Секрет Ким Сынмина

Глава 1. Июль, жаркий месяц, выдался особенно душным. Асфальт плавился под ногами, воздух дрожал над нагретой землёй, и даже тень от старых платанов не спасала от липкой, вязкой духоты. Ким Сынмин, двадцать четыре года, шёл по парковой дорожке, засунув руки в карманы лёгких шорт. Его пятилетняя дочь, Сона, носилась впереди, сжимая в кулачке вафельный рожок. Мороженое таяло быстрее, чем она успевала слизывать белые дорожки, стекающие по пальцам. — Сона, аккуратнее, упадёшь, — бросил он лениво, без особой строгости. Девочка, разумеется, не слушала. Она взобралась на большой замшелый валун — местную достопримечательность, которую облюбовали все окрестные дети. — Папа, смотри! — Сона выпрямилась, раскинув липкие руки в стороны. — Я теперь высокая, как ты! Сынмин хмыкнул, глядя на её гордое личико, перепачканное шоколадной крошкой. Она была его маленькой копией, только глаза матери. Сона спрыгнула с камня, приземлилась на обе ноги, деловито отряхнула ладони от песка... и замерла. Плечи напряглись, голова чуть склонилась набок. Сынмин ускорил шаг. — Сона? Что ты там уви... Он осёкся, проследив за её взглядом. В траве, у самого основания валуна, свернулась кольцами змея. Белая. Не альбинос с красными глазами, а чистая, молочная, с едва заметным серебристым отливом, как у лунного камня. Небольшая, сантиметров сорок в длину, не больше. Она лежала неподвижно, спрятав голову в кольцах собственного тела, словно пыталась укрыться от палящего солнца. — Папочка, — тихо позвала Сона, и в её голосе не было страха. Только детское, искреннее сочувствие. — Ей жарко. Инстинкт сработал быстрее разума. Сынмин рванулся вперёд, схватил дочь под мышки и задвинул за свою спину. Сердце колотилось где-то в горле. Он не разбирался в змеях. Белая — значит, может быть ядовитой. В парке, полном детей, — тем более. Змея не двигалась. Она медленно, почти лениво подняла голову. Глаза — тёмные, глубокие. Она посмотрела на Сынмина, потом на выглядывающую из-за его ноги Сону, и... прикрыла веки. Не угрожающе, а устало. Словно говоря: «Мне всё равно. Делайте что хотите». Сынмин выдохнул. Страх отпустил, сменившись странной, абсурдной жалостью. Существо изнывало от зноя. Чешуя выглядела сухой, матовой. Он медленно, стараясь не делать резких движений, достал из рюкзака бутылку с водой. Холодной, только что из холодильника, стенки запотели каплями конденсата. Открутил крышку. — Не бойся, — прошептал он то ли змее, то ли себе. И начал поливать. Тонкая струя ударила в траву рядом, потом он перевёл её на белые кольца. Вода заструилась по чешуе, и змея вздрогнула. Не от испуга — от удовольствия. Её тело расслабилось, кольца разомкнулись, она вытянулась во всю длину, подставляя блестящую спину под живительную влагу. Сона тихо ахнула из-за его спины. — Папа, смотри, ей нравится! Сынмин смотрел. Вода скатывалась по белой чешуе, и та начинала переливаться, словно внутри змеи зажигался собственный свет. Глаза существа снова открылись и уставились прямо на него. В них больше не было усталости. Только странное, изучающее внимание. Сынмину вдруг стало не по себе. Ему показалось, что змея не просто смотрит. Она запоминает. Он вылил остатки воды, выпрямился и взял Сону за руку. — Всё, пойдём домой. Ей уже лучше. Девочка помахала змее перепачканной ладошкой. — Пока, беленькая! Не болей! Они пошли прочь по дорожке. Сынмин обернулся только раз, у самого выхода из парка. Змеи на прежнем месте уже не было. Только мокрая примятая трава и одинокая серебристая чешуйка, застрявшая в зелени. --- Прошла неделя, июльская жара немного спала и Сынмин решил вывезти Сону за город. Ему хотелось воздуха, зелени и тишины. Лесная гора на востоке от города подходила идеально: не слишком дикая, с протоптанными тропами и полянами, усыпанными полевыми цветами. Сона, в жёлтом сарафане и сандалиях на липучках, носилась между деревьями, собирая букет. В её маленьком кулачке уже пестрели ромашки, колокольчики и какие-то лиловые метёлки, названия которых Сынмин не знал. — Папа, смотри, какой красивый! — она присела на корточки возле старого пня и потянулась к ярко-синему цветку, спрятавшемуся в высокой траве. И тут же вскрикнула. Не громко, не истерично, а коротко и обиженно, как от неожиданной несправедливости. Сынмин в два шага оказался рядом. Сона сидела на земле, прижав руку к груди, и смотрела на него огромными, мгновенно наполнившимися слезами глазами. На тыльной стороне её ладони уже набухало красное пятнышко с белой точкой в центре. — Пчела она меня укусила, папочка. Я просто хотела цветочек... А потом она закашлялась. Сынмин замер. Кашель был странный — сухой, лающий, словно воздух не проходил внутрь. — Па... па... — голос Соны стал сиплым, глаза расширились от испуга. Она схватилась за горло маленькими пальчиками. — Я не могу... дышать... Сынмин похолодел. Аллергия. У Соны с младенчества была тяжёлая аллергия на пчёл и мёд. Врачи предупреждали: никаких контактов, всегда носить с собой антигистаминный шприц-ручку. Но сегодня, в спешке сборов, он забыл её дома. Забыл. — Сона! Сона, смотри на меня! — он схватил дочь на руки. Её губы уже начинали синеть. Где-то высоко над ними, на толстой ветви старого дуба, сидел Ли Минхо в человеческом облике. Белая футболка, светлые джинсы, босые ноги, белоснежные волосы стянуты в низкий хвост. Он наблюдал. Видел, как мужчина подхватил ребёнка и побежал к машине, прижимая маленькое тельце к груди. Видел, как дёргается в конвульсиях детское тело. Минхо не шевельнулся. Он не понимал до конца, что происходит. Люди часто болели, часто умирали. Это было в порядке вещей. Но что-то в том, как кричал этот человек, садясь в машину, заставило его внутренне замереть. — Дыши, Сона! Дыши, пожалуйста! Папа рядом! Мы едем к врачу! Машина сорвалась с места, взметнув облако пыли. Минхо проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом лесной дороги. Он спрыгнул с ветки. Бесшумно приземлился в траву. Подошёл к тому месту, где только что сидела девочка. На земле валялся смятый букетик полевых цветов. Минхо поднял его. Покрутил в пальцах. Сунул в карман джинсов. И пошёл в сторону города. --- До больницы они ехали сорок минут. Сорок минут ада. Сона перестала дышать на пятнадцатой минуте. Сынмин, нарушая все мыслимые правила, гнал по трассе, одной рукой держа руль, другой пытаясь делать дочери искусственное дыхание прямо на ходу. Он кричал, молил, плакал. Машину заносило на поворотах. Встречные сигналили. Когда он влетел на парковку скорой помощи и вынес обмякшее тельце на руках, врачи среагировали мгновенно. Сону выхватили, унесли, подключили к аппаратам. Сынмина оттеснили в коридор. Он сидел на холодном пластиковом стуле, сжимая в кулаке жёлтую заколку дочери, и смотрел в одну точку на стене. Время остановилось. Через два часа вышел врач. Уставший, с тёмными кругами под глазами. — Господин Ким... Сынмин вскочил. — Анафилактический шок. Отёк лёгких. Мы ввели адреналин, подключили к ИВЛ. Жизнь мы спасли, — врач сделал паузу, и эта пауза убила Сынмина быстрее любого приговора. — Но мозг слишком долго был без кислорода. Она в коме. Сынмин не упал. Не закричал. Он просто стоял и смотрел, как шевелятся губы врача, но больше не слышал ни слова. — ...медицинская кома, состояние стабильно тяжёлое... прогнозы делать рано... Он развернулся и пошёл по коридору. Куда — сам не знал. Ноги привели его к палате интенсивной терапии. Сквозь стекло он видел свою дочь. Маленькую, опутанную проводами и трубками. Белую простыню, поднимающуюся и опускающуюся в такт работе аппарата ИВЛ. Сона. Его Сона. Пятилетняя девочка, которая сегодня утром смеялась и просила купить ей шоколадку. Он прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. --- Год назад Сынмин потерял свою девушку, мать Соны. Они попали в аварию на мокрой трассе. Грузовик вылетел на встречную полосу. Сынмин выжил. Она — нет. Он помнил только вспышку, удар, звон стекла. А потом — тишину. И её лицо. Спокойное, почти улыбающееся, как будто она просто уснула. Он держал её руку, пока не приехали врачи, и всё шептал: «Проснись, прошу тебя, проснись». Но она не проснулась. Сона осталась единственным, что у него было. Единственным смыслом. Единственным доказательством того, что она когда-то существовала. Её глаза — мамины. Её смех — мамин. Её привычка наклонять голову набок, когда слушает, — тоже мамина. А теперь его дочь лежала в коме. И он снова сидел в больничном коридоре, как год назад. Только теперь за стеной была не реанимация для взрослых, а детская интенсивная терапия. И вместо её руки он сжимал в кулаке жёлтую заколку Соны. Сынмин сидел и смотрел в стену. Белую. Пустую. С облупившейся краской в углу. Слёзы текли сами, беззвучно, без всхлипов. Он не кричал. Кричать было бессмысленно. Криком не вернёшь ни её, ни Сону. Криком ничего не изменишь. Рядом кто-то сел. Сынмин не повернул головы. Не посмотрел. Больничный коридор — общественное место. Кому-то просто нужно было сесть. Ему было всё равно. Он чувствовал, как слёзы всё ещё катятся по щекам, и быстро, почти зло вытер их рукавом. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Разбитым. Пустым. — Она обронила. Когда ты бежал к машине. Голос был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Перед лицом Сынмина появился маленький смятый букетик полевых цветов. Ромашки, колокольчики, лиловые метёлки. Тот самый. Сонин. Сынмин медленно поднял взгляд. Рядом сидел мужчина лет двадцати семи. Белая футболка, светлые джинсы, босые ноги. Белоснежные волосы до плеч, стянутые в небрежный хвост. Фарфоровая кожа. Тёмные, почти чёрные глаза с едва заметным вертикальным зрачком. Он протягивал букет. Сынмин не взял. Он смотрел на незнакомца, и в голове билась одна мысль: Откуда он знает? — Что? — голос вышел хриплым, чужим. — Она умрёт, — сказал мужчина ровно, без эмоций. — День. Два. Может, три. Человеческие врачи не справятся. Они уже ничего не могут. Сынмин резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. — Что ты несёшь? — голос сорвался на крик. — Ты вообще кто такой, блять?! Мужчина не вздрогнул. Не отвёл взгляда. Он медленно поднял голову, глядя на Сынмина снизу вверх. В его глазах не было ни злобы, ни жалости. Только холодное, спокойное знание. — Я говорю правду, — произнёс он тихо. — Какой бы горькой она ни была. Он замолчал. Положил смятый букетик на соседний стул. Выпрямился. — Но я могу помочь. Я могу вылечить её. Сынмин замер. Воздух в коридоре стал густым, вязким. Сердце колотилось где-то в горле. — Как? — выдохнул он. — Как ты это сделаешь? Мужчина чуть склонил голову набок. — Но мне нужно кое-что взамен, Сынмин-а. Имя. Он назвал его по имени. Сынмин никогда не представлялся. Никогда не видел этого человека раньше. Никогда. — Кто ты? — прошептал он. Мужчина поднялся. Они стояли друг напротив друга — одного роста, глаза в глаза. — Я тот, кому ты помог, — произнёс он тихо. — В парке. Ты полил меня водой, когда я изнывал от жары. Твоя дочь назвала меня «беленькой» и пожелала не болеть. Сынмин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Белая змея. — Я наги, — продолжил мужчина. — Древний род. И я могу помочь твоему ребёнку. Моя слюна — лекарство от любого яда. Моя кровь может исцелить то, что сломано внутри. Сынмин схватился за спинку стула. Ноги не держали. — Пожалуйста... — вырвалось у него. Не вопрос. Не требование. Мольба. Минхо сделал шаг вперёд. Его прохладные пальцы коснулись подбородка Сынмина, заставляя поднять голову. — Но взамен, — произнёс он медленно, глядя прямо в заплаканные глаза, — ты должен дать мне себя. Полностью. Мне нужно потомство, Сынмин-а. Тишина. Долгая. Звенящая. — Моя раса вымирает, — продолжил Минхо. — Людей слишком много. Нас — единицы. Я последний в своём роду. Мне нужен тот, кто выносит моё дитя. А ты... ты подходишь. Сынмин смотрел на него, не в силах пошевелиться. Холодные пальцы всё ещё держали его подбородок. Глаза напротив не лгали. В них не было похоти. Только древняя, глубинная потребность. И странная, почти неуловимая тень чего-то похожего на... надежду. — Ты... хочешь, чтобы я... — Сынмин осёкся. Слова не шли. — Я хочу, чтобы ты стал моим, — закончил Минхо. — Моим партнёром. Моим сосудом. Моим... — он помедлил, подбирая человеческое слово, — ...спутником. На время. Или навсегда. Это решишь ты. Но сначала ты родишь мне ребёнка. Он отпустил подбородок Сынмина и отступил на шаг. — Сона проснётся завтра утром. Здоровая. Как будто ничего не было. Но только если ты скажешь «да». Сынмин посмотрел на букетик полевых цветов на стуле. На жёлтую заколку в своём кулаке. На стеклянную стену палаты, за которой лежала его дочь. — Я мужчина, — голос Сынмина прозвучал глухо, почти обречённо. — Тебе нужна женщина. Минхо приподнял брову. На его губах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, а почти удивлённой. Словно ребёнок сказал что-то забавное, сам того не понимая. — Я знаю, кто ты, Сынмин-а. Ты думаешь, я настолько глуп? Он сделал шаг ближе. Воздух между ними стал прохладнее. — Я наги. Мы не связаны человеческими ограничениями. Пол, биология, физиология — всё это для вас имеет значение. Для меня — нет. Я могу оплодотворить любого. Мужчину, женщину, — он чуть наклонил голову, изучая реакцию Сынмина. — Мне нужно только согласие. И подходящее тело. Сынмин проглотил комок в горле. В висках стучало. Всё происходящее казалось бредом. Лихорадочным сном. Но букетик на стуле был настоящим. И дочь за стеклом — тоже. — Как... — голос сорвался, он прокашлялся. — Как это, по-твоему, будет? Как я рожу ребёнка? Минхо посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. — Змеи откладывают яйца, — произнёс он просто, будто объяснял прописную истину. — Ты выносишь кладку. Одно яйцо. Может, два. Через несколько месяцев твоё тело... выпустит его. Это не будет похоже на человеческие роды. Я помогу. Ты не умрёшь. Сынмин стоял, опустив руки. Пальцы всё ещё сжимали жёлтую заколку. Он смотрел в пол. В белый больничный линолеум с серыми разводами. В голове проносились обрывки мыслей. Яйца. Кладка. Не умрёшь. Это звучало как безумие. Как сюжет дешёвого хоррора. Но Сона... Сона умирала за этой стеной. Врачи разводили руками. Аппараты дышали за неё. У него не было времени на раздумья. Не было выбора. Он поднял голову. Глаза красные, опухшие, но взгляд — твёрдый. — Спаси моего ребёнка, — сказал он тихо. — А ты дай слово, что сдержишь обещание, — голос наги прозвучал ниже, серьёзнее. — Если ты его нарушишь, ребёнок умрёт. Не сразу. Но яд вернётся. И тогда даже я не смогу его остановить. Сынмин кивнул. Медленно. Тяжело. — Хорошо, — выдохнул Минхо. — Мне нужно высосать яд пчелы. Он уже разошёлся по крови. Врачи подавили реакцию, но не убрали причину. Я вытяну то, что осталось. А потом... моя слюна запечатает повреждения. Он развернулся и направился к двери палаты интенсивной терапии. Босые ступни бесшумно ступали по линолеуму. Никто не останавливал его. Никто не замечал. Словно он был тенью, призраком, дуновением ветра. Сынмин пошёл следом. Сердце колотилось где-то в горле. Минхо толкнул стеклянную дверь. Она открылась без звука. Внутри пахло лекарствами, антисептиком и чем-то стерильно-мёртвым. Пикали аппараты. Ритмично шипел ИВЛ. Сона лежала на белой простыне — крошечная, опутанная проводами, с трубкой во рту. Её грудь поднималась и опускалась механически, безжизненно. Минхо подошёл к кровати. Посмотрел на девочку. Его лицо осталось бесстрастным, но пальцы, коснувшиеся её руки, дрогнули. Он наклонился. Осторожно, почти благоговейно взял маленькую ладошку — ту самую, с укусом — и поднёс к губам. Сынмин стоял в двух шагах, боясь дышать. Губы Минхо коснулись красной припухшей ранки. Он закрыл глаза. Вдохнул. И начал тянуть. Невидимая сила прошла через его рот. Сона вздрогнула — впервые за несколько часов. Её пальцы сжались в кулачок. Аппараты запищали чаще. Сынмин рванулся вперёд, но Минхо поднял свободную руку, останавливая его. Секунда. Две. Пять. Минхо отстранился. На его губах блестела капля тёмной, почти чёрной жидкости. Яд. Он сплюнул в раковину, не оборачиваясь. Потом снова склонился над девочкой. Провёл языком по ранке — медленно, осторожно. Слюна наги блеснула серебром и впиталась в кожу. Краснота начала спадать прямо на глазах. Припухлость исчезла. Аппараты выровняли ритм. ИВЛ пискнул иначе — дыхание Соны стало глубже, самостоятельнее. Минхо выпрямился. Повернулся к Сынмину. — Она проснётся утром, — сказал он ровно. — Когда солнце коснётся её лица. Будет слабой, но живой. И здоровой. Он подошёл к Сынмину вплотную. Их лица оказались совсем близко. — А теперь, Сынмин-а, — прошептал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то тёмное, древнее, голодное, — ты мой. Сынмин вздрогнул. — Я... я не отказываюсь. Просто... не здесь. Не сейчас. Дай мне увидеть, что она проснулась. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул. — Завтра. Когда солнце коснётся её лица, ты станешь моим. Я приду за тобой. Он отступил. Прошёл мимо Сынмина к двери. У самого выхода остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Не пытайся сбежать, Сынмин-а. Я найду тебя везде. И исчез за стеклянной дверью. Сынмин остался один. В тишине, нарушаемой только ровным пиканьем аппаратов и дыханием дочери. Он подошёл к кровати. Опустился на колени. Взял маленькую ручку Соны в свои ладони. Тёплую. Живую. И заплакал. Беззвучно, сгорбившись, прижимаясь лбом к её пальцам. Она будет жить. А он... он только что продал себя змею. --- Утром медсестра нашла его спящим на стуле в коридоре, прямо у двери палаты. Она тронула его за плечо, и Сынмин вздрогнул, просыпаясь мгновенно, будто и не спал вовсе. — Господин Ким. Ваша дочь очнулась. Он не дослушал. Вскочил, едва не сбив её с ног, и рванул в палату. Сона лежала на подушках. Трубки уже убрали. ИВЛ отключили. Она была бледной, с тёмными кругами под глазами, но смотрела осмысленно. И когда увидела его, её губы растянулись в слабой, но настоящей улыбке. — Папочка... Сынмин упал на колени у кровати. Схватил её руку, прижал к губам, к щеке, ко лбу. Слёзы текли сами, он не мог их остановить. — Сона. Милая. Ты меня так напугала. Очень сильно. Очень... Он задыхался словами, целовал её пальцы, гладил спутанные волосы. Она была здесь. Тёплая. Живая. Его маленькая девочка. — Папочка, не плачь, — её тоненький голосок звучал серьёзно, почти по-взрослому. Она высвободила руку и положила ладошку ему на макушку, гладя по волосам, как он сам гладил её, когда она болела. — Всё хорошо. Я здесь. Он засмеялся сквозь слёзы, уткнувшись лицом в больничное одеяло. — Мне снился сон, — тихо сказала Сона. — Та беленькая змейка снилась. Помнишь, из парка? Она была рядом со мной. Всё время. Лежала и смотрела на меня. И мне было не страшно. Сынмин замер. Поднял голову. Сона смотрела на него ясными, невинными глазами. — Она меня охраняла, пап. Он не нашёлся что ответить. Просто сгрёб её в объятия — осторожно, бережно, помня про капельницу и датчики. — Ты моя храбрая девочка, — прошептал он в её волосы. — Самая храбрая. Через час Сона уснула. Настоящим, глубоким, целительным сном. Врачи сказали, что это чудо. Что анализы пришли в норму. Что отёк спал полностью, без последствий. Что завтра её можно будет забирать домой. Сынмин кивал, благодарил, жал руки. А внутри росло тяжёлое, холодное понимание: чудес не бывает. Бывают сделки. Он вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. И тут же врезался в твёрдую грудь. Минхо стоял у стены, скрестив руки. Та же белая футболка, те же босые ноги. Свежий, прохладный, будто только что вошёл с улицы. Будто ждал. — Она жива, — произнёс он вместо приветствия. Голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Как я и обещал. Теперь твоя очередь, Сынмин-а. Сынмин отступил на шаг. Спина упёрлась в дверь палаты. Сердце забилось быстро, неровно. — Я... я не могу, — слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Почему... почему ты не можешь найти кого-то другого? Кого угодно? В мире миллиарды людей. Почему я? Минхо смотрел на него молча. Потом медленно поднял правую руку. Сложил пальцы — большой и средний — в щелчок. Сынмин замер. Дыхание перехватило. — Нет! — выкрикнул он, хватая Минхо за запястье. — Стой! Рука наги была прохладной, гладкой. Пальцы Сынмина дрожали, сжимая её. Минхо не шевельнулся. Только посмотрел на него сверху вниз — спокойно, выжидающе. Сынмин часто дышал, глядя в эти тёмные, нечеловеческие глаза. В голове проносилась Сона. Её улыбка. Её ладошка на его голове. «Она меня охраняла, пап». Он отпустил запястье. Плечи опустились. — Я... хорошо. Я согласен. Минхо опустил руку. Уголки его губ дрогнули. — Отлично. Он схватил Сынмина за руку и потянул за собой по коридору. — Эй! Куда ты меня тащишь? — К тебе домой. — Что? Прямо сейчас? Сона... — Сона под присмотром врачей. Ей ничего не угрожает. А нам нужно... обустроиться. Змей тащил его по больничному коридору, потом через холл, потом через стеклянные двери на улицу. Люди оборачивались — кто-то на босого парня с белыми волосами, кто-то на Сынмина, которого волокли за руку, как нашкодившего ребёнка. Но Минхо ни на кого не обращал внимания. — Стой! — Сынмин упёрся ногами в асфальт. — Моя машина не там! Минхо замер. Медленно обернулся. В его глазах читалось лёгкое замешательство. — Машина? — Ну да. На чём мы, по-твоему, поедем? Пешком через весь город? Змей моргнул. Отпустил его руку. — Показывай. Сынмин выдохнул и повёл его на парковку. Когда они подошли к старому серебристому седану, Минхо замер. Он стоял и смотрел на машину так, будто видел её впервые в жизни. Склонил голову набок. Потом на другой. Обошёл вокруг, провёл пальцами по капоту. Сынмин открыл водительскую дверь, сел за руль. Вставил ключ в зажигание. Повернулся к пассажирскому сиденью. Минхо всё ещё стоял снаружи, разглядывая дверную ручку. — Ты садиться собираешься? Змей посмотрел на него через стекло. На его лице впервые появилось что-то похожее на растерянность. — Я не знаю, как этим пользоваться, — сказал он наконец. Сынмин моргнул. — Чем? Дверью? — Всей этой... штукой. Сынмин закрыл глаза. Медленно вдохнул. Выдохнул. Открыл глаза. — Ты древний наги, бессмертное существо, которое умеет исцелять яды и откладывать яйца в людей, — произнёс он медленно, — но не умеешь открывать дверь машины? Минхо прищурился. — Я жил в лесу последние триста лет, Сынмин-а. Человеческие технологии меняются быстрее, чем я линяю. Сынмин потянулся через пассажирское сиденье и открыл дверь изнутри. — Садись. Минхо осторожно, почти благоговейно опустился на сиденье. Провёл ладонями по обивке. Втянул носом воздух. — Пахнет тобой, — заметил он тихо. Сынмин проигнорировал это и завёл двигатель. — Пристегнись. — Что? — Ремень. Безопасности. — Сынмин показал на своём. — Вот этот. Через грудь. Щёлк — и готово. Минхо смотрел на ремень с таким видом, будто ему предлагали надеть змею. — Я бессмертен, Сынмин-а. Зачем мне... — Пристегнись. Или я никуда не поеду. Минхо вздохнул — тяжело, театрально, совсем по-человечески — и начал возиться с ремнём. Через минуту раздался щелчок. — Готово. Сынмин выехал с парковки. В салоне повисла тишина. — Ты правда последний? — спросил он, не глядя на пассажира. — Да. — И ты хочешь, чтобы я родил тебе ребёнка. — Да. — А что потом? Когда ребёнок родится? Я стану свободен? Минхо долго молчал. Смотрел в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Никто из моего рода никогда не отпускал своих носителей. Они оставались с нами. До конца. Сынмин сжал руль крепче. Машина свернула во двор многоэтажки. Сынмин заглушил двигатель и повернулся к Минхо. — Добро пожаловать в мой дом, — сказал он без улыбки. — И в мою жизнь. Минхо посмотрел на серую девятиэтажку, на окна, на детскую площадку во дворе. — Уютно, — произнёс он. — Я никогда не жил в человеческом жилище. Он открыл дверь — на этот раз сам, без помощи, — и вышел наружу. Поднял голову к небу, подставил лицо утреннему солнцу. Сынмин вышел следом, захлопнул дверь, нажал кнопку на ключе. Машина пиликнула. Минхо вздрогнул и резко обернулся. — Она разговаривает? Сынмин впервые за сутки почувствовал, как уголки губ невольно ползут вверх. — Пойдём, змей. Буду учить тебя человеческой жизни. --- Они вошли в подъезд. Минхо замер у дверей лифта, разглядывая металлические створки с таким видом, будто перед ним был портал в иной мир. — Это что? — спросил он, касаясь пальцами холодного металла. — Лифт. Поднимает наверх. Ты же не хочешь пешком на пятый этаж? Минхо прищурился. — Я змей, Сынмин-а. Я могу заползти по стене за десять секунд. — А я человек. И я поеду на лифте. Двери разъехались с тихим шорохом. Минхо отступил на шаг, напрягшись. Сынмин вошёл внутрь и придержал дверь рукой. — Заходи. Это безопасно. Змей шагнул в кабину осторожно, как в логово хищника. Двери закрылись. Лифт дёрнулся и поехал вверх. Минхо схватился за поручень, побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение. — Она движется, — прошептал он. — Без ног. Без колёс. Просто... плывёт. Сынмин прислонился к стенке, наблюдая за ним. — Ты никогда не видел лифт? — Я же сказал. Триста лет. В лесу. Люди тогда на лошадях ездили. Двери открылись на пятом этаже. Минхо вылетел первым, явно радуясь, что пытка закончилась. Он оглядел коридор, обшарпанные стены, три двери. — Здесь, — Сынмин кивнул на крайнюю слева, доставая ключи. Пока он возился с замком, Минхо разглядывал коврик у двери — потёртый, с выцветшей надписью «Welcome». Провёл по нему босой ногой. — Мягкий. — Это коврик. Для ног. Чтобы грязь не заносить. — Я не ношу грязь. — Оно и видно. Замок щёлкнул. Сынмин толкнул дверь и вошёл первым. Минхо шагнул следом и замер на пороге. Квартира была небольшая, но уютная. Прихожая с детскими рисунками на стенах, приклеенными скотчем. Гостиная, совмещённая с кухней — диван, телевизор, стол, на подоконнике горшки с геранью. В углу — коробка с игрушками Соны. На холодильнике — магнитики в виде животных. Минхо медленно прошёл внутрь. Его босые ступни ступали по ламинату бесшумно. Он трогал вещи — осторожно, почти благоговейно. Провёл пальцами по детскому рисунку (солнце, домик, две палочки-человечка — папа и дочка). Сынмин кашлянул, разрушая неловкую тишину. — Тебя... как зовут-то? Минхо моргнул. А потом его губы тронула лёгкая улыбка — впервые не хищная, а почти человеческая. — Минхо. Ли Минхо. Но моё истинное имя ты не сможешь произнести. Человеческий язык для него не приспособлен. — Минхо, — повторил Сынмин, пробуя имя на вкус. — Просто Минхо. — Для тебя — да. Змей сделал шаг к нему. Потом ещё один. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Ты боишься меня, Сынмин-а? Сынмин сглотнул. — Да. — Это хорошо, — Минхо чуть склонил голову. — Страх — это честно. Гораздо хуже, когда притворяются, что не боятся. Он протянул руку и коснулся плеча Сынмина — легко, едва ощутимо. — Я не причиню тебе боли. По крайней мере, больше, чем необходимо. Ты — мой партнёр. Моя... семья. Так это у вас называется? Сынмин смотрел на прохладные пальцы на своём плече. На белоснежные волосы, стянутые в хвост. На тёмные глаза с вертикальным зрачком. Минхо пошёл дальше, он разглядывал квартиру. — Стой, — голос Сынмина прозвучал громче, чем он хотел. Минхо замер. Обернулся через плечо. В тёмных глазах читалось нетерпение, разбавленное холодным любопытством. — Что? Сынмин стоял в прихожей, прижавшись спиной к двери, будто она могла его защитить. Он смотрел куда угодно — на пол, на стену, на детские рисунки, — только не на змея. — У меня... у меня были женщины, — слова выходили с трудом, сбивчиво, глухо. — Я никогда не был... с мужчиной. Я не знаю, как это... Я не... Он осёкся. Щёки горели. Он чувствовал себя глупо. Взрослый мужик, двадцать четыре года, отец-одиночка, а стоит тут и мямлит, как подросток перед первым свиданием. Минхо повернулся к нему полностью. Сделал шаг. Ещё один. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Ты думаешь, я этого не знаю? — его голос звучал низко, почти мягко. — Я чувствую твой запах, Сынмин-а. Твоё тело пахнет женщиной, которой давно нет рядом. Страхом. И... неопытностью. Сынмин вздрогнул. Поднял голову. Встретился с тёмными глазами. — Тогда зачем? Зачем я? Найди того, кто умеет. Кто хочет. Минхо качнул головой. Медленно, почти устало. — Ты всё ещё не понимаешь. Он поднял руку. Коснулся прохладными пальцами горячей щеки Сынмина. Тот дёрнулся, но не отстранился. — Мне не нужен «тот, кто умеет», — продолжил Минхо тихо. — Мне нужен ты. Конкретно ты. Твоё тело. Твоя кровь. Твой запах. Твоя... душа, если хочешь называть это так. Ты подходишь. Я это чувствую. Змеи выбирают партнёра раз в жизни. И я выбрал тебя. Он провёл большим пальцем по скуле Сынмина, стирая невидимую пылинку. — То, что ты не был с мужчиной... это не имеет значения. Я не мужчина, Сынмин-а. Я наги. У меня нет ваших... ограничений. Твоё тело примет меня так, как я захочу. Ты даже не заметишь разницы. Сынмин сглотнул. В горле пересохло. — Что ты собираешься делать? Минхо улыбнулся — едва заметно, уголками губ. — Сначала — подготовить тебя. Чтобы не было боли. Или почти не было. Его вторая рука легла на талию Сынмина, прохладная даже через ткань футболки. — Я не тороплюсь, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание пахло мятой и чем-то неуловимо диким — лесом, травой, землёй после дождя. — Мы будем делать это медленно. Я хочу, чтобы тебе... понравилось. Сынмин закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Каждая клеточка тела кричала: «Беги!» Но он стоял. Потому что бежать было некуда. Потому что где-то в больничной палате спала Сона. Потому что он дал слово. — Я не знаю, что делать, — выдохнул он. Минхо прижался лбом к его лбу. Прохладная кожа к горячей. — Ничего не делай, — прошептал он. — Просто стой. И дыши. Его губы коснулись уголка рта Сынмина — легко, невесомо, почти неощутимо. Потом двинулись ниже, по линии челюсти, к шее. Прохладные, мягкие, неторопливые. Сынмин вздрогнул всем телом. Это было... странно. Не так, как с женщиной. Не грубо, но и не нежно. По-другому. Будто его изучали. Пробовали на вкус. — Минхо... — Тш-ш-ш. — Прохладные пальцы скользнули под край футболки, коснулись голой кожи живота. Сынмин напрягся. — Расслабься. Ты слишком зажат. Так будет больно. — Я не могу расслабиться. Ты... ты змей. Минхо начал расстёгивать ширинку штанов Сынмина. Пальцы двигались медленно, почти лениво, но в каждом движении чувствовалась уверенность. Пуговица поддалась. Молния поползла вниз с тихим, интимным звуком. Сынмин перехватил его запястье. Дыхание сбилось. — Не тут, — выдохнул он, отводя взгляд. Голос прозвучал хрипло, почти чужо. — Спальня... сзади тебя. Минхо замер. Опустил взгляд на пальцы Сынмина, сжимающие его запястье, потом поднял глаза к его лицу. В тёмных зрачках промелькнуло что-то похожее на понимание. Или уважение. Он медленно убрал руку. Отступил на полшага. — Веди. Сынмин обошёл его, стараясь не касаться, и толкнул дверь спальни. Она скрипнула — старая, давно просившая смазки. Внутри было просто: кровать, застеленная серым покрывалом, шкаф, тумбочка с ночником, на стене — ещё один детский рисунок. Сынмин вошёл первым. Остановился у кровати, не зная, куда деть руки. Минхо шагнул следом и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. В спальне стало тихо. Только их дыхание — горячее, сбивчивое Сынмина и ровное, почти неслышное Минхо. — Ты дрожишь, — заметил змей. — Я знаю. Минхо подошёл ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы Сынмин чувствовал прохладу, исходящую от его тела. — Сядь на кровать. Сынмин послушался. Ноги не держали. Край матраса прогнулся под его весом. Он смотрел в пол, на свои босые ступни, на серый ворс ковра. Минхо опустился перед ним на колени. Медленно, плавно, как вода. Его лицо оказалось на уровне лица Сынмина. Прохладные ладони легли на его колени. — Посмотри на меня. Сынмин поднял голову. В тёмных глазах напротив не было ни насмешки, ни холода. Только странное, древнее терпение. Так смотрит змея на мышь, которую не собирается есть прямо сейчас. — Я не сделаю тебе больно, — произнёс Минхо тихо. — По крайней мере, не больше, чем нужно. Ты веришь мне? — У меня нет выбора. Минхо качнул головой. — Выбор есть всегда. Ты уже выбрал. Сейчас ты выбираешь, как это пройдёт. В страхе и боли. Или в доверии и... удовольствии. Сынмин нервно усмехнулся. — Удовольствие? Ты собираешься сделать меня беременным яйцами. Какое тут удовольствие? — Самое прямое, — Минхо чуть склонил голову, и в его голосе прорезалась тень улыбки. — Моё семя не только оплодотворяет. Оно... меняет ощущения. Делает тело чувствительнее. Ты будешь хотеть этого. Даже если сейчас тебе кажется, что это невозможно. Его ладони скользнули выше, по бёдрам Сынмина, к расстёгнутой ширинке. — Расслабься, Сынмин-а. Доверься мне. Сынмин закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. И медленно кивнул. — Хорошо, — прошептал Минхо. — Вот так. Его пальцы потянули джинсы вниз. Сынмин приподнял бёдра, помогая. Ткань соскользнула с ног и упала на пол. В спальне было прохладно, но кожа Сынмина горела. Минхо отстранился на секунду, разглядывая его. Не как добычу — как произведение искусства. Или как карту, которую предстояло изучить. — Ты красивый, — сказал он просто. Без лести, без похоти. Как констатировал факт. — Я рад, что выбрал тебя. Сынмин не нашёлся что ответить. Просто сидел, позволяя прохладным пальцам касаться своей разгорячённой кожи, и думал о том, что завтра проснётся другим человеком. Во всех смыслах. Минхо наклонился вперёд. Его губы коснулись внутренней стороны бедра Сынмина — легко, почти невесомо. Сынмин вздрогнул, вцепился пальцами в покрывало. Минхо потянул ткань боксеров вниз — медленно, почти лениво, давая Сынмину время привыкнуть. Ткань соскользнула с бёдер, упала на пол к джинсам. Прохладный воздух спальни коснулся обнажённой, разгорячённой кожи. А потом Минхо толкнул его в грудь. Не сильно, но неожиданно. Сынмин ахнул, теряя равновесие, и упал спиной на матрас. Пружины скрипнули под весом двух тел. Минхо навис сверху, упираясь коленями по обе стороны от его бёдер. Его прохладные ладони скользнули под колени Сынмина и потянули вверх, задирая ноги. — Как же стыдно... — выдохнул Сынмин. Он лежал, полностью обнажённый, раскинутый, беззащитный, и закрывал лицо ладонями. Щёки пылали огнём. Он чувствовал, как горят даже кончики ушей, как предательски дрожат пальцы, прижатые к глазам. Он не мог смотреть. Не мог видеть себя таким — раскрытым, уязвимым, подставленным под взгляд этого... существа. Минхо замер. Он смотрел на человека под собой — на вздымающуюся от частого дыхания грудь, на поджатые к животу ноги, на ладони, закрывающие пылающее лицо. Смотрел и чувствовал странное, непривычное тепло где-то глубоко внутри. Змеи не краснеют. Змеи не стыдятся. Но этот человек — стыдился. И от этого был ещё... красивее. Прохладные пальцы коснулись запястий Сынмина. Мягко, но настойчиво потянули ладони вниз, отрывая от лица. — Не прячься, — прошептал Минхо. Его голос звучал низко, почти интимно. — Я хочу видеть тебя. Сынмин зажмурился, отворачивая голову в сторону. Скулы горели. Ресницы дрожали. — Я не могу... Я так... — слова путались, сбивались. — Это неправильно. Я не должен... Ты... — Что — я? — Минхо склонил голову набок, разглядывая его с холодным, изучающим любопытством. — Я не человек. Ты это знаешь. Для меня нет «правильно» и «неправильно». Есть только ты. И я. И то, что будет между нами. Его ладонь легла на живот Сынмина — прохладная, гладкая. Провела вниз, к паху, но не коснулась самого сокровенного. Замерла у края, дразня близостью. Сынмин вздрогнул всем телом. Из горла вырвался сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. — Стыд — это человеческое, — продолжил Минхо, наклоняясь ближе. Его губы почти касались уха Сынмина, дыхание холодило кожу. — Отпусти его. Здесь, со мной, тебе нечего стыдиться. Твоё тело хочет этого. Я чувствую. Он чувствовал. Чувствовал жар, исходящий от кожи Сынмина. Чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, неровно, испуганной птицей. Чувствовал запах — терпкий, мужской, с нотками страха и... возбуждения. Да, возбуждения. Человек боялся, но его тело откликалось. Это было... завораживающе. — Посмотри на меня, Сынмин-а. Сынмин медленно, нехотя повернул голову. Разомкнул веки. В тёмных глазах напротив отражался свет ночника — и что-то ещё. Что-то древнее, глубокое, нечеловеческое. — Вот так, — прошептал Минхо. — Смотри на меня. Не отводи взгляд. Его рука скользнула ниже. Пальцы сомкнулись вокруг возбуждённой плоти Сынмина — прохладные, уверенные. Сынмин ахнул, выгнулся дугой, вцепился пальцами в простыню. Из горла вырвался стон — громкий, отчаянный, полный стыда и неожиданного, ошеломляющего удовольствия. — Вот так, — повторил Минхо, двигая рукой медленно, размеренно, изучая реакцию. — Хорошо. Ты хорошо отвечаешь. Сынмин закусил губу, пытаясь сдержать звуки. Но тело предавало — оно выгибалось навстречу прохладным пальцам, требовало больше, быстрее, сильнее. Он ненавидел себя за это. И не мог остановиться. — Не сдерживайся, — голос Минхо звучал глухо, с хрипотцой. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. Минхо не стал тратить время на долгие подготовки. Он задрал ноги Сынмина выше, укладывая их на свои плечи, и одним движением стянул собственные штаны. Ткань упала на пол. В полумраке спальни блеснула бледная кожа, и Сынмин увидел то, чего боялся больше всего. Член Минхо был... другим. Гладким, бледным, с едва заметным перламутровым отливом, будто сама природа создала его не для человеческого тела. Минхо приставил его ко входу. Прохладная, влажная головка коснулась сжатого, нетронутого кольца мышц. Сынмин дёрнулся, как от удара током. Паника захлестнула с головой. — Нет! — выкрикнул он, упираясь ладонями в плечи Минхо. — Ты порвёшь меня! Змей замер. Его тёмные глаза уставились на Сынмина — не зло, но с холодным, искренним непониманием. — И что ты предлагаешь? — спросил он ровно. Без раздражения, без насмешки. Просто вопрос. Сынмин часто дышал, глядя в эти нечеловеческие глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что сделка есть сделка. Знал, что обратного пути нет. Но не так. Не насухо. Не так, будто он просто... кусок мяса. Он проглотил комок в горле. — На кухне... — голос сорвался, он прокашлялся. — На кухне есть масло. Растительное. В шкафу над плитой. Минхо моргнул. Медленно переваривая информацию. — Масло, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Для чего? Сынмин закрыл глаза. Щёки снова запылали. Боже, как стыдно. Как невыносимо, чудовищно стыдно объяснять змею базовые вещи. — Чтобы... — он запнулся. — Чтобы скользило. Чтобы не было больно. Люди... люди так делают. Только смазкой, но у меня её нет. В спальне повисла тишина. Такая глубокая, что Сынмин слышал, как тикают часы на кухне и как шумит вода в трубах у соседей сверху. А потом Минхо... рассмеялся. Тихо, грудью, почти неслышно. Но его плечи дрогнули, а в тёмных глазах мелькнуло что-то до боли человеческое — удивление пополам с нежностью. — Люди, — произнёс он, качая головой. — Вы такие хрупкие. И такие изобретательные. Он медленно опустил ноги Сынмина со своих плеч. Выпрямился. Поднялся с кровати — обнажённый, бледный, совершенно не стесняющийся своей наготы. — Я принесу масло. Он вышел из спальни. Босые ступни бесшумно зашлёпали по ламинату. Сынмин остался лежать на кровати — раскинутый, голый, дрожащий. Он смотрел в потолок и пытался выровнять дыхание. На кухне что-то звякнуло. Открылся и закрылся шкаф. Через минуту Минхо вернулся, держа в руке пластиковую бутылку подсолнечного масла. Он разглядывал этикетку с таким видом, будто держал древний артефакт. — «Масло подсолнечное рафинированное», — прочитал он вслух, слегка запинаясь на длинном слове. — Подходит? — Подходит, — выдохнул Сынмин, всё ещё не в силах смотреть на него. Минхо вернулся на кровать. Открыл бутылку, принюхался. Поморщился. — Пахнет... странно. Он налил немного масла на ладонь. Растёр между пальцами, изучая текстуру. Потом снова уложил ноги Сынмина на свои плечи — осторожнее, чем в первый раз. Один палец вошёл легко. Сынмин дёрнулся, но сдержал стон. Второй — уже ощутимее, растягивая, заставляя тело сопротивляться вторжению. Минхо двигался медленно, но без колебаний. Третий палец заставил Сынмина зашипеть сквозь зубы. Ощущения были странные. Не просто чуждые — противоестественные. Что-то чужое внутри, там, где никогда ничего не было. Что-то двигалось, поворачивалось, растягивало изнутри. Сынмин чувствовал каждую фалангу, каждый сустав прохладных пальцев. Он схватил Минхо за запястье, пытаясь убрать его руку. — Хватит... Хватит, я... Минхо не остановился. Его пальцы вышли с влажным звуком, и в следующую секунду Сынмин почувствовал другое прикосновение. Гладкое. Твёрдое. Горячее — даже сквозь прохладу змеиной плоти. Минхо приставил головку ко входу. — Нет, подожди, я не гото... Он не договорил. Минхо толкнулся внутрь. Быстро. Резко. Не медлил ни секунды. Одним длинным, плавным, неумолимым движением он вошёл полностью — до самого основания. Масло помогло, но не спасло. Тело Сынмина не было готово к такому вторжению. Оно сопротивлялось, сжималось, отторгало чужеродное. Но Минхо уже был внутри. Глубоко. До упора. Сынмин вцепился в его бёдра. Ногти впились в бледную, прохладную кожу. Из горла вырвался крик — громкий, рваный, полный боли и шока. — А-ах!.. Блять!.. Тело выгнулось дугой. Глаза закатились. В голове взорвалась белая вспышка — не удовольствия, чистого, обжигающего потрясения. Его разорвали. Растянули до предела. Заполнили целиком. Минхо замер. Замер, давая ему секунду. Всего одну. Его тёмные глаза смотрели сверху вниз — на зажмуренное лицо Сынмина, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в его бёдра, на дорожку слезы, скатившуюся из уголка глаза к виску. — Дыши, — сказал он низко. Не просьба. Приказ. Сынмин всхлипнул. Воздух входил в лёгкие рывками, толчками, вместе с пульсацией чужой плоти внутри. — Ты... ты не... не предупредил... — Я предупредил, — Минхо чуть качнул бёдрами, пробуя. Сынмин застонал. — Я сказал: будет больно. Его ладонь легла на живот Сынмина, туда, где под кожей угадывалось движение. — Ты принял меня, — произнёс он тихо, почти благоговейно. — Полностью. И начал двигаться. Медленно. Глубоко. Вытягиваясь почти до конца и снова погружаясь до основания. Каждое движение отдавалось в теле Сынмина волной — боли, жара, чего-то ещё, чему он пока не мог найти названия. Тело Сынмина пульсировало от боли. Острой, раздирающей, заполняющей каждую клетку. Казалось, его разорвали изнутри и продолжают рвать с каждым движением. Масло смягчило вход, но не спасло от размера. От глубины. От чужеродности. Он сжимал зубы до скрежета. Челюсти свело. На висках вздулись вены. Он не хотел кричать снова. Не хотел показывать слабость. Хотя какая к чёрту слабость, когда его насаживают на член, как... Ногти впивались в бледные бёдра Минхо. Глубоко. До побелевших полумесяцев под кожей. Сынмин чувствовал, как прохладная плоть под пальцами поддаётся, и надеялся, что змею тоже больно. Хоть немного. Хоть каплю. Минхо опустил его ноги со своих плеч. Медленно, осторожно, но без лишней нежности. Бёдра Сынмина, дрожащие от напряжения, легли на матрас по обе стороны от змеиного тела. Минхо навис сверху — бледный, гладкий, с распущенными белыми волосами, упавшими на лицо. В полумраке спальни он выглядел как призрак. Как древнее божество, сошедшее на землю за жертвой. Опершись ладонями по обе стороны от головы Сынмина, он начал двигаться. Первый толчок — глубокий, до упора. Сынмин замычал сквозь стиснутые зубы. Второй — быстрее, резче. Третий — в другом ритме, под другим углом. Тело Сынмина скользило по простыне в такт движениям. Спина тёрлась о ткань. Пальцы всё ещё впивались в чужие бёдра — он не мог разжать их, не мог отпустить. Казалось, отпусти он — и развалится на куски. Минхо двигался ритмично. Не быстро, но мощно. Каждый толчок отдавался внутри тупой, ноющей болью, смешанной с чем-то ещё. Чем-то тёмным, горячим, поднимающимся от низа живота к груди. Тело Сынмина, предательское, человеческое тело, начинало привыкать. Мышцы расслаблялись помимо воли, принимая вторжение. Трение становилось мягче, скольжение — легче. Минхо это почувствовал. Его тёмные глаза блеснули. — Вот так, — выдохнул он, не сбиваясь с ритма. — Твоё тело умнее тебя, Сынмин-а. Оно знает, что нужно. Сынмин не ответил. Только сжал зубы крепче и отвернул голову к стене, пряча лицо. Он не хотел, чтобы змей видел его глаза. Не хотел, чтобы видел, как боль постепенно, неохотно, но уступает место чему-то другому. Чему-то, в чём Сынмин боялся признаться даже себе. Минхо наклонился ниже. Его прохладная грудь прижалась к горячей груди Сынмина. Губы коснулись уха. — Ты чувствуешь это? — прошептал он. — Как твоё тело принимает меня. Как расслабляется. Как хочет больше. Он толкнулся особенно глубоко, и Сынмин не сдержал стона — уже не боли. Другого. — Да, — выдохнул Минхо, улавливая перемену. — Вот так. И ускорился. Теперь его движения стали резче, жёстче. Кровать заскрипела в такт. Изголовье застучало о стену. Сынмин вцепился в плечи Минхо, уже не пытаясь сделать больно — просто держась. Чтобы не улететь. Чтобы не потерять себя в этом странном, пугающем, разрушительном ритме. Внутри что-то нарастало. Давление. Жар. Незнакомое, острое, почти невыносимое. — Минхо... — вырвалось у него. Не просьба остановиться. Не мольба. Просто имя. Как якорь. Его рука скользнула между их телами, сомкнулась вокруг возбуждённой плоти Сынмина. Прохладные пальцы задвигались в такт толчкам внутри. Сынмин выгнулся дугой. Из горла вырвался крик — уже не боли. Чистого, ошеломляющего, разрушающего удовольствия. Он кончил первым. Бурно, неожиданно для самого себя, пачкая собственный живот и грудь. Тело содрогалось в спазмах, сжимаясь вокруг члена Минхо, вытягивая из него ответную реакцию. Змей замер на секунду, чувствуя, как пульсирует внутри. А потом толкнулся ещё раз — глубоко, до предела — и замер, изливаясь. Его семя было другим. Горячим — не как его кожа. Густым. Оно заполняло Сынмина изнутри, растекалось теплом по низу живота, впитывалось в стенки, делало что-то, чего Сынмин не понимал, но чувствовал каждой клеткой. Минхо медленно опустился на него, придавливая своим весом. Дыхание змея было ровным, почти спокойным. Только лёгкая испарина на бледном лбу выдавала напряжение. Они лежали так долго. Молча. Соединённые. Смешавшие запахи, тепло и прохладу, человеческое и нечеловеческое. Сынмин закрыл глаза. — Я хочу спать, — сказал он глухо. Минхо медленно вышел из него — теперь это было почти приятно, тело не хотело отпускать. Лёг рядом, на бок, глядя на профиль Сынмина в полумраке. — Спи, — ответил он. — Я буду рядом. Я всегда буду рядом. Сынмин повернулся к стене, сворачиваясь в клубок. Мышцы ныли. Внутри саднило. На бёдрах Минхо остались красные полумесяцы от его ногтей. Он слышал, как змей дышит за его спиной — ровно, спокойно, почти бесшумно. И сам не заметил, как провалился в сон. --- Сон продлился недолго. Всего пара часов — Сынмин чувствовал это по тяжести в теле, по серому, предрассветному свету, сочившемуся сквозь шторы. Он проснулся от тяжести. И от странного ощущения внизу живота. Тупого, ноющего, ритмичного. Будто что-то двигалось внутри него — глубоко, настойчиво, неумолимо. Он простонал, разлепляя веки. Тело не слушалось. Мышцы ныли. В паху саднило. Минхо был над ним. Снова. Бледное лицо нависало сверху, белые волосы щекотали плечи. Тёмные глаза смотрели внимательно, сосредоточенно — как на что-то, принадлежащее ему по праву. Он двигался внутри — медленно, размеренно, с какой-то утренней, ленивой уверенностью. Каждый толчок отдавался в теле Сынмина волной — уже не боли, но болезненной, изматывающей чувствительности. — Ты проснулся, — произнёс Минхо. Не вопрос. Констатация факта. Его бёдра не останавливались. Плавные, глубокие движения продолжались, будто и не прерывались вовсе. Будто он не спал. Будто ждал, когда Сынмин очнётся, чтобы продолжить. Сынмин упёрся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Руки дрожали, не слушались. Пальцы скользили по прохладной, гладкой коже. — Что... что ты делаешь?! — голос сорвался на хрип. Горло пересохло. Минхо даже не замедлился. Только чуть склонил голову набок, разглядывая его — раскрасневшегося, взъерошенного, с отпечатком подушки на щеке и паникой в глазах. — Продолжаю, — ответил он просто. — Одного раза недостаточно. Чтобы закрепить, нужно больше. Гораздо больше. Его ладонь легла на низ живота Сынмина, туда, где под кожей угадывалось движение. Надавил. Сынмин застонал, выгибаясь против воли. Внутри всё было чувствительным, растянутым, измученным. Но тело... тело откликалось. Предательски, позорно, неумолимо. — Я устал, — выдохнул он, всё ещё упираясь ладонями в чужую грудь. — Я не могу... Мне больно... — Больно? — Минхо замер на секунду, вглядываясь в его лицо. — Или просто слишком много? Он не дал ответить. Толкнулся снова — глубоко, до упора, заставляя Сынмина всхлипнуть. — Твоё тело приняло семя. Теперь оно меняется. Ему нужно больше. Чтобы закрепить кладку, я должен наполнять тебя снова и снова. Пока не почувствую, что достаточно. Сынмин смотрел на него расширенными глазами. В голове билась одна мысль: «Снова и снова. Он будет делать это снова и снова». — Сколько? — прошептал он. — Сколько раз? Минхо наклонился ниже, почти касаясь губами его губ. — Столько, сколько потребуется, — выдохнул он. — Ты мой, Сынмин-а. И я буду брать тебя, пока твоё тело не запомнит меня навсегда. --- Минхо кончал в него снова и снова. Сколько раз — Сынмин уже не понимал. Счёт потерялся где-то после четвёртого, когда тело перестало сопротивляться и просто принимало, впитывало, подчинялось. Внутри всё горело, пульсировало, было заполнено до предела чужим, горячим, густым. Они сменили позу пять раз. Сначала Минхо брал его на спине, нависая сверху и глядя в глаза. Потом перевернул на бок, закинув одну ногу Сынмина себе на плечо — глубоко, под другим углом, заставляя стонать в сгиб локтя. Потом поставил на четвереньки — Сынмин не держался, падал лицом в подушку, и Минхо держал его за бёдра сам, вбиваясь резко, безжалостно. Потом усадил сверху — Сынмин почти терял сознание, голова запрокидывалась, из горла вырывались хрипы, а Минхо двигал его на себе, как куклу. Сейчас Сынмин лежал лицом в подушку. Его таз был поднят — Минхо держал его бёдра на весу, вжимая колени в матрас по обе стороны от чужого тела. Подушка промокла от слюны, слёз и пота. Пальцы Сынмина вцепились в края, сминая ткань. Он уже не двигался сам — только принимал. Время было одиннадцать ночи. За окном давно стемнело. Где-то далеко шумел город — сигналили машины, лаяли собаки, жили своей жизнью люди. А в этой спальне время остановилось. Сжалось до ритма толчков. До звука влажных шлепков. До собственного дыхания — рваного, сиплого, чужого. — Пожалуйста... — выдохнул Сынмин в подушку. Голос был сорван, почти неслышен. — Хватит... Минхо ничего не говорил. Он ускорялся. Его пальцы сильнее впились в бёдра Сынмина. Движения стали резче, глубже, отрывистее. Кровать ходила ходуном, изголовье билось о стену в каком-то безумном, животном ритме. Минхо дышал тяжело, с хрипом — впервые за всё время показывая, что тоже устал. Что тоже на пределе. Сынмин был между потерей сознания и реальностью. Граница размылась. Он уже не понимал, где заканчивается его тело и начинается чужое. Где кончается боль и начинается что-то другое — тёмное, вязкое, затягивающее. Его живот болел. Ныл тупой, распирающей болью от такого количества спермы. Он надулся — заметно, неестественно, будто внутри росло что-то чужое. Кожа натянулась. Каждое движение Минхо отдавалось внутри плеском, тяжестью, давлением. Сынмин уже не стонал. Что-то другое выходило из его горла — жалкое, сломленное. Всхлипы. Скулёж. Звуки, которые он не узнавал. Которые не могли принадлежать ему, взрослому мужчине, отцу, человеку. Но они принадлежали. Минхо опустил его таз на кровать. Бёдра Сынмина безвольно рухнули на матрас, ноги разъехались в стороны — сил держать их не было. Минхо навис сверху, упёрся ладонями по обе стороны от его головы и начал вбиваться ещё сильнее. Быстрее. Глубже. Без жалости. Без остановки. Последние толчки были почти звериными. Дикими. Минхо рычал низко, грудью — звук, не похожий на человеческий. Его тело напряглось, выгнулось, и он кончил. Последний раз. Горячая волна заполнила Сынмина изнутри — уже не помещаясь, вытекая, пачкая простыни. Сынмин даже не почувствовал этого. Только услышал, как Минхо выдохнул — долго, тяжело, опустошённо. Змей выдохся. Он медленно вышел — теперь это было почти больно, тело не хотело отпускать, сжалось, удерживая. Лёг рядом, тяжело дыша. Бледная кожа блестела от пота. Белые волосы прилипли ко лбу. Сынмин отключился. Не заснул — именно отключился. Сознание погасло, как лампочка. Тело обмякло, растворилось в матрасе. Он не слышал, как Минхо повернулся к нему. Не чувствовал, как прохладная ладонь легла на его вздутый, налитый тяжестью живот — осторожно, почти нежно. Минхо смотрел на него в полумраке. На мокрые ресницы. На искусанные, опухшие губы. На синяки от пальцев на бёдрах и талии. На живот — округлившийся, полный его семени, его будущего потомства. Он накрыл Сынмина одеялом. Медленно, бережно, подоткнув края. А потом его тело начало меняться. Кожа пошла рябью, побелела, покрылась чешуёй. Конечности втянулись, позвоночник вытянулся, принимая змеиную форму. Через несколько секунд на кровати, рядом с бесчувственным человеческим телом, лежала белая змея. Он свернулся кольцами вокруг Сынмина — не сжимая, просто очерчивая границу. Защищая. И заснул. Сынмин проснулся от боли. Она пришла не постепенно, не волной — резко, как щелчок. Как будто внутри что-то включили. Острое, тянущее ощущение внизу живота пронзило его насквозь, вырывая из темноты забытья. Он простонал. Губы слиплись, в горле пересохло. Веки казались свинцовыми. Он еле как разлепил их, и серый утренний свет ударил по глазам. Шторы были задёрнуты неплотно, тонкая полоска солнца падала на пол. Минхо он не увидел. Кровать рядом была пуста. Подушка — смята, но холодна. Сынмин хотел подняться, опереться на локоть, но тело не слушалось. Мышцы ныли, будто его избили. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в тазу, в бёдрах. — Ах... Боже... Он зажмурился, пережидая приступ боли. Потом, собрав остатки сил, медленно, по сантиметру, сел на кровати. И тут же вздрогнул всем телом. В его ногах, прямо на смятом одеяле, лежал белый змей. Он свернулся кольцами, спрятав голову под собственное тело. Чешуя переливалась в утреннем свете — молочная, с серебристым отливом. Он не двигался. Дышала ровно, едва заметно. — М... Минхо? — голос Сынмина был хриплым, чужим. Змей не отвечал. Спал. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом осторожно, стараясь не потревожить, начал сползать с кровати. Ноги коснулись пола. Колени подогнулись. Он вцепился в край матраса, удерживая равновесие. И в этот момент змей открыл глаза. Тёмные, с вертикальным зрачком. Они уставились на Сынмина — не сонно, а сразу осмысленно, цепко. Секунда. Две. Тело змеи пошло рябью. Чешуя втянулась в кожу. Кольца распрямились, удлинились, обрели человеческие очертания. Белая кожа. Белые волосы. Босые ноги, опустившиеся на пол с другой стороны кровати. Минхо стоял перед ним — обнажённый, спокойный, будто ничего не произошло. — Как ты себя чувствуешь? Сынмин смотрел на него. На это невозмутимое, бледное лицо. На тёмные глаза, в которых не было ни капли раскаяния. На гладкую кожу без единой царапины — хотя Сынмин точно помнил, как вчера впивался в неё ногтями до крови. «Как я себя чувствую? Я хочу разбить твою морду». — Хуёво, — выдохнул он. Минхо моргнул. Медленно, по-змеиному. — Это нормально. Первый раз всегда тяжёлый. Тело перестраивается. Принимает изменения. Он обошёл кровать и встал перед Сынмином. Протянул руку, чтобы коснуться его живота. Сынмин отшатнулся. — Не трогай меня. Минхо замер. Его рука повисла в воздухе. Он смотрел на Сынмина — не обиженно, не зло. Изучающе. Как на что-то, чего он пока не понимал. — Ты злишься, — констатировал он. — Я? Злюсь? — Сынмин нервно усмехнулся. — Ты трахал меня почти сутки без остановки. Я отключался. Мой живот надут твоей спермой так, что я выгляжу как на пятом месяце. Я не могу нормально сесть. У меня всё болит. И ты спрашиваешь, как я себя чувствую? Он говорил громче, чем хотел. Голос срывался на хрип. Глаза защипало — не от слёз, от бессильной ярости. Минхо выслушал молча. Потом медленно опустил руку. — Я делал то, что необходимо, — сказал он ровно. — Чтобы закрепить кладку. Чтобы твоё тело приняло семя и начало изменения. Ты согласился на это, Сынмин-а. Ты дал слово. — Я не знал, что это будет... так! — А как ты думал? — Минхо склонил голову набок. — Что я возьму тебя один раз, и всё закончится? Я наги. Наше спаривание длится долго. Очень долго. Чтобы потомство выжило, носитель должен быть заполнен полностью. Пропитан. Подготовлен. Он сделал шаг ближе. На этот раз Сынмин не отшатнулся — просто не было сил. — Твоё тело уже начало меняться, — продолжил Минхо тише. — Ты чувствуешь боль, потому что внутри формируется капсула. Через несколько дней боль уйдёт. Останется только тяжесть. А потом ты привыкнешь. Сынмин поднял на него взгляд. Уставший, красный, полный отчаяния. — Привыкну? — повторил он глухо. — К тому, что внутри меня растёт змеиное яйцо? — Да, — просто ответил Минхо. — Привыкнешь. В комнате повисла тишина. Сынмин смотрел в пол. Минхо смотрел на него. За окном чирикали воробьи. Где-то далеко шумел город. — Мне нужно в больницу, — сказал Сынмин, не поднимая головы. — К дочери. Её сегодня выписывают. — Я пойду с тобой. Сынмин вскинул голову. — Нет. Ты останешься здесь. — Я пойду с тобой, — повторил Минхо. В его голосе не было угрозы. Только спокойная, непоколебимая уверенность. — Ты мой носитель. Моя пара. Я должен быть рядом. Особенно сейчас, когда твоё тело уязвимо. — Я не твоя пара. Я твой... инкубатор. Минхо нахмурился. Подошёл вплотную. Взял лицо Сынмина в прохладные ладони и заставил поднять голову. — Ты моя пара, — произнёс он раздельно. — Ты носишь моё потомство. Ты — единственный, кого я выбрал за триста лет. Это не инкубатор, Сынмин-а. Это... семья. Сынмин смотрел в тёмные, нечеловеческие глаза. И не знал, что ответить. Минхо отпустил его. Отступил на шаг. --- Минхо сидел в спальне на краю кровати и ждал. Одеяло было скомкано, простыни сбиты, в воздухе всё ещё висел тяжёлый, терпкий запах прошедшей ночи. Он не обращал на это внимания. Его внимание привлекло другое. Фотография на тумбочке. Он взял рамку в руки — осторожно, как хрупкую вещь. С фотографии смотрели трое: Сынмин, молодая женщина с тёплой улыбкой и маленькая Сона на руках. Сынмин здесь был другим — моложе, светлее, без этой вечной усталости в глазах. Он улыбался. По-настоящему, открыто, счастливо. Женщина прижималась к его плечу. У неё были глаза Соны — большие, ясные, с искоркой. Минхо провёл пальцем по стеклу, очерчивая её лицо. — Ты отдала его мне, — прошептал он. — Сама того не зная. Из ванной донёсся шум воды. Потом тишина. Потом шаги. — Чертов змей, — донеслось из коридора. Голос был хриплый, но полный искреннего возмущения. — Чёртов, чёртов змей... Дверь спальни открылась. Сынмин вошёл, вытирая волосы полотенцем. На нём были только свободные домашние штаны — низко на бёдрах, открывая вздутый, всё ещё налитый тяжестью живот и синяки на талии. Он двигался осторожно, чуть враскоряку, и морщился при каждом шаге. — Я еле как промыл себя, — процедил он, не глядя на Минхо. — Твоё... это... оно везде. Везде, Минхо. Я полчаса стоял под душем, и оно всё ещё... Он осёкся, заметив, что Минхо держит в руках. Рамку с фотографией. Сынмин замер. Полотенце застыло в руке. Лицо изменилось — стало жёстче, холоднее. — Положи, — сказал он тихо. Минхо не шевельнулся. Только поднял глаза от фотографии к Сынмину. — Это она, — произнёс он. Не вопрос. — Мать Соны. — Положи, я сказал. Минхо медленно, аккуратно поставил рамку на место — уголок к уголку, как в прошлый раз. Выпрямился. — Ты любил её. Сынмин отвернулся. Бросил полотенце на спинку стула. Подошёл к шкафу, достал чистую футболку. — Это не твоё дело. — Всё, что касается тебя — моё дело, — спокойно ответил Минхо. — Ты мой носитель. Моя... — Я не твоя пара, — перебил Сынмин резко, натягивая футболку. Ткань натянулась на вздутом животе — непривычно, тесно. — Я твоя сделка. Условие. Ты спас Сону, я дал тебе тело. Всё. Не надо делать вид, что между нами что-то большее. Минхо поднялся с кровати. Подошёл к Сынмину со спины. Остановился вплотную, почти касаясь грудью его лопаток. — Ты прав, — сказал он тихо. — Сначала была сделка. Но теперь всё иначе. Твоё тело приняло моё семя. Его прохладная ладонь легла на живот Сынмина поверх футболки. Осторожно, почти нежно. — Ты можешь ненавидеть меня, Сынмин-а. Можешь проклинать. Но ты уже мой. И я уже твой. Это не изменить. Сынмин стоял неподвижно, чувствуя прохладную ладонь на своём животе. Чувствуя, как внутри — глубоко, под слоем чужого семени — что-то крошечное пульсирует в ответ на прикосновение. Он закрыл глаза. — Мне нужно к ребёнку, — сказал он глухо. — Отойди. Минхо убрал руку. Отступил на шаг. — Я еду с тобой. Сынмин развернулся, глядя на него с усталым раздражением. — В чём? Ты голый. Минхо опустил взгляд на своё тело, будто только сейчас вспомнил, что люди носят одежду. — Дай мне что-нибудь. Сынмин вздохнул, подошёл к шкафу и бросил ему свои старые джинсы и чёрную футболку. — Одевайся. И волосы собери. Мужчины не ходят с распущенными белыми патлами до задницы. Минхо поймал вещи и начал одеваться — медленно, неуклюже, путаясь в штанинах. Сынмин смотрел на это секунду, потом отвернулся, пряча невольную усмешку.