rest in melancholy

Что ж. Краткая фраза не имеющая ни начала, ни конца. Одновременно с этим хранящая в себе «от» и «до». Четыре буквы, оставляющие штемпельный отпечаток. Точка с запятой, подобная иголке, в ушко которой невозможно попасть ниткой. И именно так Юнги бы начал книгу, если бы его попросили написать талмуд по собственной жизни. Перво-наперво лицо бы оросило холодной усмешкой — потрепанное эго воспротивилось бы одной мысли восхваления себя в многочисленных строках. Он не заслуживал. Да и рваные лоскуты жизни слишком горестной, слишком тягостной для одинокого человека невозможно было сшить в единую картину. Даже путеводителя бы не вышло, не говоря о книге, — тропа чересчур кривая и размытая. Может… брошюра? Реклама тоски под тонной грима из аффирмаций и мотивационных цитат его друзей, коллег и знакомых. Всех этих и тех. Безликих призраков серых обывателей степей, коих он встречал на своем пути. Которые толкали «от» и пинали «к». Брошюра, которую бы совали в карман, даже не взглянув, а по приходу домой — выкидывали. В общем и целом, были в диалоге такие фразы, назначение которых возникало только в процессе разговора, чаще — по его окончании. Время от времени бряцая ее точкой после содержательного диалога, она служила логическим завершением. Например, когда мать сказала, что Юнги обязан переписать на нее завещаемое отцом имущество, в частности квартиру, чтобы обезопасить. Лишить головной боли и бесчисленной бюрократии. Ха. Этакая Мать Тереза своего времени, новое воплощение! То, что младший сын остался без гроша в кармане и без собственного жилища, даже маленького и неказистого — вторично. Если это не было достижение на уровне столицы, ее мало волновало, что происходило в его жизни, что творилось у него на душе. Что уж говорить о маленьких желаниях маленького человека? Но кто Юнги такой, чтобы спорить с женщиной, которая его родила? Он всегда должен был стараться лучше, делать больше остальных. Чтобы заслужить милость собственной матери. Что ж. Вклинивал слова точкой с запятой в разговор, когда не хотел тянуть дальше неизбежную избежность. К примеру, когда бывшая девушка заявила, что хочет ребенка и снять квартиру под депозит в пятьдесят тысяч долларов. Юнги едва исполнилось двадцать, когда он ужаснулся от одного представления об их совместном будущем. Сама мысль о том, чтобы без копейки в кармане попытаться прокормить семью из троих людей — заставляла сжиматься желудок в приступе подступающей тошноты. Надломиться под гнетом обязательств хребет молодого и преуспевающего студента журфака еще не был готов, увы. Только сумасшедшие так делали. Мин, конечно, отчасти был романтиком, но прагматизма в нем было гораздо больше — сначала стабильная работа, саморазвитие, облагороженное жилье и, может быть потом, дети. Что ж. Кидал ее в заумное лицо друга, который безбожно тупил над простыми вещами и излишне серьезно подходил к каждой шутке и мимолетной хотелке. Особенно, когда тот ляпнул по пьяни, что давно мечтал перебраться жить на Гавайи. Вот умора! Что ж. Это были последние слова отцу, ютящемуся на больничной койке с кучей катетеров в хилых венах и назальной канюлей на пол лица. Слова пульсировали в его голове, как живой задыхающийся организм, когда Юнги неотрывно следил стеклянными глазами за опускающимся на несколько футов в землю гробом. Он не помнил, что сказал в ответ отец, но отлично помнил, как мать треснула по спине со словами: «не сутулься, мы же на людях, сколько можно тебя учить, бестолковый». Что ж. Так он каждый раз отнекивался от ненавистной помощи Джина, от ненавистного «давай хотя бы завтра навестим его?», от всех этих ненавистных попыток помирить их с малолетним говнюком. И… что ж. Это последнее, что он хотел бы сказать в жизни. Закольцованные начало и конец, по его мнению, действительно крутой поворот. Клиффхэнгер достойный Бениоффа и Уайсса. Вишенка на торте, белый флажок в борьбе с жизнью, последний гвоздь, который он обязан был вбить в крышку собственного гроба. Вот только в итоге, их сказали ему.