rest in melancholy

«Бескровное, как полотно скорлупы, лицо. Холодные, окоченевшие кисти рук. Кровь. Лужи крови. И в довершение — ******* ****. Я больше не вижу мира. Я больше не вижу ничего, потому что кровь заливает глаза. Господи, помилуй… помоги…» Последовательность всегда одна, всегда одни и те же хлебные крошки, ведущие по кривой тропе к самому краю. Сначала он виделся острым, обрубленным спуском, но на деле — это была яма. И Мин, в который раз слепо доверившись, закапывал себя в нее саморучно, вооружившись лопатой, дарованной жизнью. Несмотря на то, что картинки в голове каждый раз сменялись, как страницы конспектов, которые он всегда одалживал у Хосока, одна нависала тяжелым полотном перед глазами. Юнги представлял себя посетителем Лувра, еще одним снобом, придирчиво рассматривающим великую мазню и на основе ее — сочиняющий великие росчерки о высоком. О, лучше бы он действительно освещал культуру. Будучи молодым студентом, он мечтал, чтобы все сменялось стремительно, так быстро, как слайды презентации, где он подробно разворачивал все пункты своей призовой статьи, сделавшей идущего по головам студента-недоучку золотым мальчиком журналистики. Он подавал большие надежды, каждый поголовно прочил Мину светлое будущее и старался постелиться перед ним, заранее нарабатывая выгодные связи. Только мать холодно хмыкнула на заслуженную статуэтку и плюнула короткое «посмотрим», занимаясь глажкой парадного костюма Ичоля. Старший брат получил звание капитана, а Юнги всего лишь выиграл в бестолковом конкурсе. С одним словом, казалось, на него обрушилась лавина, состоящая из острых льдинок равнодушия и унижения. Но внутри… внутри парня распирала гордость, потому что впервые ни на что не способный выродок семьи Мин добился искрометного успеха и всеобщей славы, пускай пока что в стенах университета и местной газеты. Несгибаемый стержень — все, что у него было и никто не мог приглушить яростного рвения доказать. На носу была дипломная, защиту которой традиционно посещали главы ведущих газет — там был бы его звездный час. Но та презентация по итогу… действительно была из ряда вон выходящим событием. О таких вещах при подготовке обычно думают: «это будет либо фурор, либо это повергнет всех в праведный ужас». Много раз после размышляя над этим, Юнги не понимал, почему у него в голове не возникло даже порыва такой мысли. Он шел на таран, мало о чем задумываясь. На белой стене Лувра, в огромном черном прямоугольнике с золотой окантовкой загорелся серый, перебиваемый помехами, свет. Видеоряд каждый раз сменялся со скоростью света, но смысл оставался единым: ошибка. «женщину забили насмерть» «неосторожность» «муж-психопат приревновал» «ошибка» «диспетчер службы спасения» «фатальная ошибка» «немыслимая трагедия» Кропотливо подбирая слова к заголовкам слайдов, чтобы прозвучавшее не оставило ни одного слушателя равнодушным, чтобы это было красочно до боли в глазах, Мин ни разу не задумался сколько раз вставил громогласное слово «ошибка» в свою работу. Что уж там, юноша едва ли мог сдержать собственное довольство и одержимость, почти высмеивая чужую роковую оплошность. Он бездумно упивался собственным триумфом, минутой славы, саркастично шутя и вставляя ироничные высказывания. Тщеславие — самый худший из грехов. Экран погас, привнося в помещение лишь тревожные мрак и темень, как и эта работа в жизнь Юнги. — Семь… — прошептали обескровленные губы в холодную пустоту. Голова болела от силы хвата, с которым он вцепился в собственные волосы. — Семь, семь, семь… Нервные, перебивчатые шаги делили комнату, рассекали пространство, как разметка баскетбольного поля. Юнги чувствовал себя загнанным в угол, раненным животным — мельтешащим и жалким. — Их семь, черт возьми! — полувоем вылетело мимо губ словно пуля с отчаянным стоном. Дезориентированный, Юнги влетел плечом в стену, заходясь в нестерпимых рыданиях и обнимая себя руками. Трясущиеся пальцы, словно кривые ветки, цепляли одежду на плечах. Боль снаружи тлела, поддаваемая огнем изнутри. Он приложился лбом о стену, чувствуя мокрой от пота кожей крошки голого бетона. Мужчина лишил свою некогда обитель даже обоев, содрав их в приступе ненависти кусками и вынеся на мусорку к остальным вещам. Хозяйка должна накрутить ему штраф за это, но кому какая разница, даже Юнги плевать. Бесцветные, словно мертвые глаза следили за каплей слюны, что вытекла из распахнутого рта и теперь стекала по стене. Влево-вправо, но траектория все равно тянулась вниз. Всю жизнь тянувшийся вверх, к желанному свету, он каждый раз падал все ниже. Внимание после привлек грузный стеклянный шкаф с двойными створками — последнее, что он не успел вывезти из пустой квартиры. За прозрачной стеной прятались брошенные, пыльные награды, которые Хосок и Чонгук зачем-то приклеили на стенки: золотые медали, кричащие дипломы и бумажные бестолковые грамоты. На их дешевом фоне выделялась посеребренная статуэтка акулы с распахнутой пастью, а внизу мозолила глаз подпись: «Мин Юнги. Студенту 4 курса. Молодой и перспективной акуле пера». Боль всегда такое искушение. Сделав пару зачарованных шагов назад и взяв разбег, он полетел вперед, пытаясь хотя бы на секунду почувствовать освобождение от тех мук, что терзали ежеденно и еженощно. Он столкнулся со шкафом, как гоночный спорткар на скорости 500 километров в час, влетевший в ограждение. По крайней мере, это казалось таковым за ту долю секунды. Самые решающие вещи происходили в незаметное мгновение, а последствия — оставались налетом долгими бесконечными часами. Стекло тотчас лопнуло от резкого удара с глухим звоном, когда он свалился на половицы грузным телом, стеная и задыхаюсь своей натурой. На долю секунды, когда он почувствовал боль от удара, действительно стало легче, пока все не вернулось с удвоенной силой вновь, накрывая пенистой, удушливой волной тоски. Режущий дождь осыпал его благословением. И Юнги заплакал еще сильнее от своей неспособности бороться с самим собой, что начал задыхаться, ощущая, как щеки щиплет. Потому что вместе с солью слез, по ним тек шелк горячих капель крови. Левая щека особенно сильно горела. Однако, порезы, что вскрыли Мина, как кривой консервный нож, не дали облегчения. Ни на йоту. — Почему… — завыл он, растирая собственную грязь по лицу. Голос стал надрывный, хриплый, словно исступленный крик лисы, угодившей лапой в капкан. Юнги давился рыданиями, от неспособности справиться хоть с каплей этих гложащих чувств. Прорыв дамбы — так это было. Растерзанный на части маленький ребенок кричал изнутри, но был законсервирован и замурован под толстой кожей «сильного» взрослого. — П-почему… боже… Один, всего один грех! Их же семь! П-почему… Я поддался лишь одному… Ы-ы-ах… У-у-у-у… Истерические стенания продолжались несколько часов, пока их не прервал оглушительный в тиши квартиры хлопок двери. Полностью иссохший, с засохшими и стянувшими кожу кровавыми разводами на щеках, смотрящий немигающе в потолок, Юнги лежал на покрывале стекла, каждой ничтожной клеткой ощущая колючие прикосновения. Только так он понимал, что все еще чувствует. Только так он понимал, что все еще жив. И это как никогда расстраивало. Сквозящий, как шум от вытяжки над плитой, мешающийся и нежеланный, раздался семенящий стук широких каблуков. — Что здесь произошло? Господи милостивый! Ю-Юнги?.. — замогильный ужас в голосе налипал на кожу, даже мурашки поскакали танцевать макабр. — Скажи что-нибудь… Что случилось? Когда над ним нависла тень, а холодной руки коснулись горячие, ласковые пальцы, он вдруг захрипел: — Какого это, Джин? Какого это — не слышать эти звуки? Не слышать все, что о тебе говорят? Не слышать ничего внутри? Руки медленно разомкнулись, словно перегретые звенья цепи, и тут до Мина дошло, что он ляпнул. Когда он плавно перекатил голову вправо, поначалу страшился наткнуться глазами на отвращение или злобу, но увидел лишь обиду. Нестерпимую, липучую, как острые колючки с кустов репейника. Всматриваясь, пытаясь распознать хоть что-то еще, Юнги лишь следил, как мерно капают прозрачные капли на сжатые белые кулаки, ровно сложенные на согнутых ногах. Ким сидел перед ним как молящийся мусульманин, почитатель своей веры. Он словно вымаливал прощения перед ним, хотя все должно быть ровно наоборот. Спустя, кажется, вечность, Ким зашелестел не своим голосом, стойким и бескомпромиссным. — Мы с Намджуном долго терпели твои выходки, Юнги. Ты буянил, вел себя отвратительно, как неуправляемый мальчишка, заливая собственное горе и не обращая внимание на чужое. Говорил такие ужасные вещи… — резко выдохнув, словно это было физически больно, Сокджин не сдержал всхлипа и утер рукавом пальто мокрую щеку. — Это последняя капля. Так не может больше продолжаться. Если не жалеешь себя — пожалей хотя бы нас. Мы все еще считаем тебя другом. Семьей. Мы поедем к нам, и ты попытаешься заставить себя встать на ноги. Ясно? Демонстративно заведя дрожащие ладони за уши, друг не отрывая пристального взгляда скрутил звук до минимума. Почему-то Мину показалось, будто это его выключили. Ваку-у-ум. Больше его не станут слушать. Когда на мужчину смотрели еще одни красные, ужасно печальные глаза, Юнги вновь убедился — он корень всех проблем. Когда нечего сказать — лучше промолчать. Когда не находится нужных или подходящих слов — лучше промолчать. Когда слишком много всего застряло в глотке, и это не вытащить даже засунув глубоко в горло крючок… — молчи, черт тебя дери. Что-то с грохотом упало около сбитого плеча Мина, но тело не дернулось, как и взгляд — все тот же пустой, безжизненный, пытающийся найти ответы в трещине на белом потолке. А потом теплые руки окутали покрывалом нежности и заботы, сжимая с силой несравненной, с какой мать сжимала старшего брата — Донхена — вернувшегося с военной службы. Интересно, как это чувствовалось? Также? Эта дрожь в дыхании на шее, эта дрожь в теле, прижимающемся к груди ни с чем несравнима. Почуяв почти родной узнаваемый запах кондиционера для белья с легким запахом магнолии и щекотку шерстяного ворота от вечных натуральных свитеров, Юнги едва сдержал себя от нового притока слез. Он сгреб пальто на предплечье, обнимающем грудь как последний раз. Теперь фокус сместился — перед глазами были волосы с макушки, ухо с извечной пластмасской, стекло и часть стены — стык с плинтусом. Медный вкус прилип к небу. Сгусток нестерпимой боли с каждым вдохом рвал кости изнутри, но не мог вырваться, как огромная буря заключенная в стеклянную бутылку вместе с крошечным макетом корабля и навечно проченная дробить судно на мелкие щепки. Опять этот зуд — желание снять собственную затухшую, обветренную кожу. Опять осознание, что вот она — жизнь в его руках — расколотая, как стеклянный шар предсказаний. Так ведь у всех, так почему же он один не может преодолеть себя? Или не один? Как же он устал. Безмозглый, слабый, юродивый, абсолютно ни на что не способный, включая борьбу, выродок. Такому с самого рождения написано на роду красными чернилами «сжечь». Но сгорел не он, не Юнги. Он спалил, как огромное солнце, всех вокруг себя на тысячи световых миль. Скользнув взглядом по ушам Кима с красными кончиками и раздражением по краю от частых потираний, вновь закралась в мозг беспокойным юрким ручейком мысль: так много ошибок. Он соткан из них как тряпичная кукла. Такой груз, даже с кем-то разделенный, нельзя нести по свету, только топить в бескрайних глубинах океана. Наверно, именно в этот момент пришло четкое, окончательное осознание, чего в действительности он… — Джин, — глухой хрип раздался слишком непонятливо и надломно, голос подводил его, пропадая, поэтому Юнги сглотнул вязкий ком соленой, горькой слюны и, наконец, вытолкнул из себя наружу то, что должен был. — Джин, я хочу умереть. Отрывая голову и смотря на него красными глазами, друг суетливо пытался стряхнуть с одежды осколки, только сейчас замечая острые куски и пугаясь. — От твоей груди шла вибрация. Я почувствовал ее пальцами, — быстро тараторил он, алея щеками. — Что ты сказал? Ты можешь сказать мне все, что угодно, Юнги. Отвернув голову, Юнги повторил стене свою краткую исповедь, не способный смотреть в глаза одного из своих самых близких. Стыд гложил, бурля и вырываясь, как выталкиваемый поток лавы из жерла вулкана. Он знал, что Сокджин видел, как скулы перекатываются от ужасных слов, чувствовал крепкое давление на предплечье. — Что ты там бормочешь? Я не понимаю так, Юнги, — со стоном сокрушенно выдохнул Джин и опять попросил то, что каждый раз заставляло Мина трескаться, как высохшая корка краски на оконной раме. — Посмотри на меня, пожалуйста. Покажи мне свои губы. Шепот. Шепот. Шепот. Этот громкий, невыносимый шепот внутри изможденной души. Желание помноженное на цель. «Я хочу умереть». Дрожь оборвалась резко, словно соната на предпоследней ноте. А рука, цеплявшаяся за него, опала. Как лепестки увядающей розы. — Хватит мучить нас, Юнги, — взмолился мужчина, пошатываясь и запинаясь, пока вставал. Пока он носился с Юнги, слезы на его щеках никогда не высыхали. — Умоляю, хватит. Собирайся, пойдем уже домой. Юнги, как и говорила, его мать, действительно маленький, ни на что не способный выродок. Потому что он мелочно радовался в глубине черной души впервые, наверно, за много лет, что он стал причиной глухоты Джина. Радовался, что для друга навсегда выключены громкие звуки этого мира. Потому что, если бы Джин действительно услышал, с каким отчаянием эти стоны боли срывались с обветренных губ, то непременно поверил бы и остановил.

✘✘✘

Рассвет начался с неприятного ощущения, как липли веки друг к другу. Как в уголках глаз закристаллизовалась влага, а кожа вокруг стянулась. Как был сперт и тяжел воздух, будто он пытался вдохнуть кисель. Мужчина поравнялся, поднимая многотонный груз торса, и сел, ставя идеально параллельно стопы поверх ворсистого ковра. Совершить два коротких действия для Юнги сейчас было достаточно, чтобы непомерно устать. У него болели уши. Ощущение было сродни тому, что барабанные перепонки лопнули. Глабель пульсировал, подстегиваемый изнутри головной болью, хоть Юнги и не помнил, когда последний раз действительно испытывал настолько сильную вялость и тяжесть в голове. Глубже, за этой чертовой морщиной, была лобная доля. Тоже болела. Основание шеи ныло, как если бы он всю ночь таскал на себе мешки с цементом, подрабатывая грузчиком. Но Юнги все еще был безработный. Почти. Рот был раззявлен и раскрыт, как арочный вход парка отдыха, что мягкая поверхность языка ссыхалась от каждого длинного, натужного вдоха. Прошла минута, следующая, за ней — еще одна. И этим звеньям в веренице безнадеги прозябания не было счисления. Сгорбившись застывшим изваянием, как лепнина Родена, Юнги обратил внимание на позолоченную ручку двухдверного шкафа: там отражалось одутловатое, отекшее после сна лицо. Это давалось с трудом — отключаться. Прекращать думать, анализировать. Прошло всего лишь два с половиной часа, как он лег в эту узкую и жесткую, похожую на коробку от холодильника, кровать. Лег скованным, а встал точно так же — оплетенным собственными терзаниями. Он крутился, он шебуршал, он метался по простыням, как слепой котенок, не знающий выхода из огромного и опутывающего вороха. Мин потел от того, что тело отторгало отдых. Панацея от всех болезней превращалась в вялотекущий, парализующий яд. Позавчера, Юнги отлично запомнился тот момент, потому что время на часах было до смешного идеальным, выверенным — 4:44 ночи. Мужчина настолько сильно вертелся в кровати, что в какой-то момент ощутил насколько подушка мокрая от влаги. Плакать от того, что ты не можешь уснуть, хотя устал настолько, что готов проспать в стеклянном гробу, как граф Дракула не одну сотню лет, не смешно ли? Истинность траура. Траура по мальчику потерянному в Неверленде. По потерянному «я». Так звучали строки, которые Юнги перечитал, раскрыв смятый тетрадный листок из кармана спортивных штанов. Заводить новый блокнот он не рискнул — все равно не успел бы заполнить. Вчера мужчина был чертовский пьян, когда накарябал это черной ручкой. Интерес к написанном возгорел в нем за секунду, тут же потушенный пеной бессмысленности. Было так много важных вещей, которые он хотел в себе запечатлеть. Несчетное количество. В одночасье, буква стала не первой в алфавите. Не имело значения последняя она, третья или двадцать вторая. Постепенно буквы превращались в слова, слова — в строки, и он заполнялся до краев от пят, словно бензиновый бак, готовый воспламениться от крохотной спички смысла. То, что считалось должным к выполнению, поиску, утратило всякое значение. Разве стоило напрягать хоть один мускул, чтобы выполнить то, что больше не имело никакого чертового значения? Новая заметка казалась безвкусным кофе в самом дешевом кафе. Имело ли смысл оставлять ее на потом, чтобы доработать? Раньше в этом было средоточие смыслов, а теперь… Коллекция слов в блокноте медленно иссякала, как перекрытое устье реки, а он чувствовал, как дух сковывал страх, что все шло в никуда. И он, и его удивительная странная тяга. Он делал заметки, переписывал фразы, сохранял в браузере вкладки, делал скриншоты слов, которые хотел найти, чтобы выписать себе. Чтобы сложить в коробочку собственной памяти, потому что это доставляло неподдельный, детский восторг — самостоятельно находить новое, необузданное, что могло иметь ни одно значение. А теперь не имело и вовсе никакого. Ни единого. Потому что внутри скакал маленьким, неугомонным кроликом страх — даже бумаге он не смел доверить свои слова. Ядовитые и жалкие — слова беженца. Достав из-за пазухи второй смятый разлинованный лист, вырванный из тетради, рука автоматически потянулась к полуопустошенной черной ручке на тумбочке. Только поставив кончик, тут же начавший истекать чернилами и марать бумагу, на середину голубой ровной строки, он замер. Застыл, как испуганная присутствием львицы антилопа. — И почему я продолжаю это делать? — в тихом шепоте сквозили лишь острые осколки обреченности, как куски застрявшей шрапнели в плоти после взрыва. Спрашивать себя не имело никакого резона — ведь ответов у Юнги не было ни на один вопрос. Поэтому он с раздражением откинул на тумбу листок и ручку и вздохнул. Взяв с пола скомканный и слегка влажный от пролитого вечером ранее пива носок, он вновь задал в тишину риторический вопрос, пока натягивал его на ногу: — Почему нужно одеваться каждый день? — покачав головой, он вновь подменил свои же слова, неудовлетворенный ими. — Почему одеваться каждый день стало такой непосильной задачей? Разговоры с собой или бессмысленные поиски оставшихся крупиц надежды — было ли что-то худшее из этого, Юнги уже давно не мог дать четкого ответа. Даже самому себе. Плюнув на неблагодарное дело, мужчина остался в одном носке и кинул на канцелярию затравленный взгляд. Немного погодя и ощутив, наконец, свои конечности, как части единого тела, а не свисающих желейных червей, он двинулся на кухню, не особо заботясь о создаваемом шуме и беспорядке, который наводил каждым некрепким шагом. Хотя не один он тут создавал шум. — Юнги, прекращай так себя вести! — пропыхтел разозленно Джин, лицо было красным, как и его уши, потому что коробка в руках явно была для него чересчур тяжелой. — Хватит лениться, помогай давай! Только и делаешь, что сидишь целыми днями. Нужно перетащить последние вещи Чонгук-и, он тоже, наконец, перестал упрямиться и возвращается из общежития. Представляешь, какая радостная новость! Мин вздрогнул, будто вынырнув из-под толщи сугроба — чего этой липучке опять приспичило делать? Ни дня покоя. Еще и этот мелкий возвращался… Кажется, ему пора собирать свои вещи — с Чонгуком в одной квартире они не смогут спокойно сосуществовать. — Я сейчас пойду обратно спать, — раздраженно прохрипел мужчина, натягивая спальную майку до середины бедер и потянувшись за пакетом молока в холодильник. Халат отяжелял плечи, как туша застреленного волка. Плюнув, он отодвинул пакет в сторону и достал банку пива, тут же откупоривая. Приятное шипение ненадолго успокоило зарождающуюся нервозность. Цоканье послышалось слишком отчетливо, несмотря на то, что Ким стоял в проходе между кухней и гостиной. — Ты вечно спишь, — продолжал ворчать парень, как заведенная игрушка-трещалка, а после — смерил его неодобрительным взглядом, — живешь тут уже месяц и все, чем занимаешься, — играешь в приставку, доводишь Джуна и пьешь пиво! Абсолютная станация! Тебе нужно больше двигаться, движение — это жизнь. — Если выпендриваешься, то хоть слова правильно произноси… Недовольное бормотание Юнги скрылось за шуршанием от упаковки глазированного сырка — единственное, что нашлось в холодильнике, чтобы погасить разрастающийся пожар голода. Вечно его на жор пробирало после попоек. Да уж, возможно седьмая бутылка была вчера лишней. Зато он отрубился, как только голова коснулась подушки, пускай и на два часа. — Что? — пытливо просканировал Джин с головы до пят, когда плюхнул коробку около стола. Там что-то звонко брякнуло. — Ты что-то сказал? Я не расслышал. Может повернешься ко мне, мы все-таки разговариваем? Ха. — Я говорю отпуск у меня, — повысил тон Мин, беспечно почесав недельную щетину. Еще немного и Ким довел бы его. — Отдыхаю я. Ясно? — Быть отстраненным и делать вид, что тебе на это плевать — не равно отпуску. Тебе бы поговорить с мистером Со, может он уже оттаял… Да и тебе что, сложно? Всего пара коробок! Как будто я тебя крейсер прошу двигать, ей-богу! Когда Юнги пересилил себя и все же повернулся к другу лицом, сразу пожалел об этом — на дне чистых глаз плескалась река сожаления, омывая остатки его рассудка. Заметив красный отпечаток на щеке старшего, он нахмурился и тут же грубо плюнул: — Этот ублюдок опять приходил выпрашивать деньги? Когда ты собираешься с этим уже что-то сделать? — Да это ерунда, — неловко махнул рукой Сокджин, неуверенно улыбнувшись, будто это помогло бы ему убедить самого себя. — И не называй его так, пожалуйста. Неловко скошенные глаза в пол и пальцы, чешущие место ушиба красноречиво говорили: «нет, совсем не ерунда». — Он собирается жить с новой женщиной, здесь, в Сеуле, так что просто попросил помочь с переездом и некоторыми расходами. Тебе не о чем волноваться, Юнги, правда. И не переводи тему! Там внизу еще много вещей, грузовик уже целый час стоит, спустишься, чтобы помочь? Сокджин кинул под ноги большой черный пакет, который в довесок к коробке висел на предплечье, и всмотрелся, будто видел впервые, в полуголого вымотанного мужчину. Щеки были покрыты угольно-черной щетиной, а глаза, как у мертвой рыбы — стеклянные. Однако, в миг, они наполнились неподдельной злобой, такой, что Ким пытался не поперхнуться от взгляда карих глаз, подобно автомату, мечущих пули. — Прекращай уже, — нажим, с которым цедил слова Мин дребезжал сталью в голосе. — И делать вид, что все в порядке и просить меня помочь этому сопляку. Он заслуживает только хорошего пинка под зад. Потеряв спесь от грубого тона, Ким нервно затеребил манжету свитера, продолжая слабо протестовать: — Банальная просьба о помощи, разве это так трудно? — Не все, что легко для тебя, должно быть легким и для остальных, — Юнги провел по внутренней стороне щеки языком, не осознавая как пальцы сильнее сжали банку в руке. Под щеками заходили желваки от силы того, как он сжал челюсть, а толком не затянувшаяся глубокая царапина на щеке, ближе к уху начала покалывать. От пластырей стягивающих кожу хотелось чесаться. — Я просто пытаюсь тормошить тебя, чтобы ты не совсем потух. Тебе бы найти кого-нибудь, кто… — О, к слову, — вдруг озарился Мин, найдя удачный момент для перевода темы. Ему хотелось сбежать поскорее, потому что левая голая нога начинала мерзнуть на кухонной плитке, — возрадуйся! Я нашел человека, который мне по душе. Интересного. Как ты и хотел. Это, конечно, негативно повлияло на некоторые рабочие моменты, но он будет очень хорошо… тормошить меня. Кривая ухмылка растеклась по губам так быстро, что мужчина поспешил пригубить пива, пряча ее. Кажется по его взгляду, мыльному и с маниакальным блеском, Сокджин сразу понял в чем дело. Друг моргнул и тут же нахмурился, схватив со спинки стула полотенце и выглаживая смятые края, вместо свитера. Он пытался избавится от этой привычки очень долго, но не получилось, это как чума — под кожу залезло. — Юнги, ты не сможешь заглушать боль таким образом. Только… не так. — Какая тебе разница как я справляюсь со своими проблемами? — голос звенел от силы и напряжения. — Ты палец о палец не можешь ударить, чтобы разобраться со своими. — Спать с кем-то — это не решение проблемы! Вспомни хотя бы, что было с Кегваном! — Надо же, — хмыкнул парень, потирая лоб, — я только сказал, что нашел кого-то, кто мне интересен, даже не обозначая в каком именно ключе, а ты тут же решил, что я с ним сплю? Это ведь все чем занимаются геи — дают друг друг в жопу, а? Такое у тебя мнение? Еще и Кегвана приплел, надо же… Сгорая изнутри от негодования, Юнги почти рычал, как собака капая слюной. Голос креп, а слова постепенно обращались наточенными стрелами. Сокджин, не справившись с услышанным, закрыл от стыда лицо и уши по привычке, мотая головой, словно пытался избавится от эха этих звуков. — Прекрати говорить такие грубые вещи! — Нет! Пока ты не перестанешь делать вид, что живешь в сказочном, блять, мире с радугой и пони, пока не перестанешь строить из себя гребанного оптимиста и прятаться за этой маской спокойного умиротворения. «Ой, посмотрите на меня, у меня все замечательно, я самый счастливый калека в мире!» Кривляния Мина походили на измученную клоунскую пантомиму, а махания руками заставляли выглядеть как безумного. Пиво расплескивалось из бутылки искрами несчастья вокруг, украшая сцену переполненного чувствами. За пеленой на глазах он не видел ни повлажневших глаз, ни втянувшейся в плечи головы. Почему некоторым становилось легче, когда они делали больно другим людям? Ему вот ни капли. — Что я тебе сделал, что ты не оставляешь меня в покое, Джин? А? — наконец выкрикнул он отчаянно оборвавшимся голосом и всплеснул руками. — Или для тебя каждый сломанный — квест к выполнению, задачка со звездочкой? Почему ты носишься со мной и не можешь оставить в покое? — Да потому что ты ударился во все тяжкие! — не выдержав, Сокджин последовал за ним — закричав, но тут же сделал рваный выдох, беря себя в руки. — Юнги, прекрати, пожалуйста. Я ведь изначально н-не это имел ввиду. Ты даже не представляешь, насколько я буду рад, если эта… этот человек согреет твое сердце и поможет встать на ноги, просто сейчас… — Эта, — истерично рассмеялся он. — А с чего ты решил, что это — девушка, а? — ядовито плюнул парень, вновь повысив тон. — С чего? — глупо хлопнул глазам друг. — Но ведь... Лицо Кима в этот момент, как и всегда, выражало крайнюю степень удивленности и смущенного неприятия. У него просто в голове не укладывалось, что может быть по-другому. Пальцы на полотенце замерли, как и чужое дыхание. Мин ненавидел родителей, что твердили, что консервативные нормы — только такие и никакие больше. Родителей, которые клятвенно верили, что все люди одинаковые: во вкусах, в предпочтениях, в любви. Ненавидел людей, которые кривились и выражали в открытую отвращение, ненавидел заядлых сплетников, которые донесли об офисном романе начальству, ненавидел само начальство, что даже не раздумывая сослало на неопределенный срок лучшего сотрудника, чтобы «все улеглось пока и не поднялось большей шумихи». Юнги ненавидел этот мир, потому что мир каждый раз показывал как сильно ненавидел его самого. Хоби говорил в студенческие времена, что они все придурки и им невдомек чужие чувства, но от этого ничего не менялось. Черт, как же он устал от этого вечного колеса, крутящегося и крутящегося, пытающегося раскрошить остатки его жизни до руин. — Я подумал, что… — брови красноречивой вывеской сомкнулись хмурой полосой поверх глаз, задумчиво сжатые губы и твердый блеск в глазах не предвещал ничего хорошего. Как и всегда. — Конечно, в первую очередь я решил, что это девушка, тебе ведь нравятся девушки? Ты даже встречался как-то раз с одной. — Я так устал от этого, — он надавил на глаза пальцами, пытаясь хоть немного остыть, но это казалось безуспешным. — Ынха — была единственным человеком, который действительно понял меня и помог понять самого себя. Понять, что меня не интересует никто, кроме моего пола. Почему ты никак не можешь этого понять? — Но ведь это не правильно… Так не должно… быть. В смысле, я изначально не так выразился, но… — А ты не стесняйся выражаться, — оскалился совсем озлобленно Мин, начиная терять голову от очередной перепалки между ними. Каждый раз одна проторенная тропа. Пиво в руках от активной жестикуляции все-таки разлилось на кафель и ноги начали мерзнуть сильнее окропленные брызгами. — Давай, выкрути громкость на максимум, чтобы хорошо все слышать! Мне нравятся парни! Парни, блять! Я люблю трахать парней! Парней, ты хорошо расслышал на этот раз? Влюбиться я могу только в парня, потому что они мне, сука, нравятся! Нравятся мужские тела и мужские запахи! Хватит делать вид, что этого нет, Джин! Ты говоришь мне открыть глаза на свои проблемы и начать решать их, но ты сам безуспешно, черт возьми, слеп! — Хватит кричать! — испуганно отшатнулся старший, зацепившись ногой за коробку и вновь орошая кухню-гостиную звоном. — Вы все меня не слышите, так к чему этот идиотический спектакль со спасением пропащей души? Нравится чувствовать себя Матерью Терезой? — Не все… — Сейчас, — со стоном выдохнул Мин, принявшись нервно чесать пластыри на шее и щеках, — не осталось никого, кто бы услышал. Задышав чаще, явно сдерживая слезы, Джин обхватил себя руками и отчаянно зашептал: — У Намдужна на работе один кардиохирург долго боролся с депрессией. Он посоветовал хорошего психолога. Если бы ты только согласился попробовать… — Психолога? Ты серьезно, блять, думаешь, что раз ни я, ни вы не можете с этим справиться, то поможет какой-то незнакомый хрен в очках и вязаном свитерочке с десятком штампованных дипломов на стене? От резкого тона Джин еще больше заменжевался, даже отступил в гостиную к дивану. Когда он отвернул голову, обиженно поджимая губы, Юнги вдруг заметил, что слуховые аппараты обычного бежевого цвета. Нет привычной ярко-голубой расцветки, кричащей и привлекающей внимание. — Где твои аппараты? — из него будто резко душа выпорхнула, так резко он притих и побледнел. — Где?.. Ужас наполнил грудь Сокджина так стремительно, что он не мог вымолвить и слова. А потом, как заколдованный, дотронулся до своих ушей, совсем позабыв о том, что хотел поменять их до того, как Мин проснулся бы. Пальцы принялись нервно потирать пластик за ушами. — На месте, ты же видишь, Юнги, — прошептал он едва слышно. — Где нормальные? Поджав губы, друг начал теребить манжету свитера, распарывая по торчащей нитке пару петель вязки, когда пытался объясниться. — Мама подарила мне новые. Честно, мне немного непривычно, но те всегда привлекали лишнее внимание. Это все-таки прергатива… — резко прикусив язык, он с горечью отвернулся к стене, тут же поправив свои слова. — Это не моя прергатива. Тебе не нравится?.. — Отвратительно. Глаза напротив были похожи на заклейменную временем картину: прекрасные, как глубочайшие озера, и печальные, потому что имели украшение из застывших капель смолы, рвущихся вниз. Но это лишь усилило внутреннюю злость — сколько можно лить слезы? Стоило сначала думать, а потом делать, разве Юнги не прав? Разве предавать кого-то столь дрянным способом, не отвратительно? Громко хлопнув дверью холодильника, от чего парень дернулся в испуге, Мин подхватил упаковку из шести банок пива со столешницы и недоеденную вчера пачку чипсов и собирался уже свалить в свое убежище под тихие шмыганья носа. Сзади резко хлопнула дверь, и они оба обернулись на это. В дверях стоял Чонгук, тяжело дыша и отряхиваясь от капель дождя, облепивших капюшон. Лицо кривилось в отвращении, а вид был такой будто он едва сдерживался, чтобы не полезть на Мина с кулаками. Очевидно, их беседа не осталась незамеченной. Он скинул тяжелый от капель капюшон толстовки с макушки и кинул два огромных мешка вещей к ногам. — Ну здравствуй, ублюдок-хен. Не виделись целую вечность, да? — с ложной доброжелательностью процедил младший сквозь зубы. Руки младшего на автомате поднялись к груди и дублировали сказанное на языке жестов. Елейный тон тут же заставил кровь вскипать, как масло на огне. Он поравнялся с Сокджином и обнял того за плечи, ласково поглаживая по спине, утешая. — Я и забыл как тепло и приятно возвращаться домой. — Что с твоим лицом, малой? — рявкнул несдержанно Мин, указывая на него оттопыренным пальцем руки, которой придерживал бутылку пива. — Есть что сказать — так давай, нам всем очень это интересно. Долой эту дружелюбную масочку. Ты у нас с недавних пор мастер красных речей. Снисходительно хмыкнув, будто выскребал грязь из-под ногтей, Чон ткнул пальцем в сторону старшего, а затем плюнул: — Вот, что на самом деле отвратительно. — Мелкий засранец… Юнги уже двинулся в его сторону, но в плечи уперлись руки кряхтящего и заплаканного Джина, а сам мужчина тараторил, частично глотая звуки. — Слушайте, хватит уж. Вы ведь самые бликие друзя, а ведете себя как парчка детей. Юнги, ты ведь сташе! Прекащай! Резко дернувшись, Мин скинул с себя чужие руки и яростно посмотрел в сторону Чона. До боли знакомые и упрямые глаза. Тот же кофейный оттенок, тот же упрямый блеск — он знал его, видя почти каждое утро на протяжении долгих-долгих лет. Мин осушил остатки пива в бутылке за один глоток и поставил с лязгом на стол. Слова Кима он проигнорировал. — Ты не имеешь никакого права мне указывать, как себя вести, — недобро сощурился мужчина. — Ясно? Тебя не было рядом. Вот будь и дальше настолько далеко, насколько сможешь. — Зато ты был! — крик Чонгука сопроводил с замахом кинутый тяжелый рюкзак в сторону старшего. Импульсивное и ребяческое действие — прямо как и сам Чон. Сокджин отскочил в сторону, напуганный и чуть не попавший под раздачу. Руки на автомате прикрыли уши, но он все равно услышал оглушающий звона стекла, который последовал за упавшим обеденным столом и развороченной коробкой — той самой, которая звенела на протяжении двух ссор. Две до боли знакомые кружки — Чонгука и Хосока — разбились вдребезги, оросив осколками весь кухонный пол. Одна с изображением Бэтмена, вторая — Супермена. Все трое перевели взгляд на устроенный бардак под тень молчаливого опустошения. — Отлично, пойду собирать вещи. — Юнги… — убитый шепот Джина резанул по грудине катаной, но он не остановился. Направившись по коридору в свою временную тюрьму и побрякивая банками, Юнги уже не видел, как исказилось болью лицо Чонгука и как не сдерживая слез Ким начал утешать его, но знал, что оставлял позади. Только ядовитый полный презрения шепот толкнулся в спину, что Юнги не устоял на ватных ногах и схватился за стену: «Бездушная сволочь» и неизменно следующее за этим, как цветные вагонетки друг за другом в парке аттракционов: «Чонгук, не говори так!» Анализируя все после, он не мог не признаться себе, что любые слова от младшего были справедливы, ведь Юнги сделал Чонгука сиротой. И снова всхлипы. Они, как пики, окружали со всех сторон и, честно, Юнги мечтал напороться хоть на одну из них. Никто не помог ему. Никто не услышал его. Никто не смог очистить червоточину и хоть немного сбить хворь. Все это — причины почему сейчас он забирался на Эверест своих скитаний вновь, и вновь, и вновь... разрывая душу и раздирая пальцы в кровь.