rest in melancholy

глас воззвал: не доверяй ни богу… «Дни напролет я пытался найти начало конца. Точку отчета, которая объяснила бы с чего все покатилось в тартарары? Я бы хотел вернуться в нее. Я бы хотел найти тот миг, когда еще можно было найти лекарство от этой болезни. Я бы хотел убить себя, лишь бы не быть тем, кто уведет тебя в могилу». ЗАМЕТКА: я не могу придумать как описать это у меня нет подходящих слов до сих пор или же как сказал Хансу я плохо пишу, но хорошо трахаюсь Первым привлекли внимание грохот за дверью и торопливые перебирающие шаги по лестнице. Не успел Юнги оторвать голову от учебников, как Хосок залетел в комнату, захлопнул деревянную дверь с лопнувшей краской около ручки и подпер спиной. Испуганные расширенные глаза мельтешили по комнате, словно ища что-то. Руки в тонких синих перчатках потрясывались, прижимаясь к доскам около бедер. На указательном пальце правой ладони была маленькая дырка. Юнги много раз порывался зашить ее, но Чон ни в какую не соглашался. Объясняя это странными соображениями о том, что дырки показывали индивидуальность каждого. Как и пятна. «Идиот, — бурчал недовольно Мин, — какая индивидуальность с отмороженными пальцами». То, как выглядел друг тогда очень хорошо врезалось в память, лучше чем ноты Clair de lune: пуховик, дутый и ужасного полосатого покроя, кислотно-зеленого цвета, ребристую огромную шапку лыжников и свисающий вязанный шарф в крупную полоску. Мин помнил как они вместе выбирали почти все эти вещи. Кроме шарфа — мать Хосока отправила его почтой в подарок на рождество. Сколько тогда было насмешек на первом курсе о нелепости шарфа вспомнить страшно. — Ты чего? От зомби убегал? — насмешливо кинув это, Юнги зевнул и устало кинул очки на толстенную книгу. Не услышав ничего кроме гулкого дыхания, парень напрягся, а улыбка сползла с губ мгновенно, словно тюль с подоконника. — Тяжелый день на работе? Нервно дернувшись, как человек с синдромом Туретта, Чон сделал несколько рваных коротких шагов вперед по шатким половицам, а после отступил назад, опершись бедрами в широких мятых джинсах на тумбочку у кровати. Руки переплелись на груди, а та все вздымалась нон-стопом. — Я уволился, — безрадостно, почти бездушно сообщил он и выглядел при этом стыдливо. Глаза смотрел в одну точку — под ноги Юнги. — Подумал, знаешь, к черту эту работу. Слишком уж она меня выжимает. Да и все как-то одно к одному: то косяки, то начальство зверствует, то люди… Люди… В общем, не мое это наверно. Это не было похоже на Хоби, которого знал Юнги. Как будто кто-то другой, незнакомый, чуждый влез в кожу друга. Тот никогда не отказывался от того, что любил так просто, какой бы сложной и изнурительной ни была работа, он любил то, чем занимался. Однако, Юнги покровительственно покивал головой и сложил руки на груди, одобрительно хмыкнув. Гордясь собой. — Давно пора. Мы с Сокджин-хеном говорили, что эта хрень изматывает тебя эмоционально. В последнее время так вообще ходил серой зашуганной мышью, мы уже думали тревогу бить. — Все так, — согласился он, — но мне там нравилось и… — Ой, да брось ты, — перебил Мин, не дослушав, и махнул ладонью, продолжив увлеченно печатать, еще секунда и он бы высунул кончик языка, прикусив от восхищения тем, как легко и правильно слова лились из него, — твой долбанный кол-центр — то еще дерьмо. К тому же бесполезное и вполне себе заменяемое. Найдешь работу гораздо лучше и по душе. Ты правильно сделал, что ушел, Хоб-а. Неуверенно пожевав губы и провалившись в дебри собственных не радужных мыслей, Чон все-таки поднял глаза на предвкушающе печатающего Юнги. — Если честно… на самом деле меня уволили. Это было не по собственному желанию. Резко замерев от услышанного, парень развернулся всем корпусом к другу и нахмурился в непонимании. Хосока, который всегда рвал жопу больше всех? Который всегда старался, всегда выполнял обязанности честно, правильно и качественно? Уволили? Бред какой-то. А потом он добавил то, что добило Юнги и заставило так сильно изумиться, что он наклонился вперед под скрип пластика от колесиков стула. — Меня уволили тихо, решили не поднимать скандал, — вдруг произнес едва слышно. — Но возможно, скоро об этом напишут в СМИ. — Неожиданно, конечно, но… не бери в голову, ок? — пожал плечами Юнги, все еще осознавая сказанное ранее. — СМИ по обыкновению разносят пыль по ветру, это уляжется за пару дней, максимум за неделю-две, вот увидишь. Никто и не вспомнит об этом. Все со временем канет в лету. С опасением смотря на Хосока, он не мог поймать родные глаза, чтобы передать хотя бы мысленно: все хорошо. Ничего страшного не произошло, это просто гребанная работа, где бывают как взлеты, так и падения. Но от того, что не получил ответ он даже растерялся и наклонил голову, с удивлением отмечая непривычную пустоту на лице друга, которая уже успела нарисовать темные тени под глазами и заострить скулы. Он никогда не видел таким Хосока. Впалые щеки, круги под глазами, прикрытые блестящие глаза и сутулая маленькая фигура, которая пыталась казаться меньше, чем была на самом деле — такой образ Хоби засел в голове Юнги навсегда, оставляя отпечаток как угольный след. Неискореняемый, крепкий, как железный обод, что держал бочку, сдавливая дерево и врезаясь в него. Сам Хосок был изнуренным, словно столетия скитающийся дворовой пес, без пищи и без дома. Среди людей бытовало мнение, что если от собаки шел плохой запах — значит она была больна. Тогда запаха не было, но была червоточина — словно солнечный зайчик, она мелькала на лице при каждом преломлении мельтешащих мыслей. Выступала как пышная пузырящаяся пена на поверхность. Словно толстый брус-подпорка стены, Чон стоял незыблемо и крепко, раздираемый сожалением, и смотрел под ноги друга. Юнги перевел взгляд туда же — голые замерзшие ступни прижимались друг к другу, а после опять посмотрел на Хосока. Стоило ли спросить у него о причине увольнения? Что за скандал такой, за который сразу уволили? Но тут Юнги допустил одну из главных ошибок: подумал, что наверняка Хосок бы сам рассказал, если бы захотел. — Я что-то не то сказал? — вся спесь сбилась словно сильным напором душа грязь с ног. — Хоб-а, работа — есть работа. Ничего супер страшного не могло произойти, просто выкинь это из головы и живи дальше. Острый желтоватый клык впился в нижнюю губу пустив алую каплю крови из и так кровоточащих губ. А после ослабленно улыбнувшись, Хосок лишь махнул головой. И прежде чем Мин успел раскрыть рот повторно, был мгновенно перебит: — Жить дальше… Словно ничего не было, да?.. — а после задумчивой заминки добавил. — Слушай, Юнги, ты когда-нибудь думал о… ну… Взгляд был столь задумчивый и серьезный, что Юнги испугался. Внутри все обмерло, а ловкая липкая дрожь прошлась по каждому органу со скоростью света. Но фраза закончилась, так и не начавшись. Как подрезанные на конвейере спагетти. — О чем? Сожалеющий излом бровей сообщил, что он зашел не на ту территорию. Что нашел во взгляде Юнги свой ответ и не хотел слышать его. Хосок смотрел сквозь глаза, сквозь Юнги несколько бесконечных секунд, а потом улыбнулся. Эта улыбка была бесцветной, горькой. С привкусом «тебе не понять». Ему так показалось. На самом деле она вся была продырявлена мыслью: «я не хочу слышать от тебя, что ты этого тоже хотел когда-то». Больше чем работу Хосок любил Юнги, любил своего самого близкого друга, своего хена, ставшего ближе чем родной брат. Здесь привычные беспокойство и забота забили последний гвоздь в крышку гроба — нежеланием делать больно близким и заставлять переживать за тебя. — Да не важно, — махнул рукой Чон и развернулся, встряхнув с плечей капли воды от растаявшего снега. — Знаешь, я просто устал. От всего. — Да-а-а, Супамен, прекрасно понимаю, — хмыкнул Мин, вновь сгорбившись над ноутбуком. — Я тоже жутко заебался с учебой и гребанной стажировкой. Просто возьми небольшую передышку и возвращайся в строй. Стрекотание смеха донеслось до ушей блекло, как далекие взрывы фейерверка. После чего он поднял голову, но увидел лишь уродский зеленый цвет куртки. — Не зови меня так больше. — М-м-м? — Я серьезно, Юнги, — донесся строгий, даже злой голос друга. — Не хочу больше никогда в жизни слышать это прозвище. Не смей меня так называть или мы крупно поссоримся. — Л-ладно. Выдохнув, Хосок похлопал себя по карманам и оглянулся с привычной теплой улыбкой на губах. — Как насчет пива вечером? Отпразднуем преждевременно выход твоей первой официальной статьи в издательстве. Где-то дней десять же осталось? Сокджин-хен обещал притащить вяленую рыбку. Студенты решили так зачет вымолить, представляешь? Умираю, как давно хочу ее попробовать! Успокоившись, Юнги улыбнулся ответно и отвернулся обратно к учебникам и ноутбуку на столе. — Нормальные люди сначала дожидаются повода, а уже потом празднуют, но, черт, кто в здравом уме отказывается от пива, а? Я в деле, сукин ты сын. — Эй, скажешь мне пару слов благодарности? Когда получишь своего Пулитцера по журналистике? — огромные глазки Хосока, когда он выглядывал из-за двери были достойны Оскара. — Назови хоть одну причину тебя благодарить, кроме той, когда ты почти под дулом пистолета читаешь мои наброски с зеленым лицом? Ты что, моя муза? — возмущенно фыркнул Мин. — Нет уж, дудки! Чеши за пивом! Громкий заходящийся смех Хосока успокоил, хоть и был похож на взрывы бомб. Это было хорошим знаком. Все хорошо. Идет своим ходом, неторопливо, размеренно. На самом деле, это был не первый раз, когда Чон утаил что-то от Юнги, но первый — когда ему стало страшно за лучшего друга. В голове била набатом мысль, которой он сопротивлялся, что что-то не так. После каждой фразы лицо начало приобретать тень улыбки, а после, уже в следующую секунду, становилось отрешенным, пустым, как у путника, что сбился с пути. Как у человека, которого науськивали бесы, сидя у него на плече. В последствии, та недосказанность как черная плесень, начала разрастаться и заполнять собой каждую щель, каждую тончайшую брешь их отношений. Точка невозврата пройдена. Именно в тот день Хосок начал смердеть гниющим трупом еще при жизни. Именно тогда песочные часы перевернулись и начали отсчитывать это злополучное число. «Наверное, стоило остановить его. Развернуть и потребовать рассказать. Даже силой. Нет. Надо было сделать это силой. Я был обязан. До сих пор обязан. Какое, нахрен, пиво? Почему ты, блять, не сказал, что парень, с которым ты говорил несколько часов назад по телефону, покончил с собой? Почему ты не сказал, что две мои долбанные статьи касались твоей работы? Ты настолько не доверял мне? Ты настолько сильно… Ты так сильно испугался, что тоже можешь?» …ни тем более другу.