Исход определен — 4. Родная кровь

      Едва Дженсон переступил порог палаты, то тут же прислонился к стене и крепко зажмурился. Он чувствовал себя как никогда паршиво и полагал, что это последствия голодания. Его организм не получал достаточное количество пищи и воды уже около двух суток, поэтому и дает ощутимый сбой. Впрочем, и сейчас Дженсону не особо то хотелось хоть чем-то съедобным накормить свой желудок. А вот сделать хотя бы глоток воды не помешает. И действительно вдохнуть свежего воздуха.       Собравшись с силами, он оттолкнулся от стены и сделал несколько неуверенных шагов вглубь коридора. Голова кружилась, в ушах звенело, будто только что мозгоправ провел вскрытие его черепа. Но он не мог позволить себе хотя бы несколько часов на отдых. Он постоянно должен быть на чеку и знать все подробности, касаемые Авы. Хорошо бы ему найти Сару и узнать у нее о состоянии доктора Пейдж, да только видеть эту женщину он желал сейчас меньше всего на свете после всех ее обвинений в его адрес, Авы и ПОРОКа. Он не виноват, что у него не зародились чувства к Саре, что он не смог ответить ей взаимностью, что впоследствии решил покинуть их временное убежище в поисках лучшей жизни, что его схватил ПОРОК и что он стал неотъемлемой частью всех экспериментов над детьми. Так сложилась его судьба. И он принял ее такой, какая она есть.       Он шел, смотря только под ноги, пребывая в собственных мыслях, и не заметил, как его догнал солдат. Не услышал ни приближающихся шагов, ни оклика. Он продолжал идти, пока голос не прозвучал совсем рядом, заставив Дженсона вздрогнуть и оторваться от своих дум.       — Извините, сэр, если помешал вам…       — Все в порядке, — выдавил Дженсон через силу. — У тебя что-то срочное?       — Вы просили узнать информацию о докторе Грей.       Дженсон напрягся. Любая правда ему необходима, чтобы быть в курсе всех событий.       — Мы провели тщательную проверку. К сожалению, ее нет среди выживших. Это списки тех, кому уже оказана помощь. — Солдат подал Дженсону несколько листов, на которых мелким шрифтом были напечатаны фамилии и имена спасенных жизней. — Мы проверили каждого. Вся информация верна и лично подтверждена главой приемного отделения доктором Сарой Грей.       Дженсон почувствовал, как холод пробежал по спине. Доктор Сара Грей. Глава приемного отделения. Можно ли было ей до конца доверять? Она уже показала свой характер и ясно дала Дженсону понять, какого ее истинное отношение к ПОРОКу и всем его сотрудникам. Или только к выборочным?       Впрочем, ему лучше самому убедиться в истинности представленной информации. Ему врач не посмеет солгать.       — Вы уверены, что проверили всех? — твердым голосом спросил Дженсон. — Всех, кто поступил?       — Да, сэр, — солдат кивнул. — Всех, кто был доставлен.       Дженсон молча впитал информацию, не в силах произнести ни слова. Своему подчиненному он доверял, однако, если он действительно не ошибся и канцлера больше нет в живых, такое не должно дойти до Авы. По крайней мере, в ближайшее время. Тем более, из чужих уст.       Дженсон снова почувствовал так некстати подошедшую слабость и качнулся в сторону, но удержал равновесие.       — Сэр, с вами все в порядке? Может быть, нужна помощь? — осторожно спросил солдат, словно боялся потревожить хрупкое состояние Дженсона.       Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.       — Нет. Справлюсь сам. Ты можешь идти, — ответил он почти шепотом. — Спасибо.       Солдат ушел, оставив своего начальника одного посреди коридора с ощущением пустоты, которая казалась теперь бездонной. Он посмотрел на списки, словно они могли каким-то образом изменить реальность. Но они лишь подтверждали то, что Дженсону уже сообщили.       Энни была совсем молодым специалистом, достойным специалистом, пускай и не дотягивающим до опытного канцлера, но она могла еще жить и жить, и сделать не одно успешное открытие в области медицины.       Дженсон помнил ее энтузиазм, ее веру, ее стремление создать лекарство и спасти мир. Она пришла в ПОРОК еще совсем юной, кажется, ей и восемнадцати не было, но ее глаза уже горели желанием излечить людей от смертельной заразы. И теперь… теперь все это оборвалось. Бессмысленно, жестоко, несправедливо.       Мужчина глубоко вздохнул, почувствовав, как ему становится жарко и душно, и сложил бумагу вдвое. Хотел убрать в карман куртки, но только сейчас понял, что где-то оставил ее… Наверное, в том кабинете, где он в первый раз расположил Аву. А может быть, где-то еще… Он не помнил это. Поэтому сложил бумагу еще раз пополам и убрал на всякий случай в карман брюк.       В комнате отдыха, до которой Дженсон наконец дошел и, которая, к счастью, оказалась пустой, он направился к крану. Умывшись холодной водой, он почувствовал облегчение. Головокружение немного отступило, но тошнота осталась, напоминая о себе неприятным привкусом во рту. Он откашлялся и посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной: бледное лицо, мешки под глазами, небрежная трехдневная щетина. Выглядел он паршиво. Как будто не спал несколько дней. Впрочем, так оно и было. С тех пор, как отправился на поиски Авы, нормальный сон стал роскошью.       Дженсон снова вздохнул, на этот раз более глубоко и протяжно. Нужно было собраться.       Он поправил сбившийся ворот водолазки, чувствуя, как непривычно дрожат его руки, и напрягся. Он чувствовал, как жар начинает распространяться внутри него с такой силой, что захотелось в миг избавиться от ненужной одежды. Это были довольно непривычные ощущения, не похожие на усталость. Это было что-то иное, пока неясное Дженсону, но у него не было времени разбираться во всем этом и думать о каком-то отдыхе. Все потом, когда будет уверен, что здоровью Авы ничего не угрожает. Он обязательно расслабится и уже точно за пределами этой клиники. В объятиях любимой.       В коридоре Дженсона снова встретил назойливый шум из голосов, капельниц, каталок и прочих привычных звуков клиники, будто он мгновенно перешагнул волшебный портал и оказался в ином мире после тишины и относительного покоя. И от этого гула у него мгновенно разболелась голова. Видимо, в этой клинике так наступает утро. Захотелось тотчас же заткнуть уши, чтобы не быть частью всего этого.       Дженсон прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то более важном, например, на том, что ему необходимо найти Сару и узнать у нее о состоянии Авы, но вместо этого он только закрыл уши ладонями, почувствовав, как нечто внутри высасывает из него последние силы, как нарастает раздражение, как хочется крикнуть, чтобы все это прекратилось, чтобы наступила блаженная тишина, хотя бы на мгновение.       От мысли быть заживо поглощенным в эту какофонию звуков, Дженсона спасла доктор Грей, предложив ему начать новый день вместе с ней за завтраком. Мужчина не готов был к приему пищи. Есть по-прежнему не хотелось совсем, а жажда заставила согласиться составить Саре компанию в столовой. Впрочем, у него к ней имелся свой серьезный разговор.       Как только они устроились за столом у стены, подальше от посторонних глаз, Сара заговорила первой:       — Ты извини меня за резкость, — в ее голосе слышалась искренняя усталость. — Нервы. Постоянные бессонные дежурства. Со вчерашнего дня даже глоток кофе некогда было сделать.       Признаться, Дженсон за язык ее не тянул и не нуждался в ее оправданиях. Он и без того понял ее отношение к ПОРОКу и не мог изменить его против ее воли.       Он сделал несколько жадных глотков холодной воды, налитой из графина в стеклянный стакан, но не удержал его, пытаясь поставить на стол. Рука дрогнула, и стакан упал на пол, разлетелся на крупные и мелкие осколки, а половина находящейся в нем жидкости осталась на водолазке и брюках Дженсона, оставив мокрые пятна.       — Твою мать! — выругался Дженсон в привычной манере, осматривая себя и мокрый пол.       — Вот так и бывает, когда забываешь о себе и об отдыхе, — констатировала Сара, встав из-за стола. — Будь здесь. Я сейчас принесу щетку с совком, — добавила она и вышла из столовой.       Дженсон проводил женщину тяжелым взглядом, чувствуя, насколько ему паршиво. Голова вновь загудела с такой силой, будто в сознание проникли тысяча червей, пытаясь соорудить в нем свои уникальные ходы. Он был слишком вымотан, поэтому, забыв об элементарной осторожности, зачем-то взял самый крупный осколок в руку и тот, выскользнув из ладони, ребром порезал тонкую кожу руки Дженсона. Он зашипел от мгновенной боли и зажал рану тыльной стороной ладони другой руки.       Что с ним такое творится с самого утра? Слабость, тошнота, головокружение, необъяснимая дрожь в руках, не позволявшая даже стакан удержать. Пожалуй, он на самом деле очень сильно устал. В последнее время его жизнь была переполнена стрессовыми ситуациями, начиная от встречи с зараженными на северной базе и кончая похищением Авы. В этот период он просто забыл о себе, о своем организме, о том, что уже давно не мальчик, способный выдержать такие колоссальные нагрузки. И эти стены давили еще сильнее на сознание, усиливая гнетущее состояние. К тому же мысли о пошатнувшемся здоровье доктора Пейдж тоже не давали покоя и не способствовали расслаблению.       Дженсон снова ощутил пульсацию в висках, более сильную, чем прежде. Казалось, что-то внутри него ломается, рассыпается на мелкие частицы. Он был не просто уставшим, он был сломленным. Каждый вдох казался болезненным. Как он защитит Аву, находясь в таком состоянии, когда сам едва держится на ногах?       Вернувшаяся Сара с щеткой, совком и тряпкой немного отрезвила Дженсона. Он смотрел на нее, на ее сосредоточенное лицо, на то, как она методично собирает мусор… И думал, насколько ему противна та ситуация, в которой он являлся центральным звеном. Ситуация, которую он уже не в силах изменить.       Доктор Грей закончила уборку и поставила щетку и совок у стены. Ее взгляд встретился с его, каким-то мутным и болезненным. Саре он показался подозрительным.       — Дженсон, — тихо позвала она его. — С тобой все в порядке? Выглядишь паршиво.       — Я не нуждаюсь в твоей оценке моего состояния! — выпалил мужчина на одном дыхании. — Скажи, что с Авой? Она ведь не заражена?       Сара помедлила с ответом. Кое-что в состоянии Авы ее настораживало, но она приняла решение не распространяться об этом. К тому же без результата анализа крови утверждать что-либо бесполезно. Доктору нужно подтверждение своих предположений.       Она видела страх в глазах Дженсона, его готовность принять любую информацию, хорошую или самую ужасную.       — Сейчас она в стабильном состоянии, — ответила женщина предельно спокойным тоном. — Ей повезло, что перелом был без смещения. При скором заживлении тканей и суставов гипсовую повязку уже можно будет снять через месяц-два. Что касаемо жалобы на боли в боку, то ни трещин, ни переломов нет. Сильный ушиб. Боль пройдет через несколько суток. А относительно заражения… Внешних признаков наличия вируса я не обнаружила. Это хороший знак. Но это не исключает возможности скрытого течения болезни. Поэтому надо дождаться анализа крови. Он даст мне полную картину всего. Он будет готов только к обеду.       — Почему так долго? — с нетерпением спросил мужчина. Еще несколько часов мучительного ожидания может стоить доктору Пейдж слишком дорого.       Впрочем, Сара и сама хотела узнать результаты как можно раньше, чтобы получить общую картину состояния Авы. Уж слишком изможденной та выглядела. И виной тому совсем не крушение ПОРОКа. Стоило бы узнать у Дженсона подробности, но их разговор и без того не ладился. Как доктор она понимала его беспокойство, она видела, как он пытается найти хоть малейший повод для оптимизма. Но она не могла дать ему ложных утешений.       — Потому что у нас и так не хватает специалистов, — пояснила Сара, стараясь говорить спокойно. — А такого наплыва пострадавших за столь короткий промежуток времени никто не ожидал. Лаборатория перегружена. И здесь не роботы работают. Как только результаты будут готовы, ты узнаешь о них первым. — Она сделала небольшую паузу и вновь посмотрела на Дженсона. Его бледное лицо, больной взгляд, потрепанный вид — все говорило о том, что с ним тоже не все в порядке. — Тебе бы тоже не помешал осмотр.       — Я же сказал, чтобы ты не лезла ко мне со своей чертовой заботой! — резко ответил он, будто готов был взорваться. — Ты что, не понимаешь с первого раза?       Она вздрогнула от его слов, но не отступила.       — А не снизил бы ты тон, Дженсон! — ее ледяной тон, казалось, на какое-то мгновение отрезвил мужчину, отвлекая его от омерзительной слабости. — Я тебе не девочка, чтобы позволять орать на меня!       Она не была его собственностью, чтобы он мог так с ней разговаривать, тем более, когда речь шла о его же собственном благополучии.       Он замер на секунду, переваривая ее ответ, ее потрясающую стойкость. Обычно в подобных ситуациях люди либо отступали, либо поддавались его напору, но Сара же гнула свою линию и готова была бросить вызов его привычному миру, его правилам. Она видела его настоящего, потому что слишком хорошо успела узнать в свое время, и это жутко бесило Дженсона.       Тяжелая и напряженная тишина повисла в воздухе. Он чувствовал, как ее взгляд прожигает его насквозь, как будто она сканирует его душу, ищет там хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы ударить еще больнее. Но куда уже сильнее, если Ава уже едва не попрощалась с жизнью?       — Послушай, Дженсон, я понимаю, что ты сильно переживаешь за нее, — сказала Сара уже гораздо мягче. — Но поверь, мы делаем все возможное, чтобы получить результаты как можно скорее. И я буду первой, кто сообщит тебе, если что-то будет не так.       На секунду Дженсон закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Но пульсация в висках снова дала о себе знать нарастающей болью, она не утихала, а лишь набирала обороты, словно предвещая нечто худшее. Он чувствовал, как что-то неведомое терзает его внутри, мешая адекватно воспринимать обыденные вещи.       — Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, — продолжила женщина. — И у тебя с ней еще будет шанс начать все заново, я уверена, — она глубоко вздохнула, прежде чем добавила совсем тихо: — В отличие от моей дочери. У Энни его больше нет, — ее голос был пропитан скорбью и горем.       Дженсон вздрогнул, не в силах скрыть потрясение. Слова Сары будто пронзили его насквозь, они прозвучали как приговор. Он устремил на нее вопросительный взгляд, требующий объяснений.       — Наш канцлер — твоя дочь? — спросил он, пытаясь осознать услышанное в его-то плачевном состоянии.       Она тут же отвела взгляд, устремив его куда-то вдаль, словно видя там то, что было скрыто от глаз Дженсона. Сара знала, что Энни нет среди выживших, а мысль о ее чудесном самостоятельном спасении казалась женщине совершенно нереальной, учитывая трагичную судьбу Последнего города и ПОРОКа. Она не знала подробностей произошедшего, какие были предприняты меры для защиты штата, как была проведена эвакуация и так далее. И уже не верила, что судьба будет благосклонна к Энни. Хотя ей всегда думалось, что жизнь канцлера должна быть приоритетом.       Дженсон не знал подробностей биографии доктора Грей. Она никогда не распространялась относительно событий своего прошлого. Тем более, ничего не говорила про своих родителей. Возможно, если только поделилась информацией с Авой, они всегда были очень близки в плане рабочих отношений. Может быть, и личную жизнь затрагивали в личных беседах. Но и доктор Пейдж ничего не рассказывала ему, да он и не спрашивал. Наверное, эти отношения матери и дочери не были такими уж идеальными, если Энни ни разу не предприняла попытку покинуть ПОРОК и вернуться в семью на свободу. Впрочем, а можно ли было считать свободой то, что творилось за стенами организации?       — А кто отец? — спросил зачем-то Дженсон, потому что тишина становилась невыносимой. Да и потому что надо было что-то сказать. — Она ничего не рассказывала.       Он посмотрел на Сару, пытаясь уловить хоть малейшую реакцию, но ее лицо оставалось непроницаемым. Тем не менее, как бы ей не было душевно тягостно, она ответила:       — В тот день, когда ты взял и ушел… Исчез, словно тебя никогда и не было, я долго ждала тебя в нашем доме. Думала, что одумаешься и вернешься. Куда тебе идти? Я до последнего не верила, что ты сможешь бросить меня… Сможешь оставить вот так на произвол судьбы, но ты это сделал. И я осталась. Одна против всего мира. Ты так и не появился, и я отправилась на твои поиски. Я набрела на один заброшенный дом через несколько кварталов в попытках найти хоть какой-нибудь след, провизию… И обнаружила там ее. Совсем одну. Плачущую в шкафу. Она сидела в одном рваном платье, обхватив колени, и дрожала. Это маленькое, испуганное существо сквозь слезы смотрело на меня такими огромными, полными недоверия глазами. Ей было года четыре… Не больше. Она не произнесла ни слова о том, что так потрясло ее. Я сама была потрясена, встретив ее. Но я не могла просто уйти. Не могла оставить ее так же, как ты оставил меня. — Сара остановилась на мгновение. Дженсон видел, как каждое слово, каждое предложение давалось ей с трудом. Впрочем, ему самому тоже было нелегко воспринимать такие подробности, учитывая его положение, когда тяжело осмысливать услышанное, когда собственное тело казалось чужим. — Я протянула ей руку, сказав, что больше никто не причинит ей боли, что позабочусь о ней и уведу в самое безопасное место. И она доверилась мне, и это доверие было самым ценным, что я когда-либо получала. Она была такой маленькой, такой беззащитной. Я взяла ее на руки и унесла подальше от этого места. В доме не было никого: ни живых, ни мертвых. Возможно, она скрылась в этих стенах от чего-то ужасающего… Мы вернулись домой, и я дала ей слово, что теперь у нее все будет хорошо. Что скоро вернешься ты, и мы позаботимся о ней. Я думала о тебе, — прошептала Сара, едва шевеля губами. — Думала, как ты отреагируешь, когда увидишь ее.       Сара снова замолчала, ее взгляд устремился куда-то вдаль, словно она видела не стены столовой, а тот дом, откуда забрала девочку. А Дженсон продолжал молча и внимательно, насколько это было возможно, слушать доктора.       — Время шло, она продолжала молчать, только иногда кивала и общалась со мной через простые жесты, — продолжила женщина все таким же тихим голосом. — Я думала, у нее проблемы с речевым аппаратом из-за стресса, возможно, гибели ее родителей… Я не знала этого. Я знала лишь одно: мы будем вместе. И я не брошу ее. Никогда. Я назвала малышку Энни. И дала ей свою фамилию. А где-то через неделю случилось самое невероятное: она тихо подошла ко мне, обхватила крохотными ручками ноги, уткнулась в них лбом и тихо произнесла одно единственное слово: «Мама». Так и началась наша новая жизнь вместе с Энни. — Ласковая улыбка коснулась лица Сары впервые за все время ее короткого общения с Дженсоном. Теплые воспоминания о дочери приносили в серый мир доктора только свет, заставляя хотя бы на короткое время забыть, насколько хрупка эта жизнь. — Я пыталась сделать для нее все, что было в моих силах, обещала ей, что мы справимся. Вместе. Мы найдем свой собственный безопасный уголок в этом жестоком мире, где нас никто не сможет обидеть. И я знала, что это обещание выполню. Потому что теперь у меня была та, ради кого стоило жить. Та, кто верил мне так же, как я когда-то верила тебе.       Дженсона начало напрягать это постоянное возвращение Сары в ее монологе к его личности. Он ушел, потому что не видел рядом с ней своего будущего. Он нуждался в этой свободе, которую всегда ценил. Даже сейчас, рядом с доктором Пейдж. Тем временем Сара продолжила свой рассказ:       — Я стала учить ее читать, писать, считать… Различать цвета, предметы, окружающие нас, развивала ее мыслительные процессы и эмоциональный интеллект, чтобы она как можно скорее забыла то мерзкое, что произошло с ней, то, о чем она никогда не говорила.       Я упоминала ей о тебе, но не о том, как ты ушел, а о том, чтобы она знала, что любовь существует, даже если она иногда причиняет боль. Я хотела, чтобы она верила в добро, даже если мир кажется жестоким.       Конечно, были и трудности. Иногда ее охватывали приступы грусти, и тогда она замыкалась в себе, и я чувствовала, как страх возвращается. Но я научилась быть рядом, не давить, а просто быть опорой. Я знала, что она сильная, и что вместе мы справимся со всем. Я видела в ее глазах не только боль, но и огромный потенциал, жажду жизни. Мы делились друг с другом своими мечтами и страхами, создавая свой собственный, маленький мир, где царили любовь и понимание. Я учила ее быть сильной, но не озлобленной. Учила видеть добро даже там, где его, казалось, уже нет. Я хотела, чтобы она знала, что мир может быть прекрасным, несмотря на все, что ей пришлось пережить. Я хотела, чтобы она научилась доверять, но при этом всегда оставалась бдительной. Чтобы она никогда не забывала, что такое боль, но и никогда не позволяла ей сломить себя. Энни стала моим смыслом, моей радостью, моим будущим.       Вспоминая молодость и то время, проведенное вместе с дочерью, на душе Сары становилось гораздо легче и теплее. Эти минуты согревали ее сердце, напоминая о любви и надежде, которые всегда были рядом. Воспоминания были ее личным сокровищем, которое никто не мог у нее отнять.       — Я начала готовить ее к выживанию, к суровой самостоятельной жизни, ведь понимала, что однажды наступит день, и меня может с ней рядом не быть. — Перешла Сара к самому значимому и решающему периоду их жизни вместе с Энни. — Когда ей придется выживать одной в самых суровых условиях. Мы изучали много книг о медицине, о первой помощи пострадавшим, об анатомии человека, о болезнях… И спустя несколько лет она узнала о существовании ПОРОКа. О том, что действительно проворачивает эта организация. А потом она ушла. Ушла одним днем, как и ты, не предупредив, не обговорив ситуацию. Я перечитывала наши записи, пытаясь найти хоть какой-то намек, хоть слово, которое могло бы объяснить ее уход. Она оставила лишь записку, в которой говорилось, что хочет помочь людям, хочет разобраться во всем, что происходит в мире, хочет создать лекарство. Что ПОРОК — единственное место, где она реализует свой потенциал. Я пыталась понять, что заставило ее принять такое решение. Я знала, что мир, в котором мы жили, был жесток, и ПОРОК был лишь одной из его темных сторон. Но я надеялась, что мои знания, моя любовь, смогут защитить ее от этой тьмы.       Я бросилась за ней, но поняла, что было уже слишком поздно. Впоследствии я прокручивала в голове ее последние слова, ее взгляд, пытаясь уловить ту самую трещинку, которая предвещала этот разрыв.       Я поняла, что сначала лишилась тебя, человека, которого так уважала и любила, человека, в чьей помощи нуждалась больше всего на свете. Ты был единственным, кто мог бы нам помочь. Единственным, кому я доверяла. А потом я лишилась и дочери. Самого дорогого человека в моей никчемной жизни. Когда-то мы были вместе. И это было самое главное. Мы были семьей. Нашей собственной, созданной из боли, любви и надежды. И эта семья была сильнее всего на свете.       Она замолчала, словно собираясь с силами, чтобы произнести самое ужасное. Тогда она плохо представляла, как жить дальше, когда самое дорогое было отнято. Но она научилась жить без Дженсона, без Энни, без тех, кому доверилась, без тех, кого потеряла.       — Скажи, Энни была счастлива?       Дженсон помедлил с ответом. Это был слишком сложный вопрос, учитывая его неоднозначное отношение к канцлеру. Он никогда не лез в ее личную жизнь, считая, что она достаточно взрослый человек, способный разобраться со всем сама. Ей никогда не везло с мужским полом. Те, кто был удостоен ее внимания, оказались подлыми и мерзкими ублюдками, которым всегда было наплевать на ее душу. А она, мягкая по темпераменту, и слишком доверчивая, никогда не требовала ничего сверхъестественного взамен. Лишь простого понимания ее внутреннего мира. То, что сумел непроизвольно сделать сам Дженсон.       Она испытывала к нему самые светлые чувства. Она видела в нем то, чего ей самой так не хватало — искренней, безусловной любви. И, будучи человеком невероятной доброты, она пожертвовала ради его счастливого будущего с Авой своей жизнью. Конечно, если бы сам Дженсон в тот роковой момент находился в ПОРОКе, то, несомненно, оказал бы необходимую помощь канцлеру, сделал бы все от себя зависящее, чтобы спасти ее, но он был далеко за пределами Последнего города.       Теперь он никогда не узнает, была ли она по-настоящему счастлива. Но он знал одно: он никогда не забудет ее. Ее образ, ее жертву, ее невысказанную боль — все это навсегда останется с ним, напоминая о том, как важно ценить те редкие моменты, когда человек позволяет заглянуть в свою душу.       Вместо ответа Дженсон задал свой вопрос:       — Почему же ты сама не захотела спросить ее об этом?       — Потому что это уже ничего бы не изменило, и она бы никогда не покинула ПОРОК, — с горечью ответила Сара, добавив в мыслях, а разве бы кто-то отпустил ее? — Она хотела совершить свое открытие, хотела спасти как можно больше людей. Ее бы ничто не остановило. Как и ваших солдат. Они ошивались в каждом квартале, проверяли каждый дом, каждый подвал и каждую щель. Не трудно было понять, что ты уже в их руках.       Сара снова вернулась к больной теме. Кажется, возвращение Дженсона ее сильно подкосило. Либо она до сих пор держала на него обиду, либо не хотела мириться с его выбором в пользу другой женщины. Либо и то, и другое. Она смотрела на него с обидой, и в ее глазах отражалась вся тяжесть пережитого, вся та пропасть, что развернулась между ними. У мужчины сложилось впечатление, что ей доставляет удовольствие обвинять его в грехах прошлого. Это было похоже на самоистязание, но Дженсон не мог понять, зачем ей это нужно. И он вовсе не собирался оправдываться за то, что уже давно стало прошлым, за то, что им было похоронено навсегда.       — Ты был в ПОРОКе, не зная никаких внешних проблем, не заботясь о том, кого ты оставил. Ты думал, что твоя жизнь — это все, что имеет значение, потому что проще забыть. Проще жить своей жизнью, не обремененной чужой болью, ведь так удобнее, Дженсон. А я не смогла забыть. Ни тебя, ни Энни. Я каждый день жила с болью, с обидой, с любовью к тебе, которая не угасала, несмотря ни на что.       Она отвернулась. Дженсон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Опять эти беспочвенные обвинения в его адрес. Сколько еще должно пройти времени, чтобы Сара поняла — никакой взаимности он никогда не питал по отношению к ней. Он просто хотел, чтобы она оставила его в покое, чтобы она наконец увидела его таким, какой он есть, а не питала иллюзий относительно его уникальности. Это она ошиблась, считая его каким-то своим идеалом, которым Дженсон никогда не был. Он не мог изменить ее взгляды, да и не желал.       — Я верила. Верила в тебя. В того Дженсона, которого знала. В того, кто мог смеяться, шутить, кто был добрым и открытым. И эта вера не давала мне утонуть в отчаянии. Она заставляла меня идти вперед, даже когда казалось, что все потеряно. И вот ты здесь. Ты передо мной. Ты вернулся, словно из иного мира. ПОРОК всегда оставляет глубокие следы. И я вижу, что эти следы изменили тебя.       «Прекрасно, что сама додумалась! — признался Дженсон сам себе в мыслях. — Проницательности тебе не занимать».       Он здесь, потому что жизнь не оставила ему иных вариантов. Он здесь ради Авы.       — Мне жаль, что тебе пришлось разочароваться во мне, — отстраненно произнес мужчина. По правде говоря, ему не доставляло удовольствия обсуждать эту тему. Он изменился, Сара тоже. Жизнь и время заставили их стать другими и посмотреть на мир под другим углом. И нельзя искать в этом виноватых.       — И это все, что ты можешь сказать? — ее голос был полон обиды.       — А чего ты хочешь услышать? Никому ненужные извинения?       Он не мог повернуть время вспять, не мог стереть пройденные пути, не мог вернуть прежние чувства. Он научился жить с этим, научился принимать неизбежность потерь и перемен. Но для нее, видимо, это было слишком трудно.       Ее пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но она не отводила взгляда от Дженсона. В нем читалась дикая боль за все то, что ей пришлось пережить.       — Я видела, как солдаты забирали людей. И каждый раз, когда слышала стук в дверь, мое сердце замирало. Я думала о тебе. О том, как ты мог бы оказаться среди них. О том, как ты мог бы стать одним из тех, кто возвращается с пустыми глазами, но с чужой волей в голове. И ведь это случилось. Случилось с тобой и со мной.       Она сделала еще один глубокий вдох, и на этот раз в нем было что-то похожее на смирение. Смирение перед тем, что уже произошло.       Дженсон смутно помнил тот день, когда вместе с очередной группой солдат он отправился на поиски выживших на ту самую территорию, где они с Сарой когда-то жили. К счастью, только он один зашел в их дом и обнаружил ее там. Но не подал ни единого знака, что в доме есть кто-то из живых. Он сказал своим, что стоит искать жертвы дальше и забыть про это место. Здесь нет ничего нужного для них. Он не дал ей стать частью замыслов ПОРОКа, а теперь оказался еще и виноватым в том, что принял его сторону.       — Я не знаю, что они сделали с тобой, Дженсон. Я не знаю, какие слова они тебе говорили, какие обещания давали и какие угрозы использовали. Но я знаю, что они сломали тебя. ПОРОК сделал то, что всегда отлично умел: уничтожать ради своей выгоды, — в ее голосе не было ни капли сомнений относительно деятельности ПОРОКа, будто сама являлась правой рукой доктора Пейдж и лично следила за каждым ее шагом, чтобы быть в курсе всех дел организации.       Ее слова повисли в воздухе, не требуя ответа. Она отвела взгляд, словно не в силах больше смотреть на Дженсона, на то, что, возможно, осталось от него прежнего. Она чувствовала горечь, смешанную с гневом. Гнев на ПОРОК, на их жестокость. Горечь за Дженсона, за то, что он потерял. За то, что они с Сарой не смогли обрести. За ту жизнь, которую они не прожили.       Она быстро ушла, не в силах больше травиться воспоминаниями, оставив его в одиночестве, чтобы дать ему как следует переварить услышанное, чего Дженсон делать совершенно не собирался. Он чувствовал себя слишком скверно, чтобы еще думать о своих душевных изменениях. Ему достаточно и того, что Ава приняла его таким, какой он есть. И она любит его таким, каким воспитал его ПОРОК. И это взаимно. Ей не нужен другой Дженсон. А ему ничего и никто не нужен, кроме Авы.       Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь унять вновь нарастающую пульсацию в висках. Пожалуй, ему не помешает раздобыть где-нибудь таблетки от головной боли, чтобы наконец-то прекратились эти мучения. Впрочем, а помогут ли они в той степени, которая необходима? Он чувствовал, как нарастает необъяснимое напряжение, как воздуха снова не хватает легким. Да и какие пилюли смогут заглушить то, что происходит внутри него?       Только любовь Авы стала бы самым действующим лекарством. Такое не притупит боль, оно исцелит его организм. Оно даст ему силы бороться, даже когда их больше нет.       Ему так хотелось сейчас оказаться в ее объятиях, прижаться к ее груди, чтобы хотя бы на какое-то время забыться от всего, что терзает его чуть ли на клеточном уровне. Но сейчас это было пока невозможно. Сейчас ей самой необходимо поправиться, чтобы они вновь смогли начать новый этап жизни. Дженсон уже не хотел представлять, какой она будет: восстановление ПОРОКа, Последнего города, всей его инфраструктуры… Это долгий процесс. А ведь есть еще внешние факторы. Общество и Скарлетт Фишер. Они не успокоятся, пока не увидят трупы Дженсона и Авы. Это было столь же очевидно, как и то, что день сменится ночью. И во всем этом дерьмовом положении Дженсон видел только один путь: улететь как можно дальше, если он хочет еще пожить в мире и спокойствии вместе с Авой. Хоть и его учили всегда и во всем оставаться победителем, он не видел в таком решении предательства своим принципам.       Это было бы новое место, где они смогут дышать полной грудью, где воздух не будет сжимать легкие, а сердце не будет биться в тревоге каждый день. Место, где Ава смогла бы полностью восстановиться и постараться забыть ту боль, что причинили ей.       Это была очень желанная мечта. Только разделит ли Ава с ним это желание? Захочет ли кардинально изменить свою жизнь? Ведь она была частью этого мира, и еще большей частью ПОРОКа. Сможет ли она отказаться от всего этого ради призрачного будущего? Сможет ли она довериться ему, если он предложит ей путь, который кажется таким далеким от всего, что она знала, к чему привыкла? Да и найдется ли вообще в Европе то самое безопасное место, в котором они смогут найти свой уголок?       На мгновение Дженсон прикрыл глаза, пытаясь представить тот самый кардинальный шаг, но вместо этого возникли картины разрушения, боли, картины их врагов, жаждущих их гибели.       Он встал, опираясь на стену для равновесия. Голова кружилась, в глазах начало темнеть, что явно говорило не о простой усталости, голодании или простой инфекции, типа гриппа. Нужно было раздобыть обезболивающее, что угодно, что даст ему силы выдержать все это.