rest in melancholy

«Хен…» Неистовый стук дождя, нарушаемый электронным звучанием голоса, забирался вглубь, под кору головного мозга. «Юнги-хен…» Затем раздался резкий, визжащий, словно шины тормозящие по мокрому асфальту, всхлип. «Почему ты не остановил его?.. Ты должен был остановить его…» Впервые кто-то так четко и громко озвучил истошно вопящие в моей голове мысли. «Я бы не смог, никто бы не смог. Раненых зверей не просто так пристреливают». Расхлябанное, неуверенное. А потом на меня обрушился весь гнев человеческий.» Люди ошибочно предполагали, что делали добро. Каждую оттикивающую секунду, выпячивая грудь вперед и мысленно гладя себя по головке. Людской эгоизм в чистом виде: «я самый лучший», «я самый умный», «я лучше всех знаю, как правильно». В понимании каждого был единственно верный вариант развития событий — тот, который они предполагали. Ошибок быть не могло, как и неточностей или расхождений. Каждый у себя самый добрый, ведь стоило предположить, выдвинуть гипотезу того, что ты в размытом смысле плох, худший из представителей своей расы, мир схлопывался и рушился как карточный домик. И каждый раз думали, что давая непрошенные советы помогали. Хотя это всего лишь был густой блестящий яд, замаскированный под медовый соус — этакая панацея от всех болячек сделай как говорили и все пройдет, а если не прошло, значит, ты не правильно делал. Они говорили: «Тебе нужно расслабиться и все встанет на свои места». Они говорили: «Не получилось сейчас, получится в следующий раз, подумаешь!». Они говорили: «Ты слишком молод, у тебя вся жизнь впереди». Они говорили: «Просто перетерпи, дерьмо случается, нужно лишь переждать в засаде, как окоповец». Они говорили: «Тебе лишь нужно постараться, это легко». Они отрывались друг от друга как семена одуванчиков срывались со стебля. А думали: «Как же я рад, что это произошло не со мной. Как же я рад, что у кого-то все еще хуже чем у меня». Лицемерные волки в шкурах овец. Когда человек был действительно чист и добр, выжить среди таких не представлялось возможным. Тут запускался забавный фактор естественного отбора, потому что добрячков не много и становилось все меньше, ведь отпор они давать не могли — обидеть кого-то словами или влезть в драку, нет уж, увольте. Юнги знал это, понимал изначально, и понимание — единственное, что помогало двигаться год за годом от одного круга ада к другому. Вечная конфронтация вырастила на нем настолько толстый и прочный хитиновый слой, что он в какой-то момент даже ужаснулся — не закроется ли полностью под толщей этого слоя. Сначала семья, потом школа, потом университет. И на каждом гребанном этапе его словно хотели изжить из этого мира, но он боролся. Хотя больше барахтался, как медленно утопающий. Но понимал — это временное, это закончится, это пройдет, нужно лишь показать достаточно кровожадный оскал или заставить других уважать тебя. Хосок не понимал. И каждый почему-то считал своим долгом сказать Хосок плох в этом. В чем не имело значения, можно оставить длинную черту и подписать «нужное подчеркнуть». Плох в медицине, плох в общении с девушками, плох в приготовлении кофе, плох в юморе, плох в содержании семьи, плох даже в том, чего никогда не делал. Особенно плох во вранье, потому что заикающееся «б-б-бариста» на вопрос о том, кем он все-таки работал никого не заставило поверить в это. Юнги даже стал подшучивать над ним, как собственно и Намджун, иногда предполагая, что его наняли секретным агентом, иногда, что — охотником на вампиров. А в итоге все сводилось к банальному NDA. В очередной клипованный понедельник, тяжелый, душный и повторяющийся из раза в раз как День Сурка, Юнги был сам не свой. Старые друзья-загоны повылезали наружу, как мыльные пузыри сквозь отверстия сдавленной губки. Тяжелые ботинки пригвождали к земле своим весом так, что казалось со следующим шагом он не сможет поднять ногу. Будто не будет следующего шага. Яркий белый свет отзеркаливающий от поверхностей машин и стекол бутиков слепил, солнце заставляло кожу гореть, а одежда нависала грузными лоскутами, словно обугленные куски кожи. Хотелось остановится и пойти домой, залезть в самый темный и душный угол съемной квартиры и просто самоуничтожиться. Жаль, конечно, что у людей эта функция отсутствовала. Это бы решила много проблем, в первую очередь в перенаселением. И все же, задушено затягиваясь табаком сигареты, кислящим на языке и в горле, он медленно топал в университет, чтобы как прилежный мальчик отсидеть пары, сдать выполненные задания и только после этого пойти домой для самоизъедания, как койот. Мир, как подожженный изнутри восковой замок, медленно таял на его глазах. Мелочные короткие мысли заставляли нутро трепетать то ли от доведенной в абсолют ненависти ко всему, то ли от несбыточности. У него всегда были дурные склонности, но в последнее время — даже сознание ускользало сквозь пальцы как песок, стоило остановится и задуматься. На перерывах между пар, куря за углом университета, Юнги впал в прострацию пялясь в кирпичную крошку у стыка стены и не понимая для чего. Для чего учился, для чего подрабатывал, для чего общался со всеми этими людьми, для чего жил. Ведь всех ждал закономерный конец — смерть. На фоне этого все свершения и переживания одинаково блекли, как его детские рисунки, выкинутые старшими братьями в мусорку на заднем дворе и подожженные. Все равно мать каждый раз просто хмыкала на жалобы, редко — истерила и отсылала восвояси, всю жизнь он не был удостоен большей или другой реакции, так к чему он так упорно и резво шел? Мин затянулся, пропуская дым глубоко внутрь легких, туда, где ему самое место, пока ждал Хосока около корпуса библиотеки. Вторая пара — английский, который они оба терпеть не могли. Препод по обыкновению считал, что его предмет непомерно важный, как и его величественное эго, и всегда доебывался до тех, кто совершал даже мелкие ошибки в произношении. Юнги смотрел на экран телефона, еле разбирая слова из-за солнца и морщил недовольно нос. Заебали. Когда все они просто возьмут и заткнуться? — Ублюдки, — плюнул он раздраженно, потирая безымянным пальцем губу с зажатой в пальцах сигаретой. — Какие же ублюдки. Через минуты три подлетел взмыленный Чон, тараторя о том как он счастлив, что успел свалить вовремя и ему не надерет зад социолог. А еще жаловался, что Гоын опять проигнорировала его приглашение на кофе и сбежала. — Блин, почему все опять так? Чувствуя себя каким-то неудачником, — поныл он напоследок, но тут же воспрял духом. — В следующий раз перегорожу ей дорогу. Она от меня так просто не уйдет без однозначного ответа! А после повернулся наконец к молчаливому и до сих пор зависшему на одной точке Юнги. — Эй, ты чего? Порядок? — подтолкнув его локтем, первое, что он спросил у друга. — Не спрашивай меня о таком, блять, утром понедельника. Чон звонко рассмеялся, привалившись к стене и слегка поморщился от дыма. — Ты бледный. И слишком злой для утра понедельника. Между строк читалось: «тебе не скрыть это от меня, я знаю что что-то случилось». Тяжелый вздох слетел с губ вместе с очередным клубом сизого дыма и Юнги скривился, не хотя рассказывая. — Донхен звонил. Хочет встретиться и поговорить. Сукин сын только дембельнулся, а уже клинья подбивает, — парень разочарованно покачал головой, делая новую затяжку и усмехнулся. — Но его подхалимство забавно звучит. Цитирую: «Юнги-я, нам нужно восстанавливать братские узы, Юнги-я, не будь таким жестоким, Юнги-я, Юнги-я…» Высокий писклявый голос, которым он передразнил старшего брата даже его самого позабавил. — Надеюсь, ты сразу послал его? Он опять будет транжирить у тебя деньги, Юнги. — Да знаю я, — повысил голос Мин и вскинул недовольно плечами. — Знаю, черт. Хочу вскрыть себе череп и вынуть оттуда назойливую мысль: «А вдруг что-то действительно случилось?» Или «А вдруг он действительно хочет общаться?» Не понимаю почему я иду на семейный зов как тупой конь за морковкой. А еще этот индюк Ча Сону написал в личку, как будто общего чата мало. Спрашивал придем ли мы на встречу. Кто вообще собирает встречу выпускников через два года после окончания школы? — О, — вырвалось у Хосока возбужденно прежде чем он понял это и остановился. — И… что ты думаешь? — Я думаю, что они все кретины, раз считают, что могут просто так писать и просить о подобной херне. — Знаешь, может они не такие плохие, — издалека начал Чон. — По крайней мере не все. — Хоб-а, — страдальчески протянул Мин, выкидывая бычок в урну и подцепляя пальцами лямку рюкзака, — они макали нас головой в толчок. Ты серьезно? Чон лишь пожал плечами. — Люди взрослеют. — Брехня. Только не вздумай пойти туда, — предостерегающе сказал Мин, когда они подошли к стеклянным дверям, но увидев виноватый взгляд и мягкую улыбку застопорился. — Серьезно, блять? Ты мазохист, ей-богу. Я не пойду с тобой, даже не проси. Мы оба знаем, что они выкинут какую-нибудь хрень. — А ради меня? Ну пожалуйста! Всего разок сходи со мной, м-м, Юнги? Хочешь я тебя хеном буду звать? — голос звучал тише обычного и невероятно умоляюще, но Юнги не придал этому значения. На тот момент он не осознавал насколько нужен самому близкому человеку и насколько бессмертному Супамену необходима поддержка. — Там будет Ли Юнха, помнишь какая она была красавица уже тогда? Она всегда мне нравилась, ну пожалуйста Юнги! Пожалуйста, пожалуйста! «Эй, голубок, сколько раз уже дал ему в жопу?» Ответные болезненные хрипы из собственного горла стояли в ушах, заломанные руки затекли до онемения, а оттягиваемые волосы по ощущениям кровоточили. Он почти не видел лица Сону из-за отеков кровоточащего лица, но отчетливо слышал, как мерзотные харчки раздавались, пока он отплевывался от отвращения. Боль и ненависть в концентрированном виде. «Смотри как он слюни пускает, ха-ха-ха. Ну че ты там, натянул резинку на банан? Давай уже сюда, сейчас посмотрим как хорошо у него глотка работает». «А с Чоном че?» «А че с ним?» «Да отключился уже. Не такой крепенький как Мин, видать у них в пидарасьей паре Чон коленки сдирает и очко рвет». «Тогда просто придержи его, ща таких фоток заделаем, вся школа оборжется!» — Нет, — отрезал Мин. Хосок заметно сник, но не перестал улыбаться. Он никогда не переставал это делать, словно улыбка была незаменимым щитом на поле боя. — Ладно уж, пойду один. Как я могу пропустить все веселье? Даже смену попросил перенести на пораньше. — Если скажешь наконец где работаешь — я приду к твоему начальнику и скажу, чтобы он оставлял тебя на дополнительные смены каждые выходные вплоть до рождества. Тогда ты точно не увидишься с этими обмудками. Они недостойны даже твоего добренького взгляда. Хосок громко рассмеялся, поднимаясь по ступеням первого этажа и растопырив пятерню поднял руку в верх над головой, чтобы помахать. — Увидимся в общаге! Пока-пока. Юнги смотрел на отдаляющуюся спину и не понимал, почему сам не мог быть таким же. Немного непоседливым, не запаривающимся по мелочам и глупостям, не сгибаемым от кочек на жизненном пути. Он думал, что Хоби самый особенный и сильный человек, которого он когда-либо встречал. Будет ли хуже, если они просто не появятся там? Сочтут ли их трусами? Юнги, честно, срать хотел на чужое мнение. Особенно на мнение тех, кто для него ничего не значил. Вот только они с Хосоком были абсолютно разные. О Енджу: Встреча выпускников состоится в кафе «Полярная ночь», точный адрес чуть позже вышлю. Приглашаются все параллели с нашего выпуска. В субботу в 15:00. Чон Хосок: будет здорово всех вас увидеть, ребят, не могу дождаться! ~~ сильно критично, если опоздаю? смену получилось только перенести на пораньше, отменить никак (( Ча Сону: вау, аж перенес? твоя кафешка без тебя не загнется? ккккк О Енджу: не бойся, Хосок-а, ты можешь опоздать. Чон Юбин: или не приходить вообще, никто не расстроится кккккк Ким Хэин: ты слишком груб, Юбин-а ккккккк Ким Хэин: рядовой-неудачник, приходи, послушаем истории как тебя уму разуму учили старшие или ты в крысу откосил от армейки? это меня, как отслужившего, сильно расстроит Ли Юнха: ну хватит вам! А Юнги же не работает? Он придет? Хосок-а, уговори его прийти! Мы так давно не виделись~♡ Ча Сону: надеюсь, мин не зассыт и придет. интересно будет послушать как вы двое поживаете. вместе))) Люди не взрослели. Во всяком случае не злые. В тот день Юнги пропустил застолье. И честно, он малодушно радовался, что этот балаган миновал его, даже с учетом того, что он словил паническую атаку после разговора с братом. Хотя разговором это сложно было назвать — Донхен вылил на него стакан вина в ресторане из-за отказа давать деньги, а после ушел и оставил с огромным неоплаченным чеком за ужин. Даже животные не попадали в один капкан дважды. Все выходные Мин, обуреваемый внутренней снежной бурей, трясся от осознания своей ничтожности. Он не видел Хосока и не получал ни единого сообщения и звонка, что показалось странным. По обыкновению, лучший друг задалбливал смс-ками с самого утра, а после такого масштабного мероприятия должен был рассказывать о своих эмоциях не затыкаясь ни на секунду. Хотя если уж не кривить душой Юнги был слишком занят своим ментальным состоянием, прячась под одеялом как маленький мальчик и делая вид, что плакал над концовкой Красотки, а не над собственной паршивой жизнью. Длинной удушливой ночью он рыдал навзрыд, абсолютно разбитый. Ничего не ел и не мылся все выходные, периодически проваливаясь в дрему от эмоционального истощения. В понедельник, проспав из-за того, что не мог уснуть до пяти утра, ворочаясь и тревожась, и придя лишь ко второй паре, он узнал, что по всему кампусу разлетелось видео напившегося парня, над которым решили «подшутить». Чувствуя как паника накатывала волнами, Юнги попросил однокурсника показать его. С бессознательного тела стянули штаны и сняли как какая-то девка скакала на нем имитируя фрикции. В рассылке была кричащая подпись: «У пьянчужки не встал!!!!!» И как вишенка на торте к видео прилагалось еще фото с лицом у паха другого парня и очередная мерзкая подпись: «Ясно почему не встал! Еще один размалеванный пидарас, как говорится, с кем поведешься))))» Его веки были накрашены ярко-синими тенями, а губы красной помадой, неровно выходящей за контуры. Юнги всегда знал, что это предназначалось ему. Всегда. По крайней мере, в его случае была причина, по которой он такое заслуживал. Но когда после полугода издевательств Хоби спросил совсем тихо и жалобно, оттирая сгустки вылитого на рюкзак рамена и кимчи университетской столовой, «за что они так со мной?» Он ответил: «Не знаю». Это напомнило бедную замухрышку Кэрри и вылитые на нее литры крови. В тот день после заливки этого видео во все не заколоченные дыры интернета, Юнги нашел Хосока истерически рыдающим в туалете. Это был второй раз в жизни, когда он видел слезы лучшего друга. Второй, блять, раз. Первый был, когда Юнги вернулся с похорон отца, безжизненный и лишенный последней надежды на эфемерную семью. Хосок плакал за него, за всю боль, что нефтяными пятнами растягивалась по органам, покрывая неразрывной пленкой. Юнги должен был предотвратить это дерьмо. Пойти любыми способами на эту долбанную встречу одноклассников и вмешаться, не дать ему пить, не дать ему уединяться с этой сукой, не бросать. Но был слишком занят собственными проблемами. Через время, конечно все улеглось, но самым худшим было всепрощающее сердце Хоби — Юнха пришла к нему плакаться и просить прощения, рассказывала как она не хотела и что ее заставили. И он простил. Лишь улыбнулся неуверенно на эти фальшивые мольбы и обнял, ведь школьная влюбленность никуда не делать. Они встречались два года, а Ли Юнха при любой удачной возможности пыталась залезть в штаны к Юнги. Однажды, он застал ее кричащей на лучшего друга у подъезда общежития. Был ливень. Он бередил улицы так же сильно как этот истошный ответный крик Хосока, зовущий ее вернуться и выслушать, но девушка вернулась только чтобы дать пощечину. После того, как от Хосока остались только воспоминания и пара старых фотографий, Юнха пришла к нему. Вычурно расстроенная и слишком воодушевленная, на ней словно висела керамическая маска бога Тенгу, всегда улыбающегося с лицом бесхитростного дурака. «Я тоже переживаю, Юнги! Мне тоже плохо, но мы должны жить дальше. Жить дальше вместе, понимаешь?.. Он бы этого хотел!» «Откуда тебе, блять, знать чего бы он хотел?! Пошла нахуй отсюда! Еще раз явишься и за себя не отвечаю!» То как сильно она пыталась делать вид, что ей не наплевать и убеждала, что нужно «жить дальше», поднимало тошноту до самого горла. Жить дальше с Юнги. Ха. Отвратительно. Настолько, что от ужаса ее слов, ему захотелось свернуть ей шею, лишь бы она замолчала. После всего Юнги попал в своей личный закольцованный словно спираль ад. «А я… я вообще знал его?..» — словно копье в мягкое желеобразное сердце. Это был худший период в жизни, хуже чем после смерти отца — он не помнил себя вообще, пока Сокджин не ворвался на пару с Намджуном. Они заставили его есть, заставили двигаться, заставили перестать лежать лицом в пол. Побрили налысо, потому что Юнги не мылся около месяца и волосы слежались комьями настолько, что их невозможно было расчесать. Но он не хотел ничего этого. Не хотел, чтобы друзья приходили и видели его таким, не хотел, чтобы Джин мыл его в ванной как маленького или толкал в рот ложки с детской пюрешкой. Не хотел, чтобы они оплакивали Хосока так. Семена прорастали стремительно, высоко, как джеков бобовый стебель. Где-то здесь сформировалась первая невнятная мысль: «что будет, если перелезть через оконную раму?» Что будет если я сейчас сделаю последний решительный шаг? Без меня всем будет лучше, правда? Без меня все встанет на свои места? Я так сильно хочу, чтобы это кончилось. Я больше не могу. И этот мыслительный водоворот продолжал закручиваться, как воронка резко уходящей в сток воды. Это придало сил, но заставило двигаться не в том направлении. Люди не взрослеют. ******* тем более.