Дитя Тьмы

В глазах её – огонь, что жаждет власти,

Не просто блеск, а жажда управлять.

Ей мало быть в толпе, в плену напасти,

Она готова мир перевернуть, занять

Вершину, где лишь ветер и простор,

Где каждый шаг – решение судьбы.

Ей снится трон, где нет пустых укоров,

Где слово – закон, а взгляд – мольбы.

Но помни, милый друг, что путь не вечен,

И то, что началось как яркий сон,

Порой в конце окажется увечен,

И сладкий вкус сменит горький стон.

Не всё, что блещет золотом на старте,

Достигнет цели, не оставив ран.

И жажда власти, что горит в азарте,

Может обернуться в прах, обман.

Так будь же осторожен, если видишь

В глазах её тот пламенный огонь.

Ведь даже самый светлый путь, что движет,

Может закончиться, как сломанный тронь.

И власть, что так манила и звала,

Порой приносит лишь пустые дни.

И та, что так стремилась, так ждала,

Останется одна, в холодной тиши.

***

      Едва успел сентябрь распахнуть свои двери, как осень тут же вступила в свои права. Сначала робко, а потом всё увереннее, листья начали свой прощальный танец, устилая землю золотым ковром. И вместе с этой тихой грустью природы, словно по расписанию, в душе поселилась лёгкая хандра, переходящая в меланхолию.       Это было лучшее время года, время, когда природа замирала, словно вдыхая, готовясь к новому пробуждению. И именно в этой тишине, в этой паузе между сезонами, она находила возможность наконец-то уделить внимание своему внутреннему миру. Миру, который до этого бесчадно буянил в ее душе, словно неукротимый океан, полный штормов и скрытых течений. Теперь же, в этой умиротворяющей атмосфере, она могла погрузиться в его глубины, разобраться в его хаосе, найти тихие гавани, которые всегда скрывали ее настоящие эмоции, только это гавань даровало ей ту уровновешенность и бесчувственность, они бывали с ней на протяжении всего года.       Ехать в «Хогвартс – экспрессе» было не так мучительно, как другим ученикам, которые просто не умели ждать, или тем же первокурсникам, что изнывали от нетерпения погрузиться в магию.       Арли тогда прихватила с собой книгу, как лучшего друга человечества, устроилась поудобней на сиденье, закинув одну ногу поверх другой, и с прямой спиной продолжила читать книгу, что лежала на ее коленях.       Эта книга, что лежала на ее коленях, называлась «Грозовой перевал». Книга была выпущена еще в 1847 году, если Арли не ошибалась, а она не могла ошибиться – это же она. Та, кто никогда не ошибалась, а если и могла допустить ошибку, то все равно оставалась права. Хотя ошибок она, казалось, и не совершала вовсе, но кто знает, может, она просто не замечала?       И, кажется, это к лучшему.       Намного лучше, если девушка просто не видит ошибок в своих действиях и продолжает с гордо поднятой головой идти дальше по этому пути, не оглядываясь и не думая.       Иногда лучше принять сладкую, идеализированную ложь, чем потом упасть и задумываться о том, почему все вышло не с такой идеальной точностью, как она хотела.       Отбросив все мысли и проблемы прочь, Арли слегка приопустила подбородок, чтобы погрузиться в чтение последней главы книги.       Так прошла пара минут в одиноком и тихом чтении вперемешку с отдаленным гулом нескончаемых разговоров в поезде. Этот легкий шум не так сильно мешал ей читать, хоть и слегка раздражал.       Она на секунду взглянула в окно, приподняв голову. Взмахнув головой, без рук, она убрала мешающие прямые пряди с лица, которые падали на глаза из-за легкой тряски поезда. После этого действия она облизнула губы и неспешно пробежалась взглядом по пейзажу за окном.       За окном поезда разворачивается живая панорама, где каждый оттенок зелени дышит и переливается. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, словно золотые монеты рассыпаются по изумрудному ковру, рисуя на земле причудливые, постоянно меняющиеся узоры. Вековые деревья, могучие стражи тишины, тянут свои ветви к небу, укутанные в легкую дымку, их стволы – от тонких молодых сосен до покрытых мхом дубов – создают ощущение вечности.       Каждый поворот пути открывает новые картины: то густая чаща, то залитые светом поляны, где трава кажется особенно сочной, а цветы – яркими искрами, то извилистая тропинка, теряющаяся в зарослях. Воздух кажется густым и наполненным ароматами – влажной земли, прелой листвы и свежей хвои. Даже сквозь стекло чувствуется его прохлада и свежесть. Иногда сквозь зелень проглядывает голубое небо, напоминая о бескрайнем просторе.       Это мгновение покоя и единения с природой, когда суета мира остается позади, а ты оказываешься наедине с величественной красотой, которое становится твоим собственным...       — Говорю же здесь народа меньше!       ... Безмятежным убежищем.       А вот и они...       В воздухе повис знакомый, но всегда вызывающий бурю эмоций голос. Это был голос Сириуса Блэка, наследника одного из самых древних и благороднейших чистокровных родов волшебного мира.       Он первым ступил в этот вагон, словно властелин, осматривающий свои владения. Арли всегда так бесило его высокомерие и самовлюбленность. За ним, словно тени, вошли остальные Мародеры – компания, чье появление неизменно вызывало у нее волну раздражения. Их самодовольные ухмылки, их громкие голоса, их уверенность в собственной неотразимости – все это было ей до боли знакомо и до жути невыносимо.       Однако, как это часто бывает, в этой общей картине было исключение. Не все из них вызывали в ней столь бурные и негативные эмоции. И уж точно не один из них.       Ремус Люпин.       Его имя звучало в ее мыслях иначе. В его присутствии не было той удушающей ауры высокомерия, которая исходила от остальных. В его глазах, глубоких и задумчивых, не было той насмешки, которая так ранила тех кого задирали остальные Мародеры, в основном те же лучшие друзья – Джеймс и Сириус. Он был другим. В нем чувствовалась какая-то тихая сила, мудрость, которая не кричала о себе, а скорее шептала, привлекая внимание тех, кто умел слушать. Его присутствие не раздражало. Напротив, оно приносило с собой некое подобие спокойствия, словно тихий островок в бурном море, этим морем, конечно же был Блэк и Поттер.       А если так подумать и Питер Петтигрю был не так плох.       Арли подметила, что он не особо блистал магическими способностями, как минимум по сравнению с его друзьями, например с Джеймсом и Сириусом, хотя он постоянно бегал за ними, как «потерявшийся щенок». Ему явно не хватало уверенности в себе. И ему точно нужен был какой – либо покровитель, можно заметить по его поведению и некой склонности к прислуживанию кому – либо, например, именно сейчас Мародерам, в особенности Джеймсу и Сириусу. Питер идеализировал сильных и популярных друзей, стремился к их вниманию и поддержке. Он мог присоединяться к их проделкам и восхищаться их достижениями. Например, однажды Сойдере видела, что Петтигрю жадно наблюдал, за тем как Поттер с Блэком издевается над Северусом Снейпом, но она также, когда случайно проходила мимо, слышала, как другие Мародеры часто отзывались о Питере в снисходительном или жалостливом тоне. Но парень сам стремился к дружбе с Мародёрами, присоединялся к их разговорам и шалостям, что не делало его лучше.       Как и Ремуса.       Арли отмахнулась от подобных мыслей, считая, что слишком долго она о них рассуждает.       Девушка медленно повернула голову в сторону Мародеров, которые сейчас усаживались на соседний ряд сидений, и, как обычно, Джеймс был с Сириусом, а Ремус с Питером — напротив.       На секунду в ее голову опять полезли мысли, от которых она отмахивалась. Девушка, к слову, очень даже любила рассуждать и мыслить достаточно глубоко и много; именно благодаря этому у нее выходили эссе на тридцать страниц.       Много мыслей лезли в голову, но она никогда не подавала виду, насколько сильно нагружен ее разум ненужными раздумьями. Все в ее голове работало как шестеренки, но с помощью способностей она это контролировала и вовремя останавливала, выплескивая все на бумагу, в эссе, в сочинения, куда угодно, но не наружу.       Арли стремительно отвела взгляд от Мародеров и опустила глаза на книгу на коленях. Она вдохнула поглубже, прежде чем снова погрузиться в текст, в последние четыре абзаца книги «Грозовой перевал».       «Когда они взошли на крыльцо и остановились полюбоваться напоследок луной — или, верней, друг другом в ее свете, — меня потянуло снова уклониться от встречи; и, сунув кое-что на память о себе в руку миссис Дин и презрев ее упрек в неучтивости, я скрылся через кухню, когда они отворяли дверь дома. Таким образом, я укрепил бы Джозефа в его догадках насчет нескромных развлечений ключницы, если бы, к счастью, старик не признал во мне респектабельного человека, когда услыхал у своих ног сладостный звон соверена.»       — В этом году нужно и список составить.       Арли раздраженно подняла голову, когда услышала очень громкие для ранее тихого вагона – вперемешку лишь с легким гулом голосов, общительных подростков, которые отходили на второй план – слова Сириуса Блэка.       Что за список собрался составлять этот дурень?       — Это глупо, — Римус хмыкнул и, видимо, тоже достал какую – то книгу, но краем уха продолжал слушать своих неугомонных бестолочей – друзей.       Пусть девушка и не знала о чем шла речь, но слова Люпина она мысленно поддержала.       Сойдере взяла книгу в руки и откинулась назад, упираясь спиной в стену, в то время как Люпин сидел похоже, но, склонив голову к книге, так же, как ранее она. По шелесту бумаги и тому, как до этого кто – то начал копошиться, видимо, в сумке, девушка определила, что неизвестный достал бумагу. Она предполагала, что это Питер, как обычно хотевший угодить двум друзьям – заводилам, то бишь Поттеру и Блэку.       Девушка не возвращалась к чтению, пока не убедилась, что они окончательно замолчали. Она слышала лишь скрежет пера о бумагу; видимо, Сириус действительно составлял какой – то неизвестный список, да еще и, видимо, старательно.       И все же скрежет был довольно громким, раз она отчетливо слышала его среди звуков поезда и гула голосов позади — как радостных о встречах и целому году с друзьями, так и грустных из – за того, что впереди очередной мучительный девятимесячный учебный год из трех семестров. Кому – то предстояло сдавать СОВ – это относилось к пятикурсникам – другим семекурсникам — ЖАБА.       Ей в конце этого года предстоял экзамен СОВ. Конечно, ее это совершенно не пугало, даже то, что экзамен будет по всем двенадцати предметам. Она знала все превосходно; ее скорее волновал возможный провал, несмотря на то что она знала все в совершенстве, в отличие от того же Сириуса, который имел неплохой потенциал, но бил балду в учебе.       Затем она вновь старалась отмахнуться от этих мыслей и рассуждений, мысленно твердя себе, что Мародеры, а в особенности самые громкие — Сириус и Джеймс, наконец-то замолчали и самое время вернуться к чтению.       Она снова обратила взор к книге.       «Когда они взошли на крыльцо и остановились полюбоваться напоследок луной — или, верней, друг другом в ее свете, — меня потянуло снова уклониться от встречи; и, сунув кое-что на память о себе в руку миссис Дин и презрев ее упрек в неучтивости, я скрылся через кухню, когда они отворяли дверь дома. Таким образом, я укрепил бы Джозефа в его догадках насчет нескромных развлечений ключницы, если бы, к счастью...»       — Так... Кто еще? — Сириус занес над бумагой перо, но остановился, когда понял, что больше он никого и не помнил.       « ...старик не признал во мне...»       — Ниди? — неуверенно произнес Питер. Она не видела, но скорее всего он поежился от страха того, что на него взглянут как на дурака.       « ...респектабельного человека... »       — Это будет слишком легко. Арли как могла игнорировала слова Сириуса, постоянно возвращаясь к книге, пытаясь дочитать хоть этот абзац.       « ...когда услыхал у своих ног сладостный звон соверена.»       Так, всё!       Абзац дочитан, теперь она снова будет держать уши востро, слушать то, что Мародеры говорят об этой славной наивной Пуффендуйке.       Эту девушку Арли прекрасно знала. Такая милая девушка, когда она встретила ее на первом курсе, и не сомневалась, что милашка пойдет в Пуффендуй. У нее были длинные густые волнистые светлые волосы до грудей, которые чаще всего были заколоты или же блуждали в свободном виде в отличии от идеально прямых волос Сойдере, бледная кожа, почти как у Арли, теплые голубые глаза, словно летний океан или море у побережья; а ведь могли быть идеальными и кристально холодными, как карие глаза Сойдере, но девушка была настолько милой, что просто не могла иметь этот ледяной взгляд — это было бы равносильно преступлению.       Ниди и Арли не были подругами, но Сойдере считала её своей знакомой, а это высокий уровень для такой хладнокровной девушки. У них было несколько совместных уроков на прошлых курсах, и они иногда могли вместе сидеть на парах, когда позволялось смешиваться факультетам. Например, многие профессора предпочитали, чтобы каждый факультет сидел раздельно в своём ряду, а некоторые всё же поощряли перемешивание учеников разных факультетов, считая, что лучше развивать дружбу и хорошие взаимоотношения между ними, а не завышать или понижать статус факультетов по их характеристикам и силе.       — А что насчет... — Поттер начал и в ту же секунду замолчал. Девушка не видела, как он хитро ухмыльнулся и лишь подбородком указал, без слов.       И почему он так устрашающе, а может угрожающе, замолчал?       Да любому бы было страшно от того, как кто – то из Мародеров, кроме Ремуса, начал свою речь, но так и не закончил.       Еще страшнее было бы только от того, если бы, он в прилачу и коварно ухмыльнулся.       Другим было бы страшно       Кто знает, что придет в голову Мародерам?       В особенности Джеймсу или Сириусу?       Арли казалось, что она просто не расслышала слова Джеймса из – за шума поезда и других не таких уж и тихих разговоров соседей позади. Но что-то ей подсказывало, что он просто замолчал, скорее всего молча подав какие – то знаки или на что – то указав. Не важно. Суть та же, не меняется.       После Сириус опять начал быстро что – то писать на бумаге. Он написал на одну строчку, два слова. Затем Питер и Джеймс опять что – то говорили, но уже, может, тише, а может, Арли опять не слышала из – за того, что поезд за секунду ускорился и стало шумнее, а также сзади начали доноситься веселые крики и взрывы смеха, которые она так ненавидела. Такими темпами она не просто не слышала Мародеров, но и читать вряд ли бы смогла — вечно ее сосредоточенность прерывает этот смех.       Ее это порядком взбесило.       Осталось всего – то два абзаца, а она читать не может, себя не слышит из-за голосов позади, сбоку, неподалеку, да где угодно! И еще этот шум колес поезда.       Ужас!       Ладно. Сосредоточиться на чтении она не может, но она всегда легко могла погрузиться в свои мысли и не замечать никого, не слышать ничего.       Тогда она тоже полезла в свою сумку и достала маггловскую тетрадь, очень удобную, но, к сожалению, не продающуюся в магазинах в Хогсмиде. Следом за ней она достала ту самую маггловскую ручку, которая не заканчивалась благодаря волшебству, и принялась писать обширное эссе на тему этой книги, озаглавив его так: «Грозовой перевал: 1 – 10 главы»

***

      Ее звали Тереза Даглас. Она была так же прекрасна, как и ее имя. Такие немного завитые блондинистые волосы — такой цвет принято называть «сочным», если сравнивать с каким – либо спелым фруктом, ведь цвет действительно был сильным, выделяющимся, напитанным красками. Ее глаза имели насыщенный синий оттенок, в отличие от глаз той же Ниди. Эти глаза так и выражали настоящее море, к примеру, море, на котором потонул Титаник. В подобных глазах грех не утонуть; такие встретишь не так часто, не каждый может обладать столь прекрасным цветом.       Кожа не такая бледная, не аристократичная, немного загорелая; загар ей, к слову, был очень даже к лицу. Тоненькие ручки, длинные пальцы, на которых было одно скромное серебряное кольцо на левой руке на среднем пальце.       Девушка сама по себе имела красивую внешность, прекрасные формы, самооценку имела выше крыши, вот только было одно «но», которое она всегда таила в душе и за маской ненависти к бабникам, дамским угодникам и просто тем, кто пользовался женщинами, а не боготворил их, как истинный мужчина.       Именно благодаря этому «но» Тереза попала в Семью Зодиак и глубоко боготворила её за благородство и принятие.       Правда, с годами у неё складывался не самый мягкий характер: она могла устраивать истерики без причин, а по вечерам реветь в подушку, пока никто не знал. Казалось бы: ну и ладно, поплачет, успокоится, но нет — не выходило уже сколько лет.       В первое время Тереза очень хотела походить на настоящего члена этой большой семьи, и когда в возрасте одиннадцати лет получила приглашение в Хогвартс, была несказанно удивлена и польщена. Считай, её выбрали не просто так: она хоть чем – то уже и походила на члена семьи.       Оказалось, что девушка была маглорождённой, хотя сама этого никогда в жизни не замечала.       Время пролетело настолько быстро, что Даглас показалось, будто только вчера она получила приглашение на обучение в школе волшебства, а уже сегодня ехала на седьмой, последний курс. Она всё лето готовилась к сдаче ЖАБА, просила сестру – неродную, конечно: в отличие от блондинки, та была родной отцу – помочь ей, но младшая, которая в этом году сдавала СОВ, лишь отмахивалась, сказав, что нужно больше читать, и в этом весь секрет.       Тереза и взялась за чтение. Сначала она читала учебники по волшебству в библиотеке, которая была в их особняке, а когда нерядимая, а так же горячо любимая сестрица проходила мимо и видела, как Даглас доставала книги с верхних полок в отделе, который находился глубоко, ближе к концу библиотеки, то просто скрестила руки на груди, оперлась об один из стеллажей:       — Тереза, я, когда тебя читать заставила, имела в виду не зубрить учебники. В чем толк от того, что ты вызубришь все термины, заклинания и материал, но не будешь знать, как этим пользоваться?       Тереза повернула к ней голову, пока ее рука все так же была вытянута и поднята высоко, на уровень седьмой – восьмой полки. Она пристыженно опустила взгляд, словно сделала что – то из ряда вон выходящее за рамки приличия, о которых блондинка мало вспоминала; сейчас она была похожа не на ту роковую Терезу Даглас, которую все знали.       Это была просто заблудившаяся душа — Терри.       — Прости, Арлиетта, — девушка промямлила это таким непохожим и нехарактерным для нее тоном, буквально под нос, провинившимся голосом.       — Сколько раз тебе говорить: не называть меня так, это по – варварски! — Девушка подавила в себе желание поморщиться от такого имени.       — Да ладно, Арлишь, красивое же имя. Вон, отец как раз говорил, что назвал тебя Арли кратко от этого имени, — Даглас хихикнула и всё же отпустила её руку, развернулась к ней всем корпусом и глубоко вдохнула.       — Но я так и стала Арли, а не какой – то там Арлиеттой, — Сойдере закатила глаза, всё так же опираясь о стеллаж боком.       — Арлиетта – это и красиво, и так аристократично. Под стать тебе, — Тереза усмехнулась. — Благородно.       Между сестрами повисла пауза. Арли лишь покачала головой; в этом жесте она явно показала свое недовольство легкомыслием старшей. Сойдере была мудра и умна не по годам, в отличие от той же Терезы, которая так хотела поспевать за ней и бежала, не понимая зачем, без какой – либо оглядки назад, как говорят: сломя голову.       Даглас не видела ничего вокруг, кроме идеала своей сестры, но она всегда делала вид, будто ее ничего и не беспокоило вовсе: ни ее идеалы, ни ее мечты быть хоть немного умом похожей на нее.       — Читай обычную классическую литературу, Тереза. Это уж точно лучше твоих вульгарных романов, купленных в темных переулках у бабок с бородавками, — она саркастично описала то, что обычно и делала Даглас, но, в отличие от описания, эти романы она редкостно покупала у продавщиков газет, мужчин с седеной и морщинами, не женщин.       — Что, к примеру? — а после блондинка заправила прядь волос и с выдохом завораживающе улыбнулась уголками губ. — «Лолиту» или «Мою темную Ванессу»?       — Все лучше романа, в котором поцелуй на десятой странице, а лишение чести на пятнадцатой, а между этим – размышления о том, какой парень сексуальный, а девушка так невинна и ее хочется испортить.       Тереза рассмеялась на этот сарказм сестры. Удивительно, но с асоциальной Арли Сойдере, что была далека от общества и общения с людьми, никогда не было времени заскучать: ее сарказм всегда был чем – то таким до боли родным и нужным этому миру.       Такие духовные и начитанные люди в принципе нужны этой грешной Земле.       Тереза пару раз проморгалась, чтобы окончательно отдалиться от воспоминаний о вчерашнем дне.       Это как раз был прекрасный теплый день тридцать первого августа, когда еще и истерика бьет из – за того, что пора возвращаться в школу, а кроме этого ей предстоит сдавать экзамен ЖАБА в конце обучения и все такое. В общем, обычный последний день перед началом учебного года.       Сегодня утром же она проснулась в вполне хорошем настроении, готовая к учебе и отъезду из прекрасного огромного особняка Зодиаков. Уезжать, естественно, не хотелось, ведь там как – никак роскошь, комфорт, а в Хогвартсе не так уж ей и уютно, но она в принципе и привыкла к этому, ведь когда росла в приюте, поняла, что смысла молиться нет и приходится лишь смириться со случившимися обстоятельствами.       Потерпит пару месяцев, будет готовиться к экзамену ЖАБА ночи напролёт, проживёт.       Но страшно было то, что в следующем году ей уже восемнадцать; не хотелось задумываться о том, что будет дальше.       Будет ли она работать или её пока что обеспечит отец?       Но страшнее всего было то: будет ли она ещё пребывать в семье Зодиак или её выпустят как совершеннолетнего приемного ребёнка?       Об этом задумываться точно не хотелось. Да и, как сказала бы Арли:       — Не забивай голову ненужной ерундой перед экзаменами.       Именно так она и поступит.       Даглас потянулась к сумке, звонко потянула собачку вниз, и молния разошлась на две стороны. Она часто видела эту книгу в руках сестрицы, поэтому и решилась начать свой читательский путь с данного произведения.       «Грозовой перевал».       Что ж... она попробует.       Когда она раскрыла книгу на первой странице, корешок характерно треснул, но не сломался. Блондинка поглубже вдохнула запах новой книги, которую как раз купила вчера, ведь сомневалась, что Арли даст ей почитать свою исписанную и всю в заметках книгу — уж очень младшая дорожила литературой, а прочитанной тем более.       Она перелистнула страницу и погрузилась в чтение.       «1801. Я только что вернулся от своего хозяина — единственного соседа, который будет мне здесь докучать. Место поистине прекрасное! Во всей Англии едва ли я сыскал бы уголок, так идеально удаленный от светской суеты. Совершенный рай для мизантропа! А мистер Хитклиф и я — оба мы прямо созданы для того, чтобы делить между собой уединение. Превосходный человек! Он и не представляет себе, какую теплоту я почувствовал в сердце, увидав, что его черные глаза так недоверчиво ушли под брови, когда я подъехал на коне, и что он с настороженной решимостью еще глубже засунул пальцы за жилет, когда я назвал свое имя.»       Девушка усмехнулась, когда вновь встретила название страны, в которой проживает.       Сама она была американкой. Считай почти варваркой в Британии, но каким – то образом ужилась среди англичан в Хогвартсе. Изначально пару слизеринок – ужасный факультет, не иначе – все издевались над ней за акцент на первых двух курсах, но сейчас она с этим смирилась, и они угомонились не пойми почему, но и ладно, ей же лучше.       Даглас вновь хотела опустить глаза к книге, но внезапно перед ней в купе плюхнулась знакомая девушка – шатенка, которую блондинка еще на перроне искала, но, не найдя в толпе, смирилась и ожидала, когда проворливая сама ее найдет.       — Привет, Терри! — шатенка это чуть ли не пропела. Она всегда была такой жизнерадостной личностью, что у самой блондинки не хватало бессовестности, чтобы отвечать колкостями на ее фразы.       — А ты, как всегда, на веселе, да, Тина?       Самое забавное, что эта самая Тина была на все три года младше Терезы, только перешла на четвертый курс обучения, то есть еще и на год младше сестрицы блондинки, и при этом очень тесно общалась с Даглас.       — Не вижу смысла унывать, ведь все так хорошо и замечательно! — шатенка выразительно развела руки в стороны, как бы обнимая мир.       Тереза всегда завидовала тому, как с легкостью ко всему относится Тина, да еще и с таким позитивом в придачу.       Упала? Не страшно. Вскочит на ноги и пойдет дальше, посмеявшись над своей неловкостью.       В случае сестер было по – другому.       К примеру, если падала Арли, она злостно ударяла кулаком по земле, после чего быстро поднималась и шла дальше, еще стремительнее. Любое ее падение придавало ей некой мотивации, чтобы доказать, что она лучше и сильнее.       Даглас же просто унывала. Она спотыкалась, а когда падала, не могла так же взмахнуть кулаком, не сломав костяшек, как Сойдере, не смогла бы с такой же легкостью рассмеяться, как Тина, – она просто уныло смотрела на почву под собой, пока не появлялись первые капли дождя и она только начинала собираться с силами, чтобы встать.       Было тяжело и трудно.       Всегда так.       Нельзя унывать, нужно быть как Арли:       Нужно идти вперед.       — Кстати, — Тина резко щелкнула пальцем – видимо, она что-то припомнила – выбивая Терезу из ее унылых мыслей, — Пока шла, встретила мародеров.       — И что? — Даглас была лично знакома с этой компанией четырех друзей, хорошо знала их с четвертого курса, когда те еще были на втором, как и ее сестрица.       — Да так. Я там чуть не упала, опозорилась, конечно... — Тина смущенно поджала губы и опустила взгляд вниз. — Сириус Блэк меня поймал. Ну, такой... с длинными волосами.       — А как по мне, у них у всех волосы не короткие, — Тереза легкомысленно пожала плечами, слегка хмыкнув.       — Ну да, но у этого до плеч, — а потом шатенка сдалась. — Ладно. Ты же главное поняла, о ком я?       — Да.       — Отлично, — а потом Тина как-то мечтательно и одновременно до умоления смущенно взобралась с ногами на сиденье, уткнулась в колени, а блондинке это не понравилось.       Не могла же эта милашка – четверокурсница влюбиться в скатину – бабника Блэка, которого Даглас неособо-то и взлюбила из их компании Мародеров?       Нет?       Или могла?...

***

      Тина Вейт спешила на всех порах, выискивая свою подружку со старших курсов. Она обошла уже половину поезда, встретила однокурссников, мило и наивно поулыбалась слизеринцам, после чего те подумали, что она полоумная Пуффендуйка, а затем неслась дальше, заглядывая куда можно и нельзя.       Лето в ее жилах еще гудело диким зверем, и каждое сердцебиение твердило: «Расскажи Терри, расскажи всё».       Сердце Тины Вейт бешено колотилось, будто пыталось вырваться из грудной клетки и умчаться впереди неё. Мысли о Терри, о лете, полном теплого ветра и её собственных, новых секретов, пылали внутри алым, беспокойным пламенем. Она не летела, а скорее неслась, проносясь мимо купе, мысли путались, когда она, как окрылённая, пролетела мимо купе, мельком зацепив взглядом Арли, читающую неизвестную шатенке книгу, что располагалась на коленях брюнетки.       Следующий вагон встретил её ударом.       А потом мир опрокинулся — резкий удар, внезапный и твёрдый, вырвавшим из лёгких воздух, пол, уходящий из – под ног, и стремительное падение в пустоту, пахнущую угольной пылью и старой древесиной.       Мир покачнулся. Но падение оборвали мужские руки, обхватившие её талию.       Падение прекратиоось так же внезапно, как и началось. Твёрдые, цепкие руки ловко перехватили её в полёте, удержав от встречи с грязным полом. Жар хлынул к щекам, когда её взгляд, смущённый и дикий, резко взметнулся вверх.       Тепло чужого тела проникло сквозь ткань мантии. Когда она подняла взгляд, дыхание пропало окончательно. Сириус Блэк держал её, его серые глаза смеялись, отражая её растерянность.       Его пальцы слегка жгли её через тонкую ткань блузки.       Это не просто кто – то, а сам красавчик Сириус Блэк...       Он держал её так близко, что она чувствовала тепло его ладоней сквозь тонкую ткань блузки, слышала ровное, спокойное дыхание. В висках застучало. Всё внутри оборвалось и замерло, готовое раствориться в этом головокружении.       — Следи за курсом, а то врежешься во что посерьёзнее людей, — его голос, низкий и вальяжный, прозвучал прямо над её ухом, заставляя кожу покрыться мурашками. — Уже успела чуть не разбить лоб в первом же вагоне.       — Прости, — выдохнула она, и голос прозвучал чужим, сдавленным. — Я не смотрела…       Его губы тронула ухмылка, но пальцы не разжимались, продолжая мягко, но уверенно придерживать её за талию. Воздух между ними наэлектризовался, сгустился, стал сладким и тяжёлым. Он наклонился чуть ближе, и его запах — кожи, чего – то запретно – горького, скорее всего сигарет — ударил в голову.       Она не отпрянула. Её рука невольно легла на его предплечье, чувствуя твёрдые мускулы под рукавом. Его взгляд скользнул по её раскрасневшемуся лицу, потом к губам. Между ними повисло молчание, густое и звенящее, как натянутая струна.       Его взгляд скользнул по её лицу, будто отыскивая в её чертах что-то знакомое.       — Вейт, да? — Его голос был низким, немного хрипловатым, как осенний ветер. — Похожа на Джереми. Только нос… милее.       Он знал Джереми...       Одного из игроков в команде квидича Гриффиндора.       О Боже! Он знал ее старшего брата!       — Д – да... — Тина явно не понимала, что она несла и как заикалась от его близости, даже не заметила остальных Мародеров за его спиной.       Она почувствовала, как жар разливается по всему телу — уже не от стыда, а от чего – то острого и щемящего. Он держал её так близко, что она различала запах древесного дыма и старого пергамента, исходивший от его плаща. Всё её существо кричало, замирало, тонуло в этом пронзительном взгляде. Мир сузился до точки их соприкосновения. Его дыхание коснулось её лба.       Он не отпускал её. Его большой палец едва заметно провёл по её боку через ткань блузки. В вагоне пахло древесиной, углём и его запахом, уже диким, пряным. Её сердце колотилось, как пойманная птица.       — Я… я бежала, — выдавила она, звуча глупо даже для себя.       — Очевидно, — Сириус усмехнулся уголком рта. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Он медленно, будто давая ей время отойти, ослабил хватку. Но его ладони остались на её талии.       Ее взгляд неосознанно упал на его губы.       Он это заметил. Его глаза сузились. Он наклонился чуть ближе, и его слова прозвучали тихим, обжигающим шёпотом у самого её уха.       — Бежать можно по – разному…       А после поставил ее на нетвердые ноги, вертикально и, ухмыльнувшись, прошел мимо, в сторону вагона, из которого она и вылетела ранее.       Джеймс пошел следом, осмотрев Тину с ног до головы; за ним посеменил Питер, повторяя его движение, явно подражая, а Ремус, что был последним, лишь вздохнул и покачал головой.       — Он со всеми такой, не нужно обращать на него внимания, — Люпин скрылся в двери вагона.

***

      Тереза не выдержала и громко рассмеялась, а ее подруга вздрогнула, посчитав, что это истерический смех блондинки, которая сошла с ума.       — О, несомненно, дражайшая, — Тереза вытерла пальцем мнимую слезу смеха, её голос звенел сладчайшим ядом. — Падение к ногам повелителя мрачного шика, попавшего в сердце не одной наивной души? Это не бред. Это гениальный сюжет для баллады, которую будут петь горничные, вытирая пыль с портретов его предков.       Тина, закусившая губу до белизны, сделала вид, что изучает вид быстро мелькающих деревьев за окном, будто в них были зашифрованы ответы на все жизненные вопросы.       — Я лишь констатирую факты, — парировала она, поднимая подбородок с видом затравленной принцессы. — Он помог мне подняться. Его взгляд был… исполнен глубокой задумчивости.       — Задумчивости! — Даглас всплеснула руками, её браслеты звякнули, как колокольчики на шее шута. — Боже правый, это, должно быть, был взгляд, полный философских размышлений о твоём растерзанном чулке и наилучшем угле для его созерцания. Какой глубокий мужчина, просто пучина интеллекта под этой его темной шевелюры до плеч!       Она встала и грациозно подошла к сиденью подруги, её тень легла на Тина.       — Он, конечно, произнёс что – то вроде «Позвольте, мисс», а твоё сердце, верное слуга дешёвых романов, тут же забилось в ритме вальса? — её голос стал низким, пародийно – томным.       Тина покраснела, что было красноречивее любых слов. Воздух между ними сгустился, заряженный иронией и вызовом, жаждой доказать свою правоту любыми средствами. Тереза, уловив это, слегка наклонилась, её дыхание едва коснулось завитка у виска подруги.       — Нет, он сказал: «Бежать можно по разному», но я не поняла, что это значит... — шатенка подняла палец и задумчиво почесала висок.       Тереза опять рассмеялась.       — Уф, весело же с тобой, Тин! Но я думаю, пойду – ка загляну к любимой сестрице, погляжу на нее, — блондинка не могла не подколоть, ведь именно эти подколы и есть смысл ее жизни: — Может и принца твоего темного встречу и падение твое повторю. Кто знает, может у меня выйдет более грациозно и вульгарнее для романа.       Даглас вновь посмеялась, ее слишком сильно смешила эта ситуация и то как Вейт младшая умудрилась влюбиться в главного красавчика школы, да, еще и в дополнение дамского угодника по совместительству, как это обычно и бывало в этих вульгарных романах.       Тех, которые обожала Тереза...       И тех, которые терпеть не могла Арли...

***

      Её зрачки были неподвижными озерами, в которых утонул весь свет купе, если не поезда. Кончики пальцев Ниди лишь призрачно касались ткани джинс, слабый стук о коленную чашечку — единственный метроном в остановившемся времени. Это был не сон и не забытьё, а вакуум, вытянувший из неё все: память, тревогу, само желание дышать.       Паровоз выл в тоннелях, а она все ощущала лишь леденящую пустоту в груди, будто дементор прошёл сквозь неё, забыв забрать душу. Её палец отстукивал на колене немой ритм — монотонный, как тиканье часов в опустевшем доме. Стеклянный взгляд уставился в пятно на обивке сиденья напротив, но видела она не его, а вспышки прошлой ночи: хлопнувшую дверь в доме Дайеров, холодный шёпот матери – маггла:       — Ты нам не дочь.       Она помнила, как тогда в ее руках, как осенний лист, дрожало письмо из Хогвартса, такое, казалось бы, старинное с пожелтевшей бумагой, а ей – то в то время было всего одиннадцать, а сейчас, через пару месяцев — пятнадцать.       Они даже не попрощались, — эхом отзывалось в тишине её черепа.       Глухая, рвущая рана под рёбрами, от которой не было зелья. Она была разбитым сосудом, из которого постепенно вытекало всё: страх, обида, даже надежда. Окно вагона пропускало мелькающие тени скал, и ей казалось, что это убегают призраки её прежней жизни.       Её разум был чистым, выбеленным листом, на котором даже тени не отбрасывались. Где – то за барьером этой немоты жил мир — гудел поезд, в соседнем купе смеялись дети, будущие первокурсники, как она, как все, когда – то — но до неё доходило лишь сдавленное эхо, будто она лежала на дне глубокого колодца. В этой пустоте не было даже страдания, лишь огромная, всепоглощающая пустота, обволакивающая её с головой, как плотный кокон из ваты.       Внезапно, нарастая из самой глубины, к горлу подкатил горячий, тугой ком. Это вернулось всё постепенно — немой крик, который годами копился где-то под ребрами. Стекло в глазах дало трещину, и первый тихий прерывистый вздох сорвался с губ, обещая долгую, горькую оттепель.       Её рука сама потянулась, чтобы коснуться этого луча света на стене, поймать хоть каплю его тепла.       Внезапно дверь купе с лёгким скрипом отъехала.       Ниди резко убрала руку обратно на колено.       В проёме возникла средней высоты женская фигура с развевающимися тёмными волосами и мягкой улыбкой на лице — Райли Хайпер, ее зеленовытае глаза, обычно полные тепла, теперь пристально изучали её.       — Ты выглядишь так, словно тебя только что приговорили к поцелую с дементором, — голос её был неожиданно лишён такой наивной детской радости.       Она не ждал приглашения, скользнула аккуратно на сиденье напротив. Девчушье присутствие было плотным, живым, нарушающим стерильную тишину её отчаяния.       Её взгляд скользнул к дрожащей руке отрешенной, замершей на колене.       — Здравствуй, Райли, — Ниди проглотила этот ком в горле, но не смогла найти сил улыбнуться ей, а всего лишь устало смотрела на нее; в ее голосе так и слышалась эта легкая хрипотца и небольшая пауза между словами.       — Привет, Анита? — Девочка скорее спросила, хотя ей показалось, что она спрашивала не это, а «ты вообще нормальная?», хотя и намека Харпер на такой возможный и вполне понятный вопрос не было.       Ниди выпрямилась так резко, будто внутри её хрупкого тела взорвалась пружина, вытолкнув каждую позвонковую кость в идеальную геометрическую линии, выстроив позвоночник в идеальную линию.       Райли, привыкшая к ее обычному, более расслабленному виду, удивленно выдохнула:       — Ты что, проглотила указку профессора Макгонагалл?       Но Ниди не ответила. Она застыла, словно памятник самой себе, ее поза была не естественной, а архитектурной, будто скелет стал каркасом для невидимого храма. Исчезла привычная сутулость, и вместо девушки в свитере теперь стояла напряженная статуя. Теплый свет заката, проникающий сквозь окно Хогвартс Экспресса, омывал Ниди, делая ее похожей на лунный столб. Райли почувствовала необъяснимый, магический страх.       — Ниди… ты слышишь меня?       Голос Ниди прорезал воздух как тончайшая ледяная игла.       — Да, — повторила она, и Райли почувствовала, как по ее спине пробежал холодный трепет. Это было не просто "да" – это был звук двери, захлопнувшейся в самой глубине души подруги.       Глаза подруги были прикованы не к окну и лесу за стеклом, а к чему-то внутри самого купе – к пустому пространству между двумя сиденьями. Там, казалось, висел невидимый кристалл, и Ниди выстроила своё тело, чтобы стать ему опорой. Мышцы её шеи напряглись, как струны арфы перед зловещим аккордом. Райли осторожно протянула руку, коснувшись неподвижного запястья Ниди. Кожа под пальцами была холодной и гладкой, словно мрамор.       — Ниди… ты меня пугаешь. Что случилось?       — Я вспомнила — прошептала она, и каждое слово падало, как камень в колодец, в нем была некая не присущая ей язвительность. — Вот и всё. Просто вспомнила.       Райли нахмурилась, ее сердце сжалось от щемящей догадки. Память — вот темница, из которой Ниди иногда не могла выбраться.       — О чем? — Она придвинулась ближе, желая согреть ее своим теплом, растворить этот внезапный мороз.       Ниди медленно, будто с неимоверным усилием, повернула к ней голову. В ее глазах холодная стена, которой некогда не было.       — Кто украл мою домашку по зельям в прошлом году — это была полная язвительность.       Райли почувствовала, как ледяная волна прокатилась от макушки до кончиков пальцев. Сердце замерло, застряв где – то в горле. Она видела, как напряглись пальцы Ниди, сжимающие край сиденья, белые от усилия.       — Что? — выдохнула она, и это слово повисло в воздухе, жалкое и беспомощное.       И тогда щелчок. Почти неслышный, но ощутимый, будто переключили невидимый тумблер в глубине души Ниди. Ее плечи ссутулились, сбрасывая невыносимую тяжесть, а когда она подняла голову, лед растаял. На щеках расцвел румянец, а в уголках глаз собрались знакомые лучики морщинок.       — Ничего, Райли, — ее голос снова стал мягким, медовым, но в его глубине теперь плескалась тень того прошедшего льда, но постепенно растворялась а ее зрачках       Конечно, «ничего». Слово повисло в воздухе, липкое, как прокисшее зелье удачи. Райли чувствовала, как ее собственные кишки изящно завязываются в морской узел. Ах, эта фирменная улыбка Ниди — солнечная, будто бы начищенный до блеска скальпель.       — Твоя домашка, — повторила Райли, и ее голос прозвучал глухо, точно из-под подушки. — Прошлый год. Серьезно?       — Забудь, — Ниди махнула рукой, и этот жест был таким же легким, как падение гильотины. Она отвернулась к окну, где проплывали унылые постепенно лысещие деревья.       Тишина между ними загустела. Поезд действительно будто замер, затаив дыхание, чтобы не пропустить ни слова этого восхитительного спектакля.       — Ты думаешь, я… — начала Райли — Ниди, я…       — Не надо, — Ниди снова улыбнулась, и это было уже откровенно жутко. — В конце концов, что такое одна украденная работа? Просто… теперь мне интересно. Что еще ты считаешь нашим общим?       — Не крала я твою работу... — Харпер промямлила это очень подавленно.       — Я знаю, — Кивнула и проморгалась, затем неуверенно произнесла: — Почему мы вообще о домашке заговорили?       Она отвернулась к окну, за которым неслись пейзажи природы, но ее рука, лежавшая на сиденье, неловко, почти случайно, накрыла ладонь Райли. Прикосновение было просящим, в нем дрожала незаживающая трещина. Райли переплела их пальцы, сжимая крепче, сердце ее рвалось от внезапной, острой жалости и желания понять, что за скрывается за этой внезапной вспышкой.       Райли Харпер почувствовала, что – то здесь не так.

***

      Арли поставила точку. Она пробежалась взглядом по своему эссе, кивнула сама себе, подчеркнула аккуратно и прямо некоторые предложения, особо значимые или глубокие для нее, после этого она перелистнула на начало, первую страницу эссе.       Итого вышло десять страниц. На одну главу одна страница.       Идеально.       Сумка Арли Сойдере, конечно, была образцом магического порядка — если не считать тот жуткий, позорно молчавший кусок кожи, который она засунула под маггловскую тетрадь в которой и писала эссе. «Общение с бабушкой». Прелестно. Старушка, должно быть, так «скучала», что ее перу принадлежали такие перлы на пожелтевших страницах, от которых кровь стыла даже у дементоров.       Пальцы девушки дрогнули, едва коснувшись переплета. Дневник, подарок на триналцатилетие:       — Чтобы делиться сокровенным, дорогая.       Бабушка, натурально, делилась. В прошлом учебном году майская запись начиналась с невинного рецепта яблочного пирога, а к третьему абзацу плавно перетекала в подробное описание обряда призыва теней с использованием кошачьих усов и слез девственницы.       Очень мило.       Очень семейно.       В духе их семьи.       Арли вытащила дневник из сумки и раскрыла его в начале. Переписка уже давно «аннулировалась», как раз тогда, когда она так же ехала в «Хогвартс – экспрессе», вот только неподалеку не сидели Мародеры и не трещали как белки, которые грызли семки.       Сойдере с утомлённым видом перелистывала страницы, будто это были налоговые отчеты, а не древний дневник волшебницы. За окном, словно по заказу самого бездарного художника, разливался закат в скромных красках: апельсиновый, розовый, багровый — идеальный фон для чтения предсказаний о смерти, свадьбе или, что хуже, выпускных экзаменах.       И вот, буквы на странице начали проявляться с той шокирующей скоростью, с которой обычно тает мороженое в июльскую жару. Бабушка, очевидно, писала не о скучных семейных рецептах или списках прапрадедов. Первые строки, выплывшие из пустоты, гласили:

      «Если читаешь это в поезде под закат, дражайшая, то либо тебя ждёт невероятно банальное будущее, либо ты уже втянута в что-то совершенно нелепое.»

      Девушка закатила глаза, но еще и достала перо из сумки, зачарованное ее же бабушкой так, что не обязательно макать его в чернильницу, чтобы писать в этом дневнике.       «А с каких пор я во что-либо вляпываюсь?»       Немного погодя дополнила:       «Сказала бы ты это Айлин в ее годы. Например, было бы прекрасно, если бы ты произнесла это, когда ей было пятнадцать и она забеременела на пятом курсе от неизвестного, а после бросила учебу.»       Арли скривила губы, будто вспомнила вкус прокисшего сливового сока.       Айлин Саяр...       Платиновая блондинка, сияние которой, несомненно, могло служить маяком для кораблей в тумане — или для определённых преподавателей в тёмных коридорах Хогвартса на пятом курсе.       В то время как Арли штурмовала «Колдовскую теорию» в библиотеке, её драгоценная сводня, очевидно, освоила гораздо более практический курс. Результатом стал не какой – нибудь престижный сертификат, а живой, дыхательный памятник её академической целеустремлённости — ребёнок.       От неизвестного!       В пятнадцать!       Какой поразительный пример ранней профессиональной специализации!       Хотя Айлин могла и сойти за представительницу древней профессиии...       Арли почти могла видеть это: Айлин, эта лучезарная пародия на греческую богиню, спотыкающаяся по полу замка с умом, очищенным до состояния первозданной, блестящей пустоты. Каждая её мысль, несомненно, была такой же глубокой и сложной, как инструкция на коробке с волшебными хлопьями. И вот этот неизвестный…       Возможно, это был особенно одарённый полтергейст? Или просто честный фанат её невероятного таланта не задавать вопросов.       Теперь Арли, с её потрёпанными учебниками и невредимой репутацией, которая каждый день летом ворчит на крики ее сына, должна наблюдать, как эта семейная икона практической магии воспитывает потомство.       Каждый визг ребёнка — это, конечно, не просто плач, а торжествующая симфoния, напоминающая всем:       — Смотрите! Я смогла! Я сглупила!       И Арли, склонившаяся над книгами, с гордостью могла размышлять лишь о том, смогла ли она правильно процитировать параграф о физических велечинах.       Какая захватывающая дихотомия.       Какая вдохновляющая семейная история матери одиночки...

***

      Бабушка, конечно же, ни капельки не завелась. Ее пальцы, хранящие память о семидесяти жатвах, просто нежно запорхали над желтоватой бумагой. Перо в ее руке грациозно вывело первые строки, будто рисуя кружева, а не выцарапывая ответ внучке, осмелившейся говорить об ее правнуке, которого родила старшая внучка из – за чего так и не закончила обучение в школе чародейств и волшебства.       «Дорогая моя Арличка»       С любовью вывела, ненавистную кличку и вариацую имени, она, клякса от пера расползалась, как синяк под глазом, а сама девушка будто почувствовала этот синяк и поежилась.       «Как же я рада твоим кривым словам на этой бумаге».

«Не кривые они!»

      «Как по мне очень мудрое решение, прямо семейную традицию продолжать. Я, дура, в пятнадцать родила твоего отца, а ты, видишь может в семнадцать родишь — уже прогресс. На два года умнее».

«Я не собираюсь рожать»

      Тема детей Арли очень отталкивала: она не переносила их на дух и мило прозывала их пиявками, иногда добавляя к этому обращению имя или любимое «мелкие пиявки».       «Я тоже не собиралась, но Хакан откуда – то же взялся»       Бабушка откинулась на спинку стула, и ее взгляд, обычно теплый, как печка, теперь напоминал острие ледоруба. Внутри все клокотало сладкой, едкой яростью. Как же прекрасно, что девочка решила напомнить ей о «недосмотре». Старушка видела в этих кривых строчках не крик о помощи, а обвинительный акт. Мол, бабка, доживающая век у разбитого корыта в деревне, не уберегла очередное поколение от той же ямы.       «Не переживай, родная»       Писала она дальше, с каждым словом вонзая перо в бумагу.       «Я, конечно, тут на грядках с картошкой, совсем от жизни отстала, какие уж там презервативы или умные книжки. У нас в роду, видать, по – другому — сразу к делу, без лишних церемоний. Как вспомню твоего отца в пеленках, а сама еще с соплями… прямо сердце замирает от умиления. Жду не дождусь твоего чуда. Привози когда родишь, помогу. Научу всему, что знаю».

«Бабушка! Перестань говорить так, будто я беременна! Или еще, что похуже, уже родила!»

      Подпись бабушка вывела с таким нажимом, что бумага порвалась.       «Твоя любящая бабушка, которая, конечно, не уследила».

***

      Грядки...       Уф, да какие там грядки?!       О, Салазар! Разве ее бабушка хоть раз ступит на грядку без армии внуков, что покорно выполнят все ее повеления, а в придачу раз сто, и поклонятся, и помолятся на коленках, если сделают что – то не так, заслужат ее праведный гнев в сочетании с ее грозным взглядом?       Да какой там Иван Грозный, когда есть она!       Святая, в кавычках, естественно, Грозная Бабуля!       Долго ее так самая младшенькая в семье называла, да отхватила так, что мама не горюй – но и не горевала она, чтоб самой под горячую руку не попасть – хотя ей на данный момент было четыре и только в июне этого года треснуло пять от бабушки.       Но были у этой Грозной свои фанаты. К примеру, Тереза с ума сходила от своей неродной бабушки и буквально поклонялась ей.       Когда – то Арли сказала ей, что пора делать футболки с надписью: «Фонд защиты любимой бабушки».       Тереза на это всё закатывала глаза, а однажды так закатала, что пожилая мигом отправила её закатывать ковры и выносить на улицу, раскатывать, вешать и сушить феном; в придачу, когда досушит, должна была и выбивать пыль ракеткой матери для тенниса.       Самая младшая в семье очень боялась смеяться, хоть и хотелось, но страшнее было получить от Грозной, поэтому она старательно давила смех.       Айлин тогда стояла в одной линии с Арли и малышкой, поглаживала живот, пока Сойдере косилась на неё и думала: не беременна ли сводница ещё одним? А Саяр лишь мягко улыбалась, пока Тереза корчилась от работы и усталости.       Арли в тот момент скрестила руки на груди и, цокнув, закатила глаза:       — Всё ещё хочешь приобрести футболку «Фонд защиты любимой бабушки»?       — Мне кажется, я больше не хочу возглавлять этот фонд, все защитники, по ходу, растерялись... — Даглас положила руку на спину и еле выпрямилась, бросив ракетку на мокрую от ковра траву под собой.

***

      Арли мельком взглянула на Мародеров, что так же громко голдели, точнее двое из них, а третий лишь подражал, пока четвертый пытался утихомирить их гогот.       Как обычно.       Сойдере захлопнула зачарованный дневник и засунула его в сумку, вновь достала книгу «Грозовой перевал» в надежде дочитать последние два абзаца, ведь ей уже порядком надоел этот шум.       Она раскрыла книгу на последней странице, прикрыла глаза на пару секунд, чтобы сконцентрироваться на себе и не отвлекаться на шум с радостным гулом от того, что они уже приближаются к Хогвартсу; оставалось еще пара часов до праздничного ужина в честь приезда учеников в Большом зале.       Девушка открыла глаза и опустила взгляд своих темных глаз на строчки и черные буквы:       «Я стал искать и вскоре нашел три надгробных камня на склоне окрай болота: средний из них был серым и утопал наполовину в вереске; только камень Эдгара Линтона отчасти гармонировал с ним, убранный дерном и мхом, заползшим на его подножие; камень Хитклифа был еще гол»       Конечно же, и в этот раз дочитать ей было не судьба, ведь в вагон ворвалась Тереза Даглас, ее «наилюбимейшая» приемная сестрица, которая неизвестным образом стала магглорожденной волшебницей, хотя на этот счет у Сойдере были свои теории.       — Салют, Мародеры! — Блондинка махнула им, а сама направилась в сторону младшей сестрицы, пока эта самая сестрица проклинала ее на чем свет стоит.       — Тереза, неужели новые каблуки? — Блэк усмехнулся, наблюдая за тем, как она, постукивая красными каблуками, идет к родне.       — Старые, вообще – то, но мне очень даже «льстит», что ты их оценил, — Она перекинула прядь волос назад и плюхнулась перед Арли, пока многие парни и девушки, что были недалеко, посматривали на семикурсницу прекрасных форм и с красивым личиком, но с твердым и феминистичным характером.       Терри хлопала своими синими глазами, ее изящные длинные ресницы так и летали, сдувая пылинки. Девушка поддалась вперед и, поставив локти на немного раздвинутые колени, приняла позу настолько непозволительно неаристократичную, пацанскую. Она и голову положила на руки и все сверлила взглядом сестренку, которая пыталась ее игнорировать и наконец дочитать эту чертову книгу!       Было бы обидно из – за того, что остался ничтожно маленький один абзац, одиннадцать строчек, а ей абсолютно все мешали. Сначала Мародеры заявились в этот более – менее тихий вагон, потом Сириус — полный придурок — составлял какой – то список, и Сойдере сама непроизвольно вслушалась в их речи, все подумывая, причем там наивная Пуффендуйка Ниди. Затем сама решила отложить последние два абзаца до лучших и тихих времен, но когда это время примерно настало, в вагон ворвалась Тереза Даглас, ее неродимая сестрица, что была слишком заметной и громкой благодаря своим каблукам и нетихому голосу. Ей вообще дадут дочитать или нет?!       — Эй, малышка, — тихо позвала блондинка и слабо улыбнулась, чтобы привлечь внимание младшей, что так старательно уткнулась в книгу, делая вид, что продолжает читать.       И как же тупо это звучало!       Ладно еще, если бы Айлин ее так назвала, та была старше на четыре года, но Тереза, которая старше всего – то на ничтожные два года, будто и права не имела так ее называть.       Это же полный абсурд!       Сойдере даже своего братика родного, что тоже был младше на два года, так не называла, хотя, учитывая сложившиеся с ним обстоятельства, это было бы как издевательство над его и так раненной душой.       — Чего тебе? — она отвечала так грубо.       Их различие было как контраст между полуденным солнцем и глубокой полночью.       Тереза — солнечный блик на поверхности озера, ее светлые волосы казались сотканными из самого летнего света, а смех, звонкий и неудержимый, разбивался о стены их общего дома, как горох о стекло.       Она всегда носила в волосах запах диких роз — тех, что росли у задней стены сада и цеплялись за кирпич своими колючими стеблями. Это был запах беззаботности, запах того лета, когда Тереза, лежа в траве, читала ей похабные романы из своей коллекции вульгарного чтива, шепотом пересказывая самые грязные места, а потом закатывала свои глаза от хохота, который звучал как треск разрываемой бумаги.       Конечно, Тереза всегда улыбалась во весь свой сияющий рот, когда Арли пыталась сосредоточиться на «Критике чистого разума». Её смех, этот беззаботный, пузырящийся звук, был идеальным саундтреком к экзистенциальному кризису, который Арли переживала над второй чашкой кофе.       Этот звух был для Арли ножом по нервам, резким и лишним в тишине ее упорядоченного мира. Арли же была самой этой тишиной — густой, бархатистой, как ее темные волосы, пахнущие старой бумагой и пылью библиотечных стеллажей. Каждая страница, которую она перелистывала с почти болезненной тщательностью, была кирпичиком в стене, отгораживающей ее от хаоса бездумной радости.       Сойдере помнила запах кофе и переплетного клея, терпкий и горьковатый, который был ее парфюмом, в то время как от Терри веяло красной стойкой розой и беззаботностью, уловленной в дорогом одеколоне, запах роз.       Арли помнила, как пальцы сестры, обернутые вокруг стакана с колой, постукивали по стеклу в каком – то своем безмятежном ритме, в то время как ее собственные, сжимали ручку, выводя в тетради формулы, что должны были стать пропуском в другую жизнь.       — Всевышний даст шанс и я почитаю.       — Он обязательно даст, — прошипела брюнетка, ощущая, как кислота разочарования подступает к горлу. — Даст тебе почитать инструкцию к фену. Эпохальное событие       Тогда Тереза, чувствуя ледяное излучение со стола сестры, обернулась.       — Арли, не кисни! Жизнь – не только эти пыльные тома! — Её голос звенел, как надтреснутый колокольчик, вызывая у Сойдере желание засунуть его в самый дальний пыльный том на верхней полке.       Идеальный контраст: одна – воплощение бездумной легкости, другая – напряженной, почти болезненной серьезности. Какая трогательная картина сестринской гармонии. Прямо готовая открытка для психотерапевта. Арли с силой захлопнула книгу, и звук удара эхом разнесся по комнате.       — Моя жизнь – это сознательный выбор не скатываться в интеллектуальное болото. Но ты, конечно, продолжай ждать своего божественного шанса. Надеюсь, он придет в виде субтитров к мыльной опере       — Или в лучшем случае инструкция к фену, да, да, Арлишка, повторяешься —Тереза лишь рассмеялась еще громче, как будто это была самая остроумная шутка на свете.

***

      Арли все же подняла голову на нее.       Их взгляды встретились – один, полный презрительного анализа, другой, сияющий непробиваемым, беспечным весельем. Война тихой ненависти и громкого безразличия. Какая идиллия. Настоящая сказка для тех, кто обожает наблюдать, как две противоположности медленно стирают друг друга в порошок.       Тереза — яркая и красочная, заметная в обществе.       Арли — темная, депрессивная личность, желающая расствориться в толпе.       Сестры, совершенно не понимающие друг друга, но они до сих пор держаться вместе, ведь девиз Терри:       «Нам, девушкам, нужно держаться вместе»¹       — Всевышний мне все же даровал шанс читать, — Даглас начала с лукавой и нежной улыбкой, что обычно доставалась лишь ее близким родственникам, своей приемной семье Зодиак.       — И что? Читаешь?       — Прочитала пару абзацев «Грозового перевала».       Вот везучий же народ.       Она начала читать книгу, которую Арли уже пару часов дочитать не может, несмотря на то что там остался один абзац.       — Ты хоть понимаешь, что читаешь? — Арли закрыла книгу и отложила в сторону, рядом с собой на сиденье.       — Там было что-то про 1801 год, — блондинка рассмеялась; это скорее был не глупый смех, а просто ностальгический и радостный от ее присутствия, ее холодных фраз.       — Надо же, ты что – то помнишь, — брюнетка закатила глаза.       — Смотрю, ты не горишь желанием пообщаться, пойду лучше к Мародерам, мне они всегда рады, — Тереза, с толикой заговорческого голоса, подмигнула.       Она встала с сиденья и направилась к компании, которая уже видела её приближение. Девушка села рядом с Ремусом, потеснив двоих парней к окну.       — Ну, рассказывайте, кто успел взорвать больше котлов за лето? — с ходу начала она, оглядывая компанию. — Ставлю на Сириуса. У него талант к эффектным катастрофам.       Арли все это прекрасно слышала, со вздохом поняла, что книгу она так и не дочитает, поэтому просто слушала их, ведь, как говорила бабушка:       «Подслушивать нужно абсолютно все, даже ненужное, а иначе бы я не познакомилась с Томом»       — Эй! — возмутился Блэк, картинно приложив руку к сердцу. — Я всего лишь пытался усовершенствовать зелье для укладки волос. Мои локоны заслуживают лучшего! А то, что оно заодно отполировало до блеска весь паркет в радиусе пяти метров, — это побочный эффект, а не провал.       — Побочный эффект, который заставил твою матушку визжать так, что все домовики в округе спрятались под кровати? — хмыкнул Джеймс, уворачиваясь от дружеского тычка. — Я вот, например, провел лето с пользой. Отрабатывал заклинание левитации на Квоффле. Правда, моя сова до сих пор смотрит на меня с осуждением, после того как я случайно отправил ее в полет вместо мяча.       — Бедная птица, — с сочувствием протянул Ремус, отрываясь от книги. — Мое лето было куда спокойнее. Я всего лишь пытался убедить отца, что шоколад не вызывает самопроизвольного роста... — в этот момент он замялся, ведь Тереза не знала — волос...       — А что у тебя так критично растут волосы? — Даглас фыркнула, положив руку сзади него на спинку сиденья. На это Сириус хитро прищурил глаза, а Люпин вновь сделал вид, что читает. — Ну, повышенная лохматость пока что только у Блэка.       — Мои волосы прекрасно уложены! — Парень неосознанно поправил их.       — Да, клевая шевелюра, — блондинка закатила глаза.       Ремус тихо и облегченно выдохнул. Отвечать, к счастью, не пришлось, ведь она сама случайно перевела тему.       — А ты, Питер? Чем порадуешь? Наверняка провернул какую – нибудь гениальную аферу? — она немного склонила голову в бок, чтобы видеть его, который сидел у окна.       Петтигрю, до этого момента увлеченно уничтожавший шоколадную лягушку, встрепенулся.       — Я? А я... я научил нашу кошку приносить мне тапочки! — гордо заявил он.       Сириус и Джеймс обменялись скептическими взглядами.       — Ты уверен, что это была кошка, а не крыса в костюме? — с ехидной ухмылкой уточнил Сириус.       — Главное, что тапочки на месте! — не сдавался Питер, пряча за спину последнюю конфету. — А вы просто завидуете моему таланту к дрессировке!       — О да, Петтигрю, — протянул Джеймс, театрально закатив глаза. — Весь Хогвартс трепещет перед твоими способностями. Говорят, в этом году ты планируешь научить гигантского кальмара играть в плюй – камни. Главное, не перепутай его с совой, а то опять будет международный скандал.       — Вообще – то я не собирался, но... попробую, — парень воодушевленно кивнул, как болванчик.       — А вот Арлиха, — блондинка повернула голову к сестре, — Я уверенна, приучит льва или змей к полетам на метле, — а потом рукой махнула, подзывая к ним: — Давай, идем к нам!       Арли с раздражением встала, закатив глаза, и тяжелыми шагами подошла к другой стороне, напротив старшей. Она толкнула кулаком Сириуса в плечо, чтобы тот подвинулся и придвинул Джеймса к окну.       Ей показалось, что когда они только начали здесь голдеть, сидели совершенно по – другому, то есть Блэк был у окна. Может, местами поменялись? Нет. Наверное, она просто не хотела запоминать их местоположение, ведь это ей было неинтересно.       Так и было.       Сойдере уселась рядом с Блэком, плечом к плечу, специально притисняя их двоих, заводил и хулиганов школы, к окну, чтобы Джеймс ударялся и вжимался плечом в это стекло.       — А ты чем занималась летом, «Арлиха»? — Блэк скептически на нее посмотрел, но все же послушно придвинулся к Джеймсу.       — В отличие от вас, я провела это лето с пользой, — она вздернула подбородок совершенно высокомерно и по – слизерински.       — Да? Зелья удачи или знаний варила? — Джеймс слегка наклонился вперед и повернул голову, тоже осмотрел ее с ног до головы.       — Физикой занималась.       — Физикой? — Парень рядом с ней чуть не проорал это ей в ухо, и она инстинктивно дернулась, чтобы прикрыть пострадавшую часть тела, а когда ее рука поднималась, она передумала и подумала о том, как бы хорошо было сменить направление и врезать в ухо Блэка.       — Да, физикой! И я теперь прекрасно знаю: чтобы вычислить силу удара, нужно массу умножить на скорость, поделенную на время! — Она предусмотрительно подняла руку и сжала ее в кулак, говорила с ледяным спокойствием.       — То есть если я правильно ударю, то повалю Джеймса? — Он повернул голову к другу с веселой улыбкой, а затем снова повернулся к девушке и опустил ее кулак, выдерживая строгий взгляд. — И как это вычислять?       — Да, давай поумничай, сестренка, не зря же училась. — Даглас немного ближе придвинулась к Ремусу, пока ее чуть не задел мимо проходящий парень, отчего она почти упала.       У Люпина в этот момент расширились глаза от шока; он почти повернул голову к блондинке, но вовремя остановился и сильнее уткнулся в книгу.       — Раз ты так хочешь знать... — Брюнетка раздраженно разжала кулак, другой рукой откинув руку Сириуса, которой он удерживал ее от возможного удара — Сила удара возникает при столкновении двух тел и рассчитывается путём нахождения отношения изменения импульса объекта, вовлечённого в столкновение, к периоду времени столкновения.       — А по человечески? — Блэк проморгался и покачал головой, словно специально не желая принимать в свою голову эти знания.       — Сила равна изменении импульса и времени. То есть, чтобы это вычислить: сила равна массе ударяющего предмета; скорости в момент начала удара и после него деленное на время, которое было затрачено на контакт. Значит, чем больше времени занимает удар, тем он слабее       — Позновательно. Последнее я запомню.       После слов Блэка все рассмеялись, а Сойдера закатила глаза, все прозывая бестолочами, которые так упорно не хотят учиться, а значит и получать эту самую силу в знаниях.       А что смешного?

***

      «Я бродил вокруг могил под этим добрым небом; смотрел на мотыльков, носившихся в вереске и колокольчиках, прислушивался к мягкому дыханию ветра в траве — и дивился, как это вообразилось людям, что может быть немирным сон у тех, кто спит в этой мирной земле»       Арли закрыла книгу, глубоко вздохнув и осознавая, что наконец-то дошла до последней страницы. Она медленно провела рукой по обложке, ощущая текстуру её поверхности, и положила её обратно в сумку, словно прощаясь с этим этапом, который она только что завершила.       Одни уже закрыли последнюю страницу.       Другие только открыли первую.       Тем временем ученики спешили покинуть поезд, заполняя платформу смехом и разговором. Вечерняя сентябрьская прохлада обняла их, принося с собой свежесть и легкий аромат ушедшего лета.       Финал для одних.       Старт для других.       Арли медленно поднялась со своего места, последняя, кто покидал вагон. Ее утонченная прохлада и едва уловимая холодность, казалось, окутывали ее, словно невидимый плащ, пока она шла по узкому проходу.       Прежде чем ступить за порог, она на мгновение остановилась, обернувшись.       Ее взгляд, обращенный назад, скользил по помещению, словно прощаясь с чем – то неуловимым, с тем, что безвозвратно ушло, когда она захлопнула книгу, поставив точку в прочитанном. Это было похоже на конец не только истории, но и на закрытие всех дверей, ведущих назад, на окончательное прощание с прошлой жизнью.       Она забыла.       Девушка плавно вернула голову вперед, и ее мысли, словно ледяные осколки, заполнили сознание, уступая место лишь холодному, расчетливому спокойствию.       Еще несколько долгих секунд она стояла неподвижно, погруженная в свои размышления, а затем, собравшись с духом, сделала решительный шаг и направилась к выходу из легендарного «Хогвартс Экспресса»       Встречай, новый учебный год.       Пятый курс.