rest in melancholy

«Что ж. Страница первая. Двойной лист — разорван. Я где-нибудь есть? или Где-нибудь есть я?» ЗАМЕТКИ: переписать начало. оно меня раздражает. нужно поискать блокнот со стихами… двойной лист — звучит непонятно, даже не к месту добавить метафору (или вырезать вообще) НА ЗАМЕТКУ: читать медленно, вдумчиво, с оттенком меланхоличной безнадеги как будто это ваш собственный план ЗАМЕТКИ: опять чересчур?.. нужно писать проще. как давно я этого не делал, черт Мужчина встряхнул затекшим запястьем в сторону, а затем посмотрел на кончик черной гелиевой ручки, сжимаемой побелевшими пальцами. На острие собралась паста, вазюкающая излишками чистый лист бумаги по контуру кривых букв. Взяв маленький листик для заметок, он тщательно обтер кончик и перевернул страницу. «Эй, мистер Достоевски, я оставил в микроволновке манду. Сам слепил! Только попробуй не съесть!!! А что ты пишешь? Дашь почитать?» Рот изогнулся в едва сдерживаемом недовольстве. В первую очередь из-за коверканья фамилии одного из именитых и уважаемых авторов, во-вторую — из-за очередного нарушения личного пространства. То, что он писал… не должно было попадать в чужие руки, пока не будет дописано до конца. Ручка с нажимом заскрипела по строке ниже написанного: «Если еще раз залезешь в мои бумаги — я сменю замок». «И спасибо за». «Прости». Сокрушенно потерев затылок и случайно мазнув ребром ладони, испачканным в чернилах, по щеке, он проморгался, сбросив сентиментальное наваждение, и вновь с энтузиазмом припал к полосатым листам. Начало — одна из самых сложных частей любого произведения. «Классический застой — утро. Пернатые, солнечный зной, моросящая нежная завеса. На моих страницах всегда раскидывался плотный туман. Позолоченный звездными камнями. Ждущий и зовущий. Я услышал шепот этой дороги впервые двадцать пятого февраля, когда пытался рассмотреть в зеркале лицо человека, способного принять не только стопку соджу для храбрости, но и верное решение…» — Боже, какой бред… Что я пишу вообще? Бормотание хриплого, прокуренного голоса в яично-желтую, благодаря переливу тусклой лампы, поверхность письменного стола было едва слышным. Голова упала на толстую тетрадь, а выдыхаемый от разочарования воздух колыхал листы. Кажется, он растерял абсолютно все навыки за несколько лет застоя. Было обидно до глубины души понимать, что труд, накопленный годами, рассыпался за пару строк, как тонкая корка льда на луже. Разочарование в себе разрасталось внутри, как огромная буря, пожирающая время и материю. Никчемный маленький Мин Юнги. Всего лишь человек. Всего лишь утопленник в озере своих грез и несбывшихся ожиданий « !!! ПЕРЕПИСАТЬ» — Еще раз, придурок, — взгляд зацепился за размазанный силуэт, размером с горошину, отражающийся в основании запыленной настольной лампы, — что за бред ты извергаешь из себя? Подхватив пачку сигарет с оторванной крышкой, лежащую на краю стола, он вытянул одну. А потом застыл. Застыл на добрые минут пять, рассматривая отраву сжатую в белых, как капающий за окном снег, пальцах. Негласную думу разрывали только излишне звонкие щелчки крышки зажигалки. Когда тело отмерло, а мужчина почувствовал, будто кровавые реки внутри оттаяли и вновь потекли по венам, он взял в рот сигарету. Та повисла на краешке губ, ожидая жалящего костра, а после — воспылала, подожженная бензиновой зажигалкой с изображением Супермена. Едкий густой дым засквозил по комнате до самого потолка, пока он невидящими глазами смотрел на картинку чудика с трусами поверх трико. Треснутая ухмылка была загашена вцепившемися намертво зубами в нижнюю губу. А затем, со злостью и опустошением, мужчина зачастил рукой по строчкам так, что пара клякс на ребре ладони разрослась до размеров черной дыры. Схоже с той, что зияла в груди. Он размазывал по коже чернила, также как размазывал мысли по листам. «Это даже забавно! Человек, всю жизнь работающий со словом, считающийся мастером в определенных кругах и даже получивший негласное звание акулы пера, не может написать что-то стоящее про себя. Я настолько никчемный, а?! Будь я критиком, оценивающим этот роман, этот бульварный фривольный ширпотреб подумал бы, что его писал бесперспективный недоучка — маратель бумаги, пытающийся вылить свою грязь хоть куда-то и, будучи еще более самоуверенным, получить за это деньги! Я бы написал отзыв-разнос и никогда бы не посоветовал читать это». «СОБЕРИСЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ!!!» Когда он исступленно смотрел на изувеченную буквами бумагу, то медленно задыхался. Также медленно, как крохи пепла с кончика сигареты погребали единственную улику внутренней, снедающей заживо, как стая пираний, боли. Юнги, в целом, не верил в святость. Да что там — он был скептиком, он был атеистом, он был романтиком, он был талантливым, он был бесперспективным для матери, он… Был каким угодно человеком, но только не хорошим. По крайней мере, ему так неоднократно говорили — много-много раз. Люди так часто оценивали его натуру, вешали ярлыки и решали какой он, что Мин и сам уже начал задаваться вопросами: «кто ты, черт возьми, такой?», «какой ты на самом деле?» Не та ли многообещающая звездочка, грызшая днями и ночами гранит науки, а после — смело карабкающаяся по карьерной лестнице? Не тот ли добропорядочный сердобольный гражданин, тащащий к себе домой очередную кошку на передержку, потому что жалко, а по выходным нюхающий отстои питомника? Не тот ли, кто заставил себя обрасти панцирем, лишь бы спрятать внутри хрупкого романтика, страдающего и пишущего стихи по ночам? Кто же он такой? Люди говорили, что истина всегда на поверхности. Так почему же он так заплутал в потемках своей души, почему не мог ответить даже на самые базовые вопросы и сказать — правильно он поступал или нет? И положа руку на сердце он не был тем, кто смог бы заставить себя хотя бы притворяться быть таковым — правильным для других, но предавшим себя. Он не уступал место в общественном транспорте, леденея на месте, даже если занимал неположенные сидения. Он никогда не помогал с застрявшей коляской в выбоине, замирая в раздумьях, пока кто-то другой лихо не хватал ручку. Из страха ни разу не заступался за женщин или мужчин, хотя на его памяти было много случаев уличных избиений. Он никогда не помогал старикам дотащить тяжелые сумки, не успокаивал детей, если те кричали. Он даже дверь никому не придерживал по доброте душевной, потому что… Вот такой он. Плохой. Плохой и трусливый — истинно человек. Юнги падок на деньги, как и все капиталистически закованное поколение, предпочитая материальное моральному. Порой он развешивал уши на фальшивые комплименты, когда перед тобой лебезили просто потому что имеется авторитет, без углублений. И раз в месяц препирался с каким-нибудь невежливым бариста или торгашом, чтобы выпустить собственный пар и словесно поставить на место неблагодарный обслуживающий персонал, который хамил и стоял с такой кислой миной, будто им что-то должен весь этот несправедливый мир. Иногда Юнги действовал не в рамках общепринятых моральных норм, а потому что мог, потому что статусом выше — общество дало ему медальку за все вывезенные тяготы и задачки с пометкой «звездочка», а также неоспоримое право затыкать рот, если очень хочется. Юнги не пренебрегал выделенными привилегиями, но и о последствиях не сильно задумывался. Потому что мать сказала: «выгрызи себе дорогу на Олимп любыми способами, если хочешь носить эту фамилию». Дельный совет, ничего не скажешь. Как ни тяжело было признавать это — общество имело до одури дурную привычку забирать, после того как давало. Уважение людей? Хорошее отношение? Материальные блага? Статус? Маленький проступок или ошибка, сравни щелчку пальцев, и вот ты уже никто. Ничтожество. Нишевый приоритет этого мира. Выро… Жалел ли Юнги о чем-то? А, таким как он, людям вообще свойственно жалеть? Можно было его ненавидеть, как не стеснялся делать мелкий говнюк, Юнги не был против, если это позволяло идти к цели. Он должен был стать лучшим, стать значимым. В самые страшные моменты мужчине казалось, что если бы перед ним поставили выбор «всемирная слава» или «пнуть колясочника», то он пнул бы. Он не святой. Святости в этом мире нет — Юнги оправдан самой моделью мироустройства. Моральная борьба и нахождение собственной совести, желание выворачивать душу, через все каждый проходил сам, наедине с собой. И выводы делал каждый сам. И так уж получилось, что еще в раннем возрасте мужчина осознал, что он плохой человек. Не без помощи других, но это уже другая история, не столь интересная и более болезненно-красная. А миновать путь с тысячами препон с плохим человеком не очень приятно и совсем не практично. Поразительно, что у него имелись друзья. Отсюда напрашивался логичный, выверенный годами, как расчетливая математическая формула, вывод — не гоже жить такому и тратить чужой кислород. Как человек, Мин заслуживал жить, но жизни не заслужил. Но… что ж. Обо всем по порядку. А порядка в жизни Юнги, к сожалению, нет уже давно. Ни порядка, ни понимания, ни цели, ни даже его самого.