеснуло. Потом послышались шаги — босые, бесшумные, но узнаваемые. Дверь спальни открылась, и на пороге появился Минхо. Мокрый. Голый. С полотенцем в одной руке. С абсолютно невозмутимым лицом. — Ты звал? — Звал?! — Сынмин попытался приподняться на локте, но рука подогнулась, и он снова рухнул на подушку. — Я орал! Где ты был?! — В ванной, — спокойно ответил Минхо, вытирая волосы полотенцем. — Я спал в воде. После линьки это помогает. Кожа восстанавливается быстрее. — Ты... ты спал в воде, пока я тут... Сынмин замолчал, пытаясь подобрать слова, достойные его ярости. Но слова не находились. Только боль. Только усталость. Только бесконечное, выматывающее изнеможение. — Я не могу встать, — признался он наконец. Тихо. Почти жалобно. — Я не могу пошевелиться. У меня всё болит. Я хочу в туалет. Я хочу есть. Я хочу... Он осёкся. Минхо отложил полотенце и подошёл к кровати. Опустился на корточки рядом, заглянул в лицо. — Я помогу, — сказал он просто. — Поможешь? — Сынмин нервно усмехнулся. — Как? Понесёшь меня на руках? — Да. Сынмин уставился на него. Минхо смотрел серьёзно — ни тени улыбки, ни капли насмешки. — Я парализован, — сказал Сынмин. — Ты не парализован. Ты просто истощён. Твоё тело пережило огромную нагрузку. Я дал тебе слишком много яда, слишком много... всего. Но это пройдёт. К вечеру ты сможешь ходить. А пока — я помогу. Он наклонился, подхватил Сынмина одной рукой под спину, другой — под колени и поднял. Легко. Как пушинку. Как будто Сынмин ничего не весил. Тот инстинктивно обхватил его за шею, чувствуя, как прохладная, влажная кожа прижимается к его горячему, измученному телу. — Ты невозможен, — прошептал Сынмин. — Я знаю, — ответил Минхо, вынося его из спальни. — Ванна или туалет? — Сначала туалет. Потом ванна. Потом еда. — Принято. И он понёс его по коридору — обнажённый, мокрый после сна в воде, с остатками чешуи, которые ещё не до конца исчезли с плеч. Древнее, бессмертное существо, которое вчера вбивало его в матрас двумя членами, сейчас аккуратно и бережно несло его в туалет, как носят больных. И Сынмин, вися на его шее, думал о том, что его жизнь окончательно превратилась в абсурд. Но на злость уже не было сил.