Секрет Ким Сынмина

Глава 2. Сынмин смотрел на волосы змея. Белоснежные, густые, они рассыпались по плечам и спускались ниже. В утреннем свете они переливались, как жидкий жемчуг. Красиво. Слишком красиво для мужчины. — Ты... тебе нравится эта длина волос? — спросил он, скрестив руки на груди. Минхо натянул чёрную футболку через голову. Ткань натянулась на плечах — они были шире, чем казались без одежды. Волосы выбились из ворота, рассыпались по спине. Он посмотрел на Сынмина с лёгким недоумением. — О чём ты? — Они слишком длинные, — Сынмин кивнул на белые пряди. — Для парня. Для человека. В таком виде тебя будут разглядывать. А ты, на минуточку, пытаешься быть незаметным. Минхо потрогал свои волосы. Задумчиво, будто впервые их видел. Пропустил прядь между пальцев. — Я не думал об этом. У нас длина не имеет значения. Мы носим то, что растёт. — У людей имеет, — отрезал Сынмин. — Тебе надо постричься. Минхо приподнял бровь. Медленно, с тем самым выражением, которое Сынмин уже начинал узнавать — холодное любопытство пополам с иронией. — Ты хочешь отрезать мои волосы? — Я хочу, чтобы ты выглядел нормально. Как обычный человек. А не как... — Сынмин запнулся, подбирая слово. — Как кто? — Минхо шагнул ближе. — Как эльф из дешёвого фэнтези, — выпалил Сынмин. В спальне повисла тишина. Минхо смотрел на него, не моргая. Потом уголки его губ дрогнули. — Эльф, — повторил он. — Это такие существа с острыми ушами? Из человеческих сказок? — Да. — Они красивые? Сынмин закатил глаза. — Неважно. Ты будешь стричься или нет? Минхо снова потрогал волосы. Потом перевёл взгляд на Сынмина — на его короткую, аккуратную стрижку, на тёмные пряди, падающие на лоб. — Тебе не нравятся мои волосы, — сказал он. Не вопрос. — Мне не нравится, что ты привлекаешь внимание. — А мне кажется, тебе просто не нравится, что они красивее твоих. Сынмин поперхнулся воздухом. — Что?! Минхо пожал плечами и прошёл мимо него к двери. — Я подумаю над твоим предложением, Сынмин-а. А пока — твоя дочь ждёт. Он вышел в коридор, оставив Сынмина стоять с открытым ртом. — Да как ты... — пробормотал он, глядя в пустой дверной проём. — Красивее моих...? --- У подъезда Минхо снова замер перед машиной. На этот раз он хотя бы знал, с какой стороны открывать дверь. Но когда Сынмин сел за руль и повернул ключ зажигания, змей всё равно вздрогнул от звука двигателя. — Она рычит, — заметил он. — Это мотор. — Живой? — Железный. Минхо провёл ладонью по приборной панели. — Люди странные. Вы заставляете мёртвое рычать и двигаться. Минхо хмыкнул и отвернулся к окну, наблюдая за проплывающим мимо городом. --- Сынмин остановился у двери палаты. Повернулся к Минхо, преграждая путь. Взгляд был твёрдым, но в голосе проскользнула нотка, которую Минхо ещё не слышал — не приказ, не злость. Просьба. — Ты ничего не говоришь ребёнку. То, что ты змей. Понял? Минхо склонил голову набок. В тёмных глазах мелькнуло искреннее непонимание. — Почему? Сынмин вздохнул. Устало, тяжело, будто этот вздох нёс на себе груз последних двух лет. — Потому что ей пять, Минхо. Она верит в фей, в Деда Мороза и в то, что у её плюшевого зайца есть душа. Если ты скажешь ей, что ты змей-оборотень, она либо испугается, либо поверит и начнёт рассказывать об этом в садике. А потом ко мне придут из опеки. Или из полиции. Или... я не знаю, из лаборатории какой-нибудь. Он замолчал. Посмотрел на свои руки — они дрожали. — Я просто хочу, чтобы у неё было нормальное детство. Насколько это возможно. Она уже потеряла мать. Она только что чуть не умерла. Дай ей побыть обычным ребёнком. Хотя бы немного. В коридоре повисла тишина. Где-то далеко хлопнула дверь, прокатилась медсестра с каталкой. Минхо смотрел на Сынмина — на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на пальцы, нервно теребящие край футболки. — Пожалуйста, — тихо добавил Сынмин. Минхо медленно кивнул. — Хорошо. Сынмин выдохнул. Напряжение в плечах чуть отпустило. — Спасибо. Он толкнул дверь палаты. Сона сидела на кровати, обложенная подушками. На коленях лежал альбом для рисования, в руке — жёлтый фломастер. Когда дверь открылась, она подняла голову, и её лицо озарилось улыбкой. — Папа! Сынмин в два шага оказался рядом, опустился на колени у кровати, обнял её — осторожно, помня про капельницу и датчики. — Привет, солнышко. Как ты? — Хорошо. Тётя-врач сказала, что я поеду домой сегодня. Правда? — Правда. Сона улыбнулась, а потом её взгляд скользнул за плечо отца. Она замерла. В дверях стоял Минхо. Белые волосы собраны в низкий хвост, чёрная футболка, джинсы. Босые ноги. Он не вошёл — просто стоял на пороге и смотрел на девочку. Сона смотрела на него долго. Очень долго. Потом перевела взгляд на отца. — Пап, а это кто? Сынмин обернулся. Посмотрел на Минхо, потом снова на дочь. — Это... мой друг. Его зовут Минхо. Он... поживёт у нас немного. Сона снова посмотрела на Минхо. Изучающе, как дети смотрят на новых людей — без стеснения, без фильтров. — У вас красивые волосы, дядя Минхо, — сказала она наконец. — Как у принцессы. Минхо моргнул. Потом его губы дрогнули в улыбке — мягкой, осторожной, почти неуверенной. — Спасибо, — ответил он. — У тебя тоже. Сона хихикнула. — У меня обычные. Как у папы. А у вас белые. Это потому что вы старый? Сынмин поперхнулся. — Сона! Минхо тихо рассмеялся — впервые за всё время. Низко, грудью, совсем по-человечески. Сона прищурилась, переводя взгляд с Минхо на отца и обратно. — Пап, а дядя Минхо поедет с нами домой? — Да, — сказал Сынмин, сдаваясь. — Поедет. — Ура! Дядя Минхо, а вы умеете рисовать? Я рисую солнышко. Хотите со мной? Минхо медленно вошёл в палату и опустился на край кровати. Сона тут же протянула ему альбом и жёлтый фломастер. — Вот, держите. Рисуйте своё солнышко. Минхо взял фломастер — неуклюже, как инопланетный артефакт. Посмотрел на чистый лист. Потом на Сону. Потом на Сынмина, который стоял у окна и смотрел на них со странным, непонятным выражением лица. И начал рисовать. Кривовато, неумело, но очень старательно. Кружок. Лучики — один длиннее другого. Сона заглянула в альбом и одобрительно кивнула. — Красиво. Только у солнышка нет глазок. Вот, смотрите. Она взяла синий фломастер и пририсовала его солнцу два круглых глаза и широкую улыбку. — Вот. Теперь оно живое. Минхо долго смотрел на рисунок. На жёлтый круг с кривыми лучами и синими глазами. — Живое, — повторил он тихо. И впервые за триста лет почувствовал что-то странное. Что-то тёплое. Что-то, чему он пока не мог найти названия. Сынмин стоял у окна и смотрел, как его дочь учит древнего змея рисовать солнышко. И думал о том, что его жизнь только что стала ещё безумнее. Но где-то глубоко внутри — там, где ещё не зажила рана от потери любимой, — что-то дрогнуло. Что-то похожее на надежду. --- Сынмин нёс ребёнка на руках к машине. Сона была лёгкой, почти невесомой после больницы — ещё бледная, с кругами под глазами, но уже улыбалась, обхватив отца за шею тонкими ручками. Её выписали час назад, и она держалась храбро, даже когда медсестра снимала капельницу. — Пап, а дядя Минхо правда будет жить с нами? — Правда. — А он будет спать в моей комнате? У меня есть место на кровати. — Нет, — ответил Сынмин слишком быстро. Потом добавил мягче: — У дяди будет своё место. Сона вздохнула, явно разочарованная, но спорить не стала. Она уткнулась носом в отцовское плечо и затихла, пока они шли по больничному двору к парковке. Минхо шёл следом. Бесшумно, как всегда. Босые ноги ступали по тёплому асфальту, и он не обращал внимания на удивлённые взгляды прохожих. Он смотрел на Сынмина — на то, как бережно тот держит дочь, как наклоняет голову, слушая её лепет, как улыбается краешком губ. Что-то в этой картине заставляло змея чувствовать себя... чужим. У машины Сынмин остановился. Открыл заднюю дверь, осторожно усадил Сону в детское кресло. Она тут же завозилась, устраиваясь поудобнее, схватила плюшевого зайца. — Пристегнись, солнышко. — Я знаю, пап. Она сама защёлкнула замок — с серьёзным, сосредоточенным видом. Сынмин проверил, поправил лямку, поцеловал её в макушку и закрыл дверь. Минхо стоял у пассажирской двери и ждал. Когда Сынмин подошёл, он тихо спросил: — А мне нужно... пристёгиваться? — Да. — Даже если я бессмертный? — Даже если ты бессмертный. Это правило. Минхо вздохнул и сел в машину. На этот раз он справился с ремнём быстрее — почти без помощи. Почти. Сынмин сел за водительское сиденье, вставил ключ, повернул. Двигатель заурчал. — Пап! — раздалось с заднего сиденья. — Да, солнышко? — А дядя Минхо пристегнулся? Сынмин покосился на змея. Тот сидел смирно, ремень пересекал грудь, руки лежали на коленях. — Да, он пристегнулся. — Молодец, дядя Минхо! — радостно сообщила Сона. — А то папа ругается, когда не пристёгиваются. Минхо чуть повернул голову к девочке. — Твой папа очень заботливый. — Он просто боится, что мы разобьёмся, — объяснила Сона со знанием дела. — Как мама. В машине повисла тишина. Густая, тяжёлая. Сынмин замер, сжимая руль побелевшими пальцами. В зеркале заднего вида он видел, как Сона прижимает зайца к груди и смотрит в окно — спокойно, будто сказала что-то обычное. Минхо перевёл взгляд на Сынмина. На его застывший профиль. На желваки, играющие на скулах. На глаза, которые он часто моргал, глядя строго вперёд. — Поехали, — сказал Сынмин глухо. Машина тронулась с места и выехала с парковки. Всю дорогу до дома Сона болтала без умолку — про зайца, про больничную еду, про то, что хочет мороженого. Сынмин отвечал коротко, односложно, но дочь, казалось, не замечала его состояния. Или делала вид, что не замечает. Минхо молчал. Он смотрел в окно на проплывающий город, но мысли его были не здесь. Он думал о том, что люди такие хрупкие. Такие короткоживущие. И такие... сильные. --- Сынмин вышел из машины, захлопнул водительскую дверь и открыл заднюю. Сона уже тянула к нему руки, нетерпеливо дрыгая ногами в сандалиях. — Пап, я сама могу идти! — Знаю. Но сегодня я хочу тебя понести. Он подхватил её под мышки, вытащил из кресла и прижал к груди. Сона тут же обхватила его за шею, прижалась щекой к плечу и затихла. Сынмин прижал её крепче и пошёл к подъезду. Минхо шёл следом. Он не пытался идти рядом. Держался в двух шагах позади — ровно на таком расстоянии, чтобы видеть обоих, но не вторгаться в их общее пространство. Его босые ноги бесшумно ступали по асфальту, потом по бетонным ступеням крыльца. Дверь подъезда хлопнула за спиной, отрезая уличный шум. Внутри было прохладно, пахло сыростью и кошачьим кормом. Сынмин нажал кнопку лифта. Двери открылись почти сразу. Сона, всё ещё прижатая к отцовскому плечу, смотрела на Минхо. Не отрываясь. Не моргая. Так, как дети смотрят на что-то новое, странное, но не пугающее — скорее завораживающее. На его белые волосы, собранные в хвост. На тёмные глаза с едва заметным вертикальным зрачком. На босые ноги. Минхо заметил её взгляд. Встретился с ним. Не отвёл глаза. Сона не отвернулась. Только чуть сильнее сжала отцовскую шею и тихо спросила: — Дядя Минхо, а почему вы без обуви? Сынмин замер в дверях лифта. Минхо опустил взгляд на свои босые ступни. Пошевелил пальцами. — Я... забыл, — сказал он наконец. — Забыли обувь? — Сона нахмурилась. — А вам не больно ходить по улице? Там же камушки и стёклышки. — Нет. У меня... крепкая кожа. Сона подумала над этим. Потом кивнула, будто получила исчерпывающий ответ. — Как у слона? — Что такое слон? Сона хихикнула, решив, что дядя шутит. — Большое такое, с хоботом. В зоопарке живёт. Пап, покажем дяде Минхо слона? — Покажем, — машинально ответил Сынмин, заходя в лифт. Минхо шагнул следом. На этот раз он не хватался за поручни — просто встал у стенки, скрестив руки. Но когда лифт дёрнулся и поехал вверх, его плечи едва заметно напряглись. Сона это заметила. — Вы боитесь лифта, дядя Минхо? — Нет. — А почему вы напряглись? Минхо посмотрел на девочку. На её ясные, внимательные глаза. На пальчики, вцепившиеся в отцовскую футболку. — Я не привык, — признался он. — Раньше я жил в другом месте. Там не было таких... коробок, которые ездят вверх-вниз. — А где вы жили? — В лесу. Сона распахнула глаза. — В лесу?! Как зайка? У вас был домик из веток? — Сона, хватит вопросов, — мягко перебил Сынмин. — Дядя устал с дороги. — Ничего, — сказал Минхо. — Я не устал. Он посмотрел на девочку и добавил: — У меня не было домика. Я спал под деревьями. И на деревьях. — Как птичка? — Как зм... Он осёкся, вспомнив просьбу Сынмина. — Как кошка, — закончил он. Сона улыбнулась. — У нас во дворе живёт кошка. Рыжая. Она тоже спит на деревьях. Пап, может, дядя Минхо тоже будет спать на дереве? — Нет, — отрезал Сынмин. — Дядя Минхо будет спать на диване. Как нормальные люди. Двери лифта открылись на пятом этаже. Сынмин вышел первым, всё ещё держа Сону на руках. Минхо — следом. В коридоре было тихо. Только у соседей за стеной бубнил телевизор. Сынмин достал ключи, открыл дверь, вошёл. Сона тут же завозилась, просясь на пол. — Всё, солнышко, пришли. Он опустил её на пол в прихожей. Она тут же скинула сандалии и побежала вглубь квартиры, шлёпая босыми пятками по ламинату. Весь день Минхо ходил за Сынмином как привязанный. Сынмин шёл на кухню — Минхо шёл на кухню. Сынмин возвращался в гостиную — Минхо разворачивался и следовал за ним. Сынмин заходил в ванную — Минхо останавливался у двери и ждал, пока тот выйдет. Сынмин выходил — Минхо снова пристраивался сзади, держась в полушаге, бесшумно, неотступно. Сона сидела в гостиной на ковре, разложив вокруг себя фломастеры, и рисовала. Она поднимала голову каждый раз, когда папа и дядя Минхо проходили мимо — туда, обратно, снова туда. Её глаза следили за ними с любопытством, а губы растягивались в улыбке. Сынмин продержался до вечера. Он резко развернулся на пороге кухни и чуть не врезался в Минхо, который стоял вплотную за его спиной. — Да что ты за мной ходишь?! — взорвался он. — У меня что, хвост вырос? Что ты там рассматриваешь? Минхо моргнул. Спокойно, невозмутимо. — Я изучаю. — Что ты изучаешь?! — Тебя. Твои привычки. Твой маршрут по жилищу. Как ты двигаешься. Что трогаешь. Как часто подходишь к ребёнку. Сынмин опешил. — Зачем? — Ты мой носитель, — ответил Минхо ровно. — Я должен знать твой ритм. Когда ты устаёшь. Когда голоден. Когда тебе нужно... отдыхать. Это инстинкт. — Это не инстинкт, это сталкерство! — Я не знаю, что такое сталкерство. Сынмин застонал, потёр переносицу и пошёл обратно в гостиную. Минхо — за ним. Сона подняла голову от рисунка. — Пап, а почему дядя Минхо всё время за тобой ходит? — Потому что он... — Сынмин запнулся. — Потому что он пока не знает, где что лежит. — А-а-а, — протянула Сона, явно не поверив. Она снова уткнулась в альбом, но через минуту опять подняла глаза. Теперь она смотрела прямо на Минхо. Долго. Внимательно. Потом наклонила голову набок — точь-в-точь как сам Минхо делал это постоянно. — Дядя Минхо, а почему у вас глаза не такие, как у нас? Сынмин замер у дивана. Минхо посмотрел на девочку. — А какие у вас? — Обычные. У папы карие. У меня тоже карие. А у вас — чёрные. И внутри... полосочка. Как у кошки. Сынмин мысленно застонал. Минхо присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Соной. Теперь их лица были совсем близко. Девочка не отшатнулась — только смотрела с любопытством. — Я родился с такими глазами, — сказал он тихо. — Это не болезнь. Просто... другая кровь. — Как у иностранцев? — Да. Как у иностранцев. Сона подумала, покусывая колпачок фломастера. — Красивые, — заключила она. — Как у принцессы из мультика. У неё тоже были чёрные глаза и белые волосы. — Я не принцесса, — сказал Минхо. — А похожи, — упрямо заявила Сона. — Только принцессы ходят в платьях, а вы в папиной футболке. Минхо посмотрел на свою чёрную футболку. Потом на Сынмина, который стоял у окна, скрестив руки, и смотрел на них с непонятным выражением лица. Он поднялся с корточек, подошёл к Сынмину и встал рядом — плечом к плечу. — Она хороший ребёнок, — сказал он тихо, глядя в окно. — Я знаю, — ответил Сынмин так же тихо. — Ты хорошо её воспитал. Сынмин промолчал. За окном догорал закат — оранжевый, розовый, лиловый. Город зажигал огни. Где-то далеко лаяла собака. А в гостиной маленькая девочка рисовала принцессу с белыми волосами и чёрными глазами, а рядом — папу и себя, держащихся за руки. --- Ночью Сынмин искупал и уложил спать ребёнка. Это был целый ритуал, отточенный за годы до автоматизма. Сначала ванна с пеной — Сона обожала пену, она набирала её в ладошки и дула, разбрасывая белые хлопья по всему помещению. Сынмин сидел на бортике, следил, чтобы она не наглоталась мыльной воды, и отвечал на бесконечные вопросы. Потом пижама — розовая, с единорогами, любимая. Сона настаивала на том, чтобы застегнуть все пуговицы самой, и Сынмин терпеливо ждал, пока маленькие пальчики справятся с каждой. Это занимало вечность, но он не торопил. Он смотрел на её сосредоточенное личико и думал о том, что ещё вчера она лежала под аппаратом ИВЛ, а сегодня — застёгивает пуговицы и болтает без умолку. Чудо. Сделка того стоила. Эта мысль приходила к нему всё чаще, и он пока не знал, как к ней относиться. Потом кровать. Сона забралась под одеяло, прижала к груди плюшевого зайца и потребовала сказку. — Какую? — Про принцессу с белыми волосами. — Такой сказки нет. — Придумай. Сынмин сел на край кровати, погладил её по влажным волосам и начал придумывать. Про принцессу, которая жила в лесу, дружила с птицами и зверями, а потом встретила обычного человека и его дочку, и они стали жить вместе. Сона слушала, затаив дыхание, но к середине истории её глаза начали слипаться. Сынмин посидел ещё минуту, глядя на неё, потом поправил одеяло, включил ночник — маленькую лампу-черепаху, которая отбрасывала на потолок звёзды, — и тихо вышел из комнаты, прикрыв дверь. В гостиной было пусто. Сынмин огляделся. Диван нетронут. На кухне — никого. Балконная дверь закрыта. Он нахмурился и пошёл по коридору, заглядывая в спальню — пусто. Оставалась только ванная. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь и замер. Минхо стоял у раковины, склонившись над краном. Он не двигался. Просто смотрел, как течёт вода. Тонкая струйка сбегала по белому фаянсу, исчезала в сливе, и змей следил за ней заворожённо, будто видел чудо. Его лицо в полумраке было расслабленным, почти детским. Белые волосы, распущенные и влажные от влажности, спадали на плечи. Босые ноги стояли на холодном кафеле. Сынмин вошёл и молча включил воду в полную силу. Кран зашумел, струя ударила в раковину, разбиваясь на брызги. Минхо вздрогнул и выпрямился. — Что ты делаешь? — спросил Сынмин, поворачиваясь к нему. Минхо посмотрел на него, потом снова на воду. — Смотрю. — На что? — На воду. Она движется. Без остановки. У вас в домах течёт вода. В любой момент. Просто так. Это... невероятно. Сынмин моргнул. Он никогда не думал о воде из крана как о чём-то невероятном. Она просто была. Всегда. С самого детства. — Ты триста лет жил в лесу, — сказал он медленно. — У тебя не было воды из крана? — У меня были реки. Ручьи. Дождь. Но вода не текла по желанию. Её нужно было искать. Ждать. А здесь... — он протянул руку и поймал струю ладонью. Вода растеклась по пальцам, закапала на пол. — Здесь она просто приходит. Когда захочешь. Сынмин смотрел, как древнее, бессмертное существо играет с водой из-под крана, и чувствовал странную, щемящую нежность. Он тут же задавил её, отвёл взгляд и выключил воду. — Я собираюсь принять ванну, — сказал он твёрдо. — А ты должен выйти. Минхо посмотрел на него. На ванну. Снова на него. — Я тоже хочу. — Что? — Ванну. Я тоже хочу ванну. Сынмин открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты... ты вообще знаешь, что это такое? — Большая ёмкость с горячей водой, — ответил Минхо. — Я видел, как ты купал ребёнка. Она смеялась. Ей нравилось. Я тоже хочу. И он начал раздеваться. Без стеснения, без паузы. Просто взялся за край футболки и потянул вверх. Ткань задралась, открывая бледный, плоский живот, рёбра, грудь. Сынмин отвёл глаза, но тут же одёрнул себя — что он, голого мужика не видел? Видел. Просто... — Подожди, — сказал он, выставляя руку. — Ты не можешь просто так залезть в ванну. Минхо замер с футболкой в руках. Волосы рассыпались по плечам, спутались. — Почему? — Потому что... — Сынмин запнулся. — Потому что это моя ванна. Моё время. Ты можешь принять ванну после меня. — Я хочу с тобой. В ванной повисла тишина. Кафель отражал их двоих — Сынмина у двери, напряжённого, с поджатыми губами, и Минхо посреди комнаты, полуобнажённого, с футболкой в руках и абсолютно спокойным лицом. — Почему? — выдавил Сынмин. — Потому что ты мой носитель, — ответил Минхо, как будто это всё объясняло. — Твоё тело должно привыкать ко мне. К моему запаху, к моей коже. Вода ускоряет этот процесс. И ещё... Он замолчал, подбирая слова. — Что «ещё»? — Мне нравится быть рядом с тобой. Сынмин закрыл глаза. Медленно вдохнул. Выдохнул. Открыл глаза. — Ладно. Чёрт с тобой. Но сначала — правила. Минхо кивнул, готовый слушать. — Первое: ты не пристаёшь. Мы просто лежим в воде. Второе: ты не разводишь грязь. Третье: если я скажу «хватит», ты выходишь. Понял? — Понял. Сынмин ещё секунду смотрел на него, потом махнул рукой и отвернулся к ванне. Открыл кран, заткнул пробку. Горячая вода с шумом ударила в белый эмалированный бок, заструилась, наполняя комнату паром. — Раздевайся, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. За спиной послышался шорох ткани — Минхо снимал джинсы. Сынмин смотрел, как вода прибывает, как пар поднимается к потолку, как запотевает зеркало. Он слышал, как змей шагнул ближе, почувствовал прохладу его кожи за своей спиной. — Вода горячая, — заметил Минхо. — Ванна для того и нужна. — В лесу вода всегда холодная. Даже летом. — Добро пожаловать в цивилизацию. Сынмин стянул футболку, потом домашние штаны. Остался голым. Повернулся к ванне, стараясь не смотреть на Минхо. Закрыл кран, когда вода дошла до нужного уровня, проверил температуру ладонью — горячо, но терпимо. — Залезай, — сказал он, кивая на ванну. Минхо шагнул вперёд и осторожно, как в ледяной ручей, опустил ногу в воду. Замер. Потом вторую. Медленно, по сантиметру, он погрузился в горячую воду и застыл. Его лицо изменилось. Напряжение ушло, плечи опустились, ресницы дрогнули. Он выдохнул — долго, глубоко, будто выпускал из себя что-то древнее, застарелое. — Это... — прошептал он, — удивительно. Сынмин смотрел на него секунду, потом залез следом. Ванна была небольшая, рассчитанная на одного человека, так что им пришлось потесниться. Колени соприкасались, бёдра прижимались друг к другу. Сынмин откинулся спиной на тёплый эмалированный бок, положил руки на бортики и закрыл глаза. Вода плескалась тихо, убаюкивающе. Пар клубился под потолком. — Ты делаешь это каждый день? — спросил Минхо тихо. — Почти. — Тебе повезло. Сынмин приоткрыл один глаз. — Ты триста лет прожил без горячей ванны? — Да. — И как? Минхо помолчал. Потом чуть повернул голову, глядя на Сынмина сквозь пар. — Не знаю, — сказал он. Сынмин не нашёлся что ответить. Он просто лежал, чувствуя, как чужая прохладная кожа постепенно согревается в горячей воде, как их дыхания выравниваются, подстраиваясь друг под друга, как ванна становится маленьким миром, отрезанным от всего остального. Они молчали долго. --- Сынмин вылез из ванны первым. Горячая вода текла с него ручьями, оставляя мокрые следы на кафеле. Он потянулся за полотенцем, висевшим на крючке, и начал вытираться — быстро, привычными движениями. Сначала волосы, растирая их до торчащих в разные стороны прядей. Потом грудь, плечи, живот. Ткань скользила по коже, собирая капли. Закончив, он обмотал полотенце вокруг бёдер, закрепил край узлом на бедре и, не оборачиваясь, вышел из ванной. В коридоре было прохладно. После влажного пара ванной воздух казался особенно свежим — почти колючим. Сынмин прошлёпал босыми ногами по ламинату в спальню, оставляя едва заметные влажные следы, и направился к шкафу. Достал чистые боксеры — тёмно-серые, мягкие, любимые. Стянул полотенце, бросил его на спинку стула и начал одеваться. В этот момент дверь спальни открылась. Минхо стоял на пороге. Абсолютно голый. Вода всё ещё текла по его бледной коже тонкими дорожками — по груди, по плоскому животу, по бёдрам, собираясь каплями на кончиках пальцев и срываясь вниз, на пол. Он даже не подумал вытереться. Просто встал и пошёл следом, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Белые волосы, намокшие и потемневшие у корней, прилипали к плечам и спине. Сынмин поднял взгляд и замер с боксерами в руках. — Ты, блять, почему голый?! Минхо моргнул, глядя на него с искренним непониманием. — Я вышел из ванны. Из одежды у меня только то, что я снял, и она грязная. Ты сказал, что у людей так не принято — надевать грязное. Сынмин открыл рот. Закрыл. Потом вспомнил — у Минхо действительно не было одежды. Вообще. Никакой. Только то, что он дал ему утром: старые джинсы и чёрную футболку, которые сейчас валялись на полу в ванной. Он вздохнул, пробормотал что-то неразборчивое и снова повернулся к шкафу. Порылся на полке, вытащил новые боксеры — чёрные, простые, ещё в упаковке. Купил когда-то про запас, да так и не открывал. Разорвал пластик, смял его и бросил на тумбочку. — Держи, — он протянул бельё Минхо. — Возвращать не обязательно. Минхо взял боксеры. Поднёс к лицу, рассматривая. Провёл пальцами по ткани. Потом перевёл взгляд на Сынмина. — Я никогда не носил такое. — Я заметил. Одевайся давай. Минхо начал одеваться. Медленно, неуклюже, путаясь в штанинах. Сначала попытался засунуть обе ноги в одно отверстие, потом замер, осознал ошибку и начал заново. Сынмин, уже натянувший футболку, смотрел на это с каким-то болезненным, невольным умилением. Когда Минхо наконец справился и поднял голову, Сынмин уже лежал в кровати, накрывшись одеялом до подбородка. Он закрыл глаза, всем видом показывая: разговор окончен. День окончен. Минхо стоял и смотрел. Он смотрел на Сынмина — на его мокрые, торчащие во все стороны волосы, на усталое лицо, на то, как одеяло поднимается и опускается в такт дыханию. Смотрел долго. Минуту. Две. В спальне было тихо, только часы тикали на тумбочке да где-то за стеной соседи приглушённо смотрели телевизор. Потом Минхо пошёл к кровати. Сынмин не услышал шагов — змей двигался бесшумно, как и всегда. Но почувствовал, как матрас прогнулся под чужим весом. Почувствовал прохладу, исходящую от чужой кожи. Почувствовал, как одеяло приподнялось и чужое тело скользнуло под него, устраиваясь рядом. — Эй, — Сынмин открыл глаза и повернул голову. Минхо лежал в полуметре от него, на боку, подперев голову рукой. Его тёмные глаза смотрели прямо, без смущения. — Я же сказал: ты спишь на диване. В гостиной. — Да, — согласился Минхо. — Ты сказал. — Тогда какого чёрта ты здесь? — Но я хочу с тобой. Сынмин повернулся к нему лицом полностью, приподнявшись на локте. Одеяло сползло с плеча. — Это не аргумент. — Это единственный аргумент, который имеет значение. Сынмин прищурился. В полумраке спальни лицо Минхо казалось вырезанным из мрамора — бледное, гладкое, с чёткими линиями скул и подбородка. Глаза блестели в свете уличного фонаря, просачивающемся сквозь шторы. — Ты... ты змей-манипулятор! — выпалил Сынмин. Минхо чуть склонил голову набок. — Я не знаю, что это значит, — сказал он спокойно, — но я соглашусь. — Это не комплимент! — Я понял по твоему тону. Сынмин застонал и упал обратно на подушку. Смотрел в потолок. Минхо смотрел на него. — Почему ты не можешь просто пойти на диван? Там удобно. Я проверял. — Я должен быть рядом, — ответил Минхо. — Чувствовать твои изменения. — Какие ещё изменения? Я не беременный. — Пока нет. Моё семя внутри тебя. Оно закрепляется. Капсула формируется. Я должен чувствовать, как твоё тело принимает его. Для этого мне нужно быть рядом. Особенно ночью. Особенно в первые дни. Сынмин лежал молча, переваривая услышанное. Капсула. Формируется. Внутри него. Он всё ещё не мог до конца осознать, что это реальность, а не сон. — И долго это будет? — спросил он глухо. — Эта... близость? — Всегда, — просто ответил Минхо. Сынмин резко повернул голову. — Что значит «всегда»? Минхо чуть подвинулся ближе — не навязчиво, но ощутимо. Теперь их лица разделяло расстояние в пару сантиметров. Прохлада его тела смешивалась с теплом Сынмина под одеялом. — Ты мой носитель, Сынмин-а. Моя пара. Я буду рядом с тобой всегда. Пока ты жив. Пока наше потомство не вырастет. Пока ты не прогонишь меня — но даже тогда я буду рядом. Просто дальше. Сынмин смотрел в тёмные, нечеловеческие глаза и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх. Не злость. Что-то другое, чему он пока не мог найти названия. — Ты говоришь так, будто мы женаты, — пробормотал он. — Я не знаю, что значит «женаты». — Это когда двое людей обещают быть вместе навсегда. Минхо задумался на секунду. — Тогда да. Мы женаты. — Мы не женаты! — Ты дал слово. Я дал слово. Мы вместе. Навсегда. Чем это отличается? Сынмин открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как прохладная ладонь Минхо ложится на его живот поверх одеяла — осторожно, почти невесомо. — Давай сегодня без глупостей, — грубо сказал парень, сбрасывая его руку со своего живота. Минхо приподнял бровь. Его ладонь замерла в воздухе, а потом опустилась на матрас между ними. — Что значит «без глупостей»? Сынмин повернул голову и встретился с тёмными глазами. В них читалось искреннее непонимание — ни насмешки, ни притворства. — Я имею в виду секс, — отчеканил Сынмин. — Я не хочу сейчас трахаться. В спальне повисла тишина. Минхо смотрел на него не мигая. Потом произнёс ровным, спокойным тоном, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся: — Но нам нужно повторять процесс каждый день. — Что?! Сынмин подскочил на кровати так резко, что одеяло слетело на пол. Вопрос прозвучал слишком громко — наверняка соседи за стеной вздрогнули. Он сидел на матрасе, в одной футболке, с взлохмаченными мокрыми волосами, и смотрел на Минхо с огромными глазами. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты че там, башкой ебнулся? — выпалил он, забыв про спящую дочь в соседней комнате и про тонкие стены панельной многоэтажки. — Я человек, а не кукла для ебли! Минхо медленно сел на кровати. Одеяло сползло с его плеч, открывая бледную грудь и живот. Чёрные боксеры, которые Сынмин дал ему десять минут назад, сидели низко на бёдрах. Он смотрел на разъярённого парня с тем же спокойствием, с каким смотрел на воду из крана. — Я знаю, что ты человек, — сказал он тихо. — Я помню об этом каждую секунду. Ты хрупкий. Тёплый. Ты устаёшь. Тебе нужно есть и спать. Твоё тело не приспособлено к тому, что я делаю. Но именно поэтому нужно повторять процесс. — Какой ещё процесс? — Сынмин всё ещё кипел, сжимая кулаки на коленях. — Ты вчера меня почти сутки... Я отключался, Минхо! Я не мог ходить! Мой живот до сих пор... — Я знаю, — перебил Минхо. — Я видел. Я был там. — Тогда какого чёрта ты... — Потому что капсула формируется прямо сейчас. Сынмин замолчал. Минхо чуть подался вперёд, и в полумраке спальни его лицо казалось вырезанным из лунного камня. — Моё семя внутри тебя, — продолжил он низким, грудным голосом. — Оно живое. Оно ищет место для яиц. Сгущается. Образует оболочку. Но чтобы капсула закрепилась правильно, твоё тело должно принимать новую порцию каждый день. Хотя бы раз. Иначе оно отторгнет то, что уже внутри. И начнётся воспаление. Боль. Кровь. Сынмин смотрел на него, и гнев постепенно сменялся холодным, липким осознанием. Это была не прихоть. Не похоть. Это была... необходимость. Биология. Змеиная, чужая, неумолимая биология. — Ты не говорил этого раньше, — произнёс он глухо. — Ты не спрашивал. — Я думал, одного раза хватит. — Одного раза хватило бы для человеческой женщины. Ты — мужчина. Твоё тело не создано для этого. Ему нужно больше помощи. Больше... семени. Минхо протянул руку и снова положил ладонь на живот Сынмина. На этот раз под футболку, прямо на голую кожу. — Я чувствую, как оно пульсирует, — прошептал он. — Твоё тело старается. Оно принимает. Но ему страшно. Оно не понимает, что происходит. Я должен помочь ему. Успокоить. Дать больше. Сынмин закрыл глаза. Внутри него — под прохладными пальцами Минхо — действительно что-то пульсировало. Тихо, едва заметно, но неумолимо. — Я устал, — сказал он тихо. Уже не грубо. Просто устало. — Я знаю, — Минхо пододвинулся ближе. Его колено коснулось бедра Сынмина. — Я не буду делать это долго. И я не буду делать это жёстко. Только то, что необходимо. Ты даже не заметишь. Сынмин нервно усмехнулся. — Не замечу? Когда в меня входят членом? Серьёзно? — Я могу сделать так, что ты не просто заметишь, — прошептал Минхо ему в ухо. — Я могу сделать так, что тебе понравится. Его прохладные губы коснулись мочки уха. Потом шеи. Потом плеча. Рука на животе двинулась ниже, скользнула под резинку боксеров. Сынмин вздрогнул, перехватил его запястье. — Нет, — Сынмин перехватил его запястье, останавливая. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — В доме ребёнок. Она может проснуться. Услышит. Придёт сюда. Ты этого хочешь? Минхо замер. Его пальцы, уже скользнувшие под резинку боксеров, остановились. Он посмотрел на Сынмина — на его напряжённое лицо, на встревоженные глаза, то и дело косящиеся на закрытую дверь спальни. — Я могу усыпить её, — сказал он спокойно. — Она проснётся только утром, как обычно. Сынмин моргнул. — Что? — Ты забываешь, что я не человек? — уголки губ Минхо дрогнули в лёгкой, едва заметной ухмылке. Сынмин смотрел на него. На тёмные глаза с вертикальным зрачком. — Как ты это сделаешь? — тихо спросил Сынмин, переводя взгляд на закрытую дверь. Минхо отстранился. Сел на кровати, скрестив ноги. Прикрыл глаза. Его лицо стало спокойным, почти отсутствующим. Дыхание замедлилось. В спальне повисла тишина. Минута прошла в молчании. Минхо не шевелился. Его ресницы чуть подрагивали, губы беззвучно шевелились. Сынмин смотрел на него, затаив дыхание. Ему казалось, что воздух в спальне сгустился, стал прохладнее. Минхо открыл глаза. — Она спит, — сказал он. Сынмин перевёл взгляд с его лица на дверь и обратно. — Как?.. Что ты сделал? — Я вошёл в её голову в облике змеи. Как в тот раз, в палате. Она видит меня во сне. Она не боится. Ей снятся очень хорошие сны. Он чуть наклонился к Сынмину, его голос стал ниже, интимнее. — Ей снится, что она летает. На большом белом драконе. Над лесом, над горами, над озером. Ей весело. Она смеётся. И не проснётся до самого утра. Сынмин сглотнул. Он не знал, верить или нет. Но в детской было тихо — ни шороха, ни шагов, ни сонного бормотания. Сона спала. Он чувствовал это каким-то шестым, отцовским чутьём. Минхо снова придвинулся ближе. Его прохладные губы коснулись шеи Сынмина — сначала легко, почти невесомо, потом настойчивее. Прохладный язык скользнул по коже, оставляя влажный след. — Ты... ты не лжёшь? — выдохнул Сынмин, всё ещё глядя на дверь. — Я никогда не лгу, — прошептал Минхо в его шею. — Это человеческая привычка. У змей её нет. Он надавил ладонью на грудь Сынмина и мягко, но уверенно повалил его обратно на матрас. Навис сверху, опираясь на локти. Его пальцы скользнули вниз, подцепили резинку боксеров и начали стягивать их — медленно, не спеша, давая время остановить. — Стой... — начал Сынмин, но Минхо накрыл его губы своими. Это был первый настоящий поцелуй. Не прикосновение к уголку рта, не поцелуй в щёку или в шею — глубокий, влажный, требовательный поцелуй. Прохладные губы накрыли горячие, и змеиный язык скользнул внутрь. Длинный. Гладкий. Гибкий. Сынмин застонал в чужой рот, вцепившись пальцами в плечи Минхо. Он чувствовал языком что-то острое — клыки. Два длинных, загнутых назад клыка, которые до этого убирались в нёбо, а теперь выдвинулись. А потом что-то брызнуло ему в рот. Тонкая струйка холодной, чуть горьковатой жидкости ударила из-под языка Минхо прямо в горло. Сынмин поперхнулся. Его тело среагировало мгновенно — он резко оттолкнул Минхо, перевернулся на бок и начал харкаться, сплёвывая на пол. Горький привкус остался на языке, на нёбе, в горле. — Что это?! — выкрикнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. Глаза расширились от шока. Минхо сидел на кровати, чуть склонив голову набок. С его губ ещё свисала тонкая ниточка яда — прозрачная, с серебристым отливом. Он слизнул её, и клыки медленно втянулись обратно в нёбо. — Мой яд, — ответил он спокойно. — Я дал его тебе, чтобы твоё тело расслабилось. Чтобы не было больно. Яд? Змеиный яд?! — Ты сумасшедший?! — Сынмин отполз к изголовью, вжался спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты отравил меня! — Ты не умрёшь, — Минхо протянул руку, но Сынмин отдёрнулся. — Я дал совсем немного. Микродозу. Она уже впиталась в слизистую и расходится по крови. Через минуту ты почувствуешь. — Что почувствую?! — Тепло. Расслабление. Твои мышцы перестанут сопротивляться. Связки станут мягче. Ты сам захочешь продолжать. Сынмин хотел возразить, но осёкся. Он действительно что-то чувствовал. Тепло разливалось от горла вниз, по груди, по животу, по конечностям. Мышцы, которые до этого были напряжены до предела, начали расслабляться. Пальцы, вцепившиеся в простыню, разжались. Дыхание выровнялось, стало глубже, медленнее. Даже боль внизу живота — тупая, ноющая, постоянная — притупилась. — Вот так, — прошептал Минхо, приближаясь снова. — Ты чувствуешь? Тело больше не боится. Сынмин закрыл глаза. Он не хотел признавать этого, но это было правдой. Тело больше не боялось. Оно плыло в странном, тёплом, тягучем тумане, и каждое прикосновение прохладных пальцев Минхо отдавалось не болью, а волной мурашек. — Что это за яд? — прошептал он. — Особый, — Минхо мягко потянул его от стены обратно на подушки. — Он не убивает. Не парализует. Только расслабляет. И усиливает чувствительность. Он наклонился ниже и снова поцеловал Сынмина — на этот раз мягче, без клыков. Его прохладный язык скользнул в рот, и теперь это не пугало. Привкус горечи уже исчез, осталась только прохлада и что-то неуловимо сладкое, как луговые травы. — Я буду осторожен, — выдохнул Минхо между поцелуями. — Ты даже не заметишь, как всё закончится. Его ладонь скользнула вниз, стянула боксеры Сынмина до колен, потом до щиколоток. Ткань упала на пол, и прохладный воздух спальни коснулся обнажённой, разгорячённой кожи. Член парня уже стоял — напряжённый, пульсирующий, влажный у головки. Снизу живота пульсировало тягучей, ноющей волной. Не боль. Предвкушение. Яд делал своё дело — тело больше не сопротивлялось, оно требовало. Минхо снял свои трусы. Чёрная ткань соскользнула с бледных бёдер, упала на пол. В полумраке спальни его тело казалось вырезанным из лунного камня — гладкое, бледное, с едва заметным перламутровым отливом на плечах и предплечьях, там, где кожа ещё помнила чешую. Он устроился между ног Сынмина, разводя его бёдра шире, и приставил головку ко входу. Сынмин почувствовал давление. Прохладное. Твёрдое. И он начал двигаться. Полностью входя и полностью выходя. Медленно. Глубоко. До самого основания — так, что яички касались ягодиц Сынмина. И обратно — почти до головки, растягивая вход, а потом снова толкаясь внутрь. — О боже... — Сынмин закатил глаза. Его рука метнулась вверх и вцепилась в бедро Минхо — не чтобы остановить, а чтобы держаться. Ногти впились в бледную, прохладную кожу. Мышцы под пальцами перекатывались с каждым толчком. Минхо двигался ритмично, размеренно, как прибой. Его дыхание было ровным, глубоким, но глаза горели — тёмные, дикие, голодные. Он смотрел на Сынмина сверху вниз, и в этом взгляде было что-то собственническое. Что-то древнее. — Тебе нравится, — произнёс он не вопрос — утверждение. — Я чувствую. Твоё тело сжимается вокруг меня. Оно хочет больше. Сынмин не ответил — не мог. Из горла вырывались только сдавленные стоны, рваные, сбивчивые. Каждый толчок отдавался внутри волной удовольствия — острого, почти болезненного. Яд сделал его чувствительным. Слишком чувствительным. Каждое прикосновение прохладной кожи к разгорячённым стенкам ощущалось как электрический разряд. Минхо взял его под колени и закинул ноги себе на плечи. Угол входа изменился. Теперь он проникал глубже, под иным наклоном, задевая что-то внутри — какую-то точку, о существовании которой Сынмин даже не подозревал. — Ах!.. Блять!.. — выкрикнул он, цепляясь второй рукой за плечо Минхо. Ногти прочертили красные полосы на бледной коже. — Вот здесь, — прошептал Минхо, ускоряясь. — Вот здесь хорошо. Я чувствую. Он наращивал темп. Медленные, глубокие толчки сменились быстрыми, резкими, почти агрессивными. Кровать заскрипела в такт. Изголовье застучало о стену. Минхо дышал тяжелее, с хрипом, но не сбавлял ритма. Сынмин уже не контролировал себя. Его тело отвечало само — бёдра двигались навстречу, мышцы сжимались вокруг чужого члена, выдаивая, требуя, вымаливая. Он слышал собственные стоны как со стороны — неприличные, отчаянные, полные животного удовольствия. И не мог остановиться. — Хороший мальчик, — выдохнул Минхо, наклоняясь ниже. Его губы коснулись мокрого виска Сынмина. — Мой хороший мальчик. Принимаешь меня. Полностью. До конца. Его рука скользнула вниз и сомкнулась вокруг члена Сынмина. Пальцы задвигались в такт толчкам внутри — прохладные, скользкие от выступившей смазки. Он двигал рукой по члену парня — медленно, ритмично, в такт собственным толчкам. Прохладные пальцы скользили по напряжённой, пульсирующей плоти, собирая выступившую смазку, размазывая её по всей длине. Большой палец обводил головку круговыми движениями, едва касаясь самой чувствительной точки под уздечкой, а ладонь сжималась ровно настолько, чтобы заставить Сынмина стонать в голос. И одновременно он входил в него. Глубоко. Размеренно. Под тем же углом, что и минуту назад — задевая внутри что-то, что заставляло Сынмина выгибаться дугой и хвататься за простыню, за подушку. Двойная стимуляция сводила с ума. Снаружи — прохладная, умелая рука, знающая, где надавить, где ускориться, где замедлиться. Изнутри — твёрдая, гладкая плоть, заполняющая до предела, растягивающая стенки, двигающаяся в идеальном, безжалостном ритме. Сынмин не знал, куда себя деть. Он метался по подушке, вцепившись одной рукой в плечо Минхо, другой — в простыню. Голова моталась из стороны в сторону. Из горла вырывались звуки, которых он никогда раньше не издавал — высокие, сдавленные, почти жалобные. Он чувствовал всё одновременно: прохладные пальцы на члене, горячую волну в низу живота, давление внутри, растяжение, трение, пульсацию. Это было слишком. Слишком много. Слишком хорошо. Это было самое лучшее чувство в его жизни. И от этого было страшно. Он кончил внезапно — даже не заметил, как подошёл к краю. Просто в какой-то момент тело выгнулось дугой, из горла вырвался крик, и горячее семя выплеснулось на собственный живот, на грудь, на прохладную ладонь Минхо. Мышцы сжались в спазме — раз, другой, третий. Он хватал ртом воздух, не в силах выровнять дыхание. И сдался. Полностью. Без остатка. Тело обмякло на матрасе, руки безвольно упали по бокам, ноги, всё ещё закинутые на плечи Минхо, дрожали. Он чувствовал себя опустошённым. Выжатым. Разрушенным до основания и заново собранным. Но Минхо не остановился. Он убрал руку с члена Сынмина — теперь уже мягкого, чувствительного до боли — и положил её на бедро парня, удерживая. А сам продолжил двигаться внутри. — Нет... — выдохнул Сынмин, хватаясь за руки змея. Его пальцы вцепились в прохладные запястья. — Стой... Он только кончил. Мышцы всё ещё сокращались — мелко, прерывисто, непроизвольно. Каждое сокращение сжимало член Минхо, и тот продолжал двигаться в этом тесном, пульсирующем, сверхчувствительном пространстве. Трение стало другим — жёстким, грубым, болезненным. Как наждачная бумага. — А-а... — Сынмин зажмурился, из глаз брызнули слёзы. Не от горя — от чистой, ошеломляющей, запредельной чувствительности. Каждое движение внутри отдавалось болью, смешанной с остатками удовольствия, и эта смесь была невыносимой. Он не мог ни остановить его, ни вытерпеть. Минхо посмотрел на него сверху. На зажмуренные, мокрые глаза. На искусанные, распухшие губы. На пальцы, судорожно вцепившиеся в его запястья. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил он низко. Его голос был ровным, но дыхание сбивалось. Сынмин всхлипнул. Боль пульсировала внутри, но вместе с ней пульсировало что-то ещё — потребность. Необходимость. Его тело, даже сейчас, даже на пределе, не хотело отпускать. Не хотело, чтобы он останавливался. — Я... я не знаю... — выдохнул он. — Тогда я продолжу, — сказал Минхо. — Я ещё не закончил. И он продолжил двигаться. Медленнее, чем раньше. Мягче. Без резких толчков — только глубокие, плавные, тягучие движения, почти ласка. Он наклонился ниже, коснулся губами мокрой щеки Сынмина, слизнул слезу. — Потерпи, — прошептал он. — Ещё немного. Дай мне закончить, и завтра будет легче. Сынмин закрыл глаза и просто терпел. Дышал рвано, сквозь стиснутые зубы. Чувствовал, как трение постепенно становится мягче — его собственное тело, умное, предательское тело, подстраивалось, принимало. Боль отступала, сменяясь тупой, ноющей, почти приятной пульсацией. Минхо двигался ещё минуту. Две. Пять. А потом его ритм сбился, дыхание стало частым и хриплым, и он кончил — глубоко внутри, изливая новую порцию горячего, густого семени в уже заполненное до предела тело. Он замер. Опустил голову на плечо Сынмина. Перевёл дыхание. — Вот и всё, — прошептал он. Медленно вышел. Лёг рядом, прижимаясь прохладным боком к горячему, дрожащему телу. Сынмин лежал, глядя в потолок. Слезы высыхали на висках. Внутри всё пульсировало — уставшее, растянутое, но странно... умиротворённое. — Ты в порядке? — тихо спросил Минхо. Сынмин не ответил. Он просто повернулся на бок, лицом к стене, и натянул одеяло до подбородка. Минхо не обиделся. Он придвинулся ближе и положил прохладную ладонь на вздутый, налитый тяжестью живот Сынмина. — Спи, — прошептал он. — Ты заслужил. Через минуту дыхание Сынмина выровнялось, стало глубоким и ровным. Он спал — без снов, без кошмаров. Только усталость. Только покой. Минхо лежал рядом, чувствуя, как под его ладонью пульсирует новая жизнь. Крошечная. Тёплая. Их общая. И улыбался в темноте. --- Утром Сынмин проснулся от топота ног и звонкого голоса дочери. — Папочка, проснись! Маленькие кулачки забарабанили в дверь спальни. Звук был настойчивый, требовательный — Сона явно не собиралась ждать. Сынмин открыл глаза, и утренний свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, ударил по сетчатке. В голове был туман. Тело ныло, будто его прокатили в бетономешалке — каждая мышца болела отдельно, а таз, спина и низ живота слились в один сплошной, пульсирующий очаг боли. Он попытался встать, оперся на локоть, и тут же из горла вырвался тихий стон. Не громкий — сдавленный, сквозь стиснутые зубы. Мышцы пресса свело, внутри что-то потянуло, и он замер на полувздохе, пережидая приступ боли. — Папочка! — снова забарабанила Сона. — Ты спишь? Уже утро! Дядя Минхо тоже спит? Минхо. Сынмин скосил глаза вправо. Рядом с ним, на смятом одеяле, спал не человек. Белая змея свернулась кольцами в изножье кровати. Чешуя переливалась в утреннем свете — молочная, с серебристым отливом. Голова спрятана под собственное тело, хвост чуть подёргивался во сне. Дыхание ровное, едва заметное. Она выглядела безобидной. Даже красивой. Но Сынмин знал, что будет, если дочь увидит это. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он сел на кровати резче, чем позволяло тело. Мышцы протестующе заныли, но адреналин перебил боль. Он схватил с пола свои боксеры — те самые, что Минхо стянул с него прошлой ночью, — и начал натягивать, путаясь в штанинах. Ткань прилипала к влажной коже. Пальцы дрожали. — Сейчас, солнышко! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Подожди секунду! Он обернулся на змею. Та не шевелилась. Спала безмятежно, будто не она провела полночи, вбивая его в матрас. Сынмин схватил край одеяла и накрыл бледное тело — быстро, одним движением. Белая чешуя исчезла под тканью. И в этот момент дверь открылась. — Ты проснулся! Сона влетела в спальню босиком, в розовой пижаме с единорогами. Волосы растрёпаны после сна, на щеке — след от подушки. Она сияла. Глаза блестели, как две маленькие звёздочки. За ней тянулся шлейф утренней детской энергии — той самой, которая не требует кофеина и не знает, что такое «ещё пять минуточек». — Пап, а ты чего так долго? Я уже сама проснулась! И зайка проснулся! И солнышко встало! А ты всё спишь и спишь! Сынмин натянуто улыбнулся, стараясь дышать ровно. Одеяло за его спиной чуть шевельнулось. Сердце ёкнуло. Он замер. — Я... просто устал вчера, солнышко. — А где дядя Минхо? — Сона завертела головой, оглядывая спальню. — Он... — Сынмин запнулся, лихорадочно придумывая ответ. — Он в ванной. — Ты обещал завтрак. Я проголодалась. — она повисла на его коленях. — Да, — сказал Сынмин, обнимая её в ответ и чувствуя, как колотится сердце. — Я помню. Иди пока в гостиную, я сейчас приду. Когда дверь закрылась, Сынмин выдохнул. Медленно, долго, с присвистом. Потом повернулся к змее. Он отбросил одеяло. — Ты, — прошептал он яростно, — превращайся обратно. Сейчас же. Змей открыл глаза и посмотрел на него. Моргнул. А потом его тело пошло рябью. Чешуя втянулась в кожу, кольца распрямились, кости перестроились. Через десять секунд на кровати сидел Минхо — обнажённый, взлохмаченный. — Доброе утро, — сказал он, зевая. — Не «доброе утро»! — зашипел Сынмин. — Ты почему не превратился обратно? — Я заснул, — Минхо пожал плечами. — Мне было тепло. И ты рядом. Это усыпляет. — Ты чуть не спалился перед моей дочерью! — Но не спалился же, — змей чуть улыбнулся. Сынмин застонал и упал обратно на подушку. — Я поседею рядом с тобой. — У тебя нет седых волос. — Будут. Уже растут. Прямо сейчас. Минхо наклонился и коснулся прохладными губами его виска. — Не ворчи. Иди готовь завтрак. Ты обещал. Сынмин открыл глаза, посмотрел на этого невозможного, бессмертного, наглого змея, который только что чуть не довёл его до инфаркта, и вдруг поймал себя на том, что уголки губ ползут вверх. Он тут же стёр улыбку и встал с кровати, морщась от боли в теле. — Оденься. И выходи. Минхо кивнул и потянулся за боксерами. А потом замер. Его рука зависла над тканью, пальцы дрогнули, и он медленно опустил ладонь обратно на колено. Что-то в его позе изменилось — плечи чуть напряглись, спина выпрямилась, взгляд стал сосредоточенным. Он выглядел как человек, который собирается сказать что-то важное и не уверен в реакции собеседника. — Сынмин-а. Сынмин уже взялся за дверную ручку. Он обернулся через плечо, пытаясь скрыть нетерпение: в гостиной ждала голодная пятилетка, внутри всё саднило, а на плите ещё ничего не стояло. — Что? Минхо помолчал. Потом произнёс — тихо, но очень отчётливо: — Мне нужно будет, чтобы ты — и тем более ребёнок — не заходили в ванную пару дней. Сынмин отпустил ручку. Развернулся полностью. Лицо его выражало крайнюю степень усталого недоумения. — Что? — Пожалуйста, — добавил Минхо. В спальне повисла тишина. За стеной, в гостиной, Сона что-то напевала себе под нос и стучала игрушечной посудой. Утро разгоралось, наполняя комнату золотистым светом, и в этом свете Минхо казался особенно чужим — слишком бледный, слишком неподвижный, слишком древний для этой маленькой квартиры с детскими рисунками на обоях. — Ты серьёзно? — Сынмин скрестил руки на груди. — Ты просишь меня и пятилетнего ребёнка не заходить в единственную ванную несколько дней? У нас, знаешь ли, есть естественные потребности. И у меня, и у Соны. И вообще — зачем? Минхо отвёл взгляд. Его пальцы сжались на колене. — Мне нужно... пространство, — сказал он медленно, подбирая слова. — Для подготовки. — Подготовки к чему? Змей поднял голову и посмотрел на Сынмина. В его тёмных глазах читалось что-то новое — не голод, не холод, не любопытство. Что-то похожее на неуверенность. Или даже страх. — Пожалуйста, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я больше ничего не прошу. Сынмин замер. Этот тон был непривычен. Не требовательный, не спокойный, не равнодушный — просящий. Почти умоляющий. Минхо стоял перед ним обнажённый, беззащитный, и впервые за всё время их знакомства выглядел не как древнее бессмертное существо, а как... человек. Обычный человек, который боится. Которому нужно, чтобы его услышали. — Отведи ребёнка к своим родителям, — продолжил Минхо. Его голос звучал ровно, но пальцы, сжатые в кулаки на бёдрах, побелели. — На неделю. Это максимум. Сынмин смотрел на него и чувствовал что-то, что не мог сказать. Это было странное, щемящее чувство где-то глубоко в груди. Не жалость. Не раздражение. Не злость. Что-то другое, чему он пока не мог найти названия. Он вспомнил своих родителей. Мать, которая после смерти его девушки звонила каждую неделю и предлагала взять Сону на выходные. Отца, который молча клал деньги на стол и говорил: «На девочку, на что угодно». Они были хорошими бабушкой и дедушкой. Они любили Сону. И Сона любила их — у них был свой домик за городом, с садом, с качелями, с клубничными грядками и старой собакой, которая позволяла дёргать себя за хвост. — Хорошо, — сказал он. Минхо поднял голову. В тёмных глазах мелькнуло недоверие. — Хорошо? — переспросил он. — Да. Я позвоню маме. Скажу, что у меня... дела. Что мне нужно неделю без ребёнка. Она обрадуется — она давно просила привезти Сону на лето. Малина там у них, что-то такое. — Малина? — переспросил Минхо, не понимая. — Ягода такая. Сладкая. Сона любит. — А-а-а. Минхо замолчал. Потом его губы дрогнули в улыбке — не хищной, не холодной, а робкой, почти детской. — Спасибо, — сказал он. — Я... не знал, что ты согласишься. — Я и сам не знал, — честно ответил Сынмин и вышел из спальни. В гостиной Сона уже разложила на полу целую чайную церемонию из игрушечной посуды и требовала, чтобы папа немедленно стал гостем и пил воображаемый чай. — Пап! Ты будешь с печеньем или с тортиком? — С печеньем, солнышко. Дай мне пять минут. Он взял телефон, вышел на балкон и набрал маму. Долго слушал гудки, глядя на просыпающийся город. Потом услышал родной голос — немного встревоженный, как всегда по утрам. — Мам, привет. У меня просьба. Ты не могла бы взять Сону на неделю?