Котик

      Он делает мне больно.       Постоянно натягивает узду. Делает мне каждый раз все поганее и поганее. После того, как три-В оказались на дне, я оказался с ними, привязанный этими цепями. Разрушенная башня — не проблема, если у тебя остался маленький уголок на этаже, полностью отданным Валу. Целый этаж порнозвезд — так было раньше — символ радушия босса.              Только проще полететь из окна башни — каждый ебанный раз, когда Валу перестает нравиться твоя игра.       Я бы хотел выпрыгнуть из этого окна на двадцать восьмом этаже, но практически уверен, что я сдохну от переломанного хребта, а не от того, что впечатаюсь в подобие асфальта у подножия башни. Натянувшиеся цепи сделают из меня висельника и я буду мотаться в районе двадцатого этажа до тех пор, пока Валу не приспичит меня выебать.       Вал придет, кидая в меня бутылкой бухла. Какого-нибудь самого дешевого, потому что дела идут из рук вон плохо. Все бабки уходят на то, чтобы чинить пристанище на Вел, Вала и Вокса, хотя самого последнего в целях безопасности пока держат без рук и без ног — говорящей головой. Он уже достаточно учудил, разнеся почти треть Пентаграммы.       — Расчехляй жопу, mi amore. — Вал зол. Съемки не задаются. Вельветт не может помочь — рейтинги падают. И Вал срывается. У него самого огромный пентхаус на самом верху башни, но он разъебан просто в ноль. Поэтому Вал приходит унижаться в мое пристанище каждый раз, когда все идет через пизду.       — Ты слышишь? Сукин ты сын! — И бутылка летит с каждым его новым приходом все точнее и точнее. В последний раз мне приходится прятаться за небольшой кушеткой. Здесь все красное, неужели ты мог подумать, что мне это понравится?       Даже простыня красная — когда я задыхаюсь, падая в нее лицом. У Вала сильные руки, пусть он и выглядит как тощее ломкое создание. Сбрасывает свое пошлое пальто — слышу по шороху ткани, но только я пытаюсь в последний раз от него убежать. Хоть чуть дальше, прикрыться подушками.       У меня больше нет сил.       Едва поворачиваюсь — пощечина. Изнутри рот наверно уже похож на ебанный сыр с кучей ранок от зубов — каждый раз одно и то же. Я помню этот сценарий почти сорокалетней давности, и если там, на площадке, ты просто гений и художник, то здесь ты просто ебанный садист, который хватает меня за щеки, притягивая к себе и выпуская огромный красный столп дыма прямо в лицо.       Ты пахнешь клубникой, отвратительно. Пахнешь как смазка, которую тебе презентовали спонсоры. Уверен, что мои спонсоры. Ты пользуешься моим именем, и я не могу тебе помешать.       — Я. Сказал. Расчехляй. Жопу. — Мне и так все понятно, но за последние месяцы я только и чувствую, что я не твой инструмент. Я просто убыток, который ты теперь не знаешь как продвинуть. Не звезда.       Рад ли я?       Ты перестал носить «ангельскую пыль», перестал снимать эту боль. Теперь ты готов обвинить меня во всем, лишь бы не чувствовать этого позора, да?       — Зайчик, ты какой-то злой!       Актерские навыки нужны даже порнозвезде, и я улыбаюсь.       Улыбаюсь тебе, Вал, ожидая еще одной пощечины. Твои глаза ничего уже не выражают. Сложно быть в таком состоянии, да? Примерь мою шкуру.       Но Вал только гасит о мою щеку сигарету в мундштуке. На белой шерсти останется черное пятно с розовой точкой сгоревшей плоти. Я действительно горю. А тлеющие волоски ты погасишь еще одной пощечиной. Считаешь это достаточной прелюдией.       Все твое порно — излишества, завязанное только на владении. Из раза в раз — мной.       — Ты плохо меня слышишь? — Черные длинные пальцы Вала — в волосы, скребя острыми когтями до самого затылка. Тебе не нравится, что я не плачу. Не плачу, как десятки, сотни раз до этого — с того самого момента, как я ушел из Отеля. Ты почувствовал, как выбил из-под моих ног почву. Лишил меня дома. И оставил здесь, как преданного пса.       Как самую твою преданную дырку.       — Конечно слышу, darling! — срывается в запале актерской репризы голос. Нужно перестать замирать перед тобой как мышь перед котом. Когти скрежещут по моему скальпу в обратном направлении, оставляя тонкие глубокие царапины. Мое тело — всего лишь тело грешника. И ты знаешь, что даже если убьешь меня — я все равно буду твоим, восстану из этой придурошной смерти, чтобы служить тебе еще и еще раз.       Капли крови — горячие — текут по лбу. Чувствую этот вязкий жар, словно в ней — весь жар этого адского места.       Запрокинутая чуть назад голова — естественное положение для Вала, когда он наблюдает за мной на съемках. Мундштук выпадает из его рук на пушистый розовый ковер. Запах клубники становится сильнее, когда с него спадает маска равнодушия.       Руки тянутся к моей шее, и отползая я только упираюсь в изголовье кровати. Вал ползет за мной, идет за мной, бежит за мной, уверенно хватая за глотку.       — Игры с удушением, ой какая пошлость, Валентино, ты же можешь воспроизвести что-то высоко эстетичное! — мой голос уже хрипит, когда я пытаюсь вынырнуть из собственного осознания этого пиздеца, прижатый к стене за изголовьем кровати. Стена холодная, ощущается слишком интенсивно. Внутри бурлят остатки сознания. Ты никогда не умел играть в эти игры…       Сознание находит меня в тревожности. Вокруг — темнота. Я не боюсь темноты, но боюсь той боли, что она доставляет мне в неведении. Едва дернув плечами — шорох простыни, я полностью обездвижен. Ноги закованы в кандалы, руки — связаны и растянуты. Все шесть. Сука.       — Очнулся. — Шорох вокруг меня, словно не из одного источника. Я снова на съемках порно? Но бренчит цепочка на сосках Валентино, ударяется о что-то жесткое и это единственный звук, который дает мне повод бояться снова.       В порно я не боюсь, потому что в один момент оно закончится. Погаснут софиты, охладеет камера к моему присутствию в кадре, погашая свой сверкающий глаз.       Но Вал не кончится никогда.       Остро, резко. Это похоже на нож для колки льда — такой же холодный, такой же узкий и опасный. Интуиция разгоняет пульс, заставляет кровь бежать по венам все быстрее и быстрее. И зря.       — Ты такой красивый. Ты знаешь, что сочетание белого и красного — это классическое художественное сочетание?       Я под наркотой? Почему нет никакого чувства? Спустя секунду до меня доходит. Даже отрежь Вал мне ногу, она бы восстановилась рано или поздно. Но если он зажмет конечность, чтобы она не чувствовала… Умирать заживо.       Вот что тебе нужно?       Еще какое-то движение. По телу пробегает дрожь — неосознанная, словно неощущаемая. Стон металла.       — Котик, что ты делаешь? — раздается мой нервный хохоток.       Котик?       Хватаюсь за эту мысль как за спасение, когда очередное движение — словно по воздуху, а не по мне — проходит и гаснет. Тогда ощущение меняются. С холода — на жар.       Течет кровь. Моя кровь. Красная. Вот ты и радуешься, ублюдок.       — Вал, ну как я могу тебя ублажать в таком состоянии? — миролюбивое томное урчание сменяет неуверенность. Руки зажаты ли, завязаны. Я похож на паука, распятого собственной паутиной. В своем собственном номере.       — А ты отлично с этим справляешься. — После короткой паузы раздается голос Вала. Он все же паршивый интеллигент, похлеще Аластора, косит под творца. Блядство. Короткий убористый стук по стеклянному столику.       — Закидываешься и без меня? Какой ты нехороший, Валентино!       Он затягивается — звук такой, что ни с чем не спутать. Чертов мотылек. По ноге стекает кровь, пропитывая под ней всю ту же красную простыню. Это единственное, что может быть. Но боли нет. Перетянул веревками ногу выше колена? Случайно или намеренно?       — Без тебя обойдусь, ебанный наркоман! — выкрик Вала удивляет. Так действует не «ангельская пыль», это просто «крокодиловый крэк». Дешево и пошло. Даже для тебя, художник. — Ты загубил мне ебанную карьеру и предал мои мечты! Ты не достоин того, чтобы существовать, ебанная блядь!       И короткий рывок — поток воздуха. Он уже шепчет мне на ухо, сминая ногой кровать прямо возле моей руки. Вал раздет. Совсем наг? У него кожа, покрытая легким словно бы пушком.       — Ты просто продажная тварь. Ебанное ничтожество даже по меркам Ада!       Я бы хотел пошутить, но шорох простыни вокруг и прелый запах клубники.       — Соси, это же ты так отлично умеешь! — он пытается запихнуть свой вялый член мне в рот, но это настолько погано, что к горлу подступает тошнота даже в отсутствие рвотного рефлекса. Последствия «крококрэка» — повышенное либидо при пониженном стояке. Сучий импотент. Он готов ебать меня этим, даже если придется нанизать это на палочку и запихивать во все мои дырки.        — Давай, Энджел, не брезгуй, puta! — Тихое ворчание похоже на заботу, но он просто прикрывает руками нос, заставляя задыхаться или все же… или все же открыть рот. Ненавижу запах клубники. Это запах порностудии. И я был бы не против, если бы вместо Вала меня пыталась выебать огромная адская гончая.       Это было бы проще.       У Вала узкие бедра, холодные, скользят по мне, и я чувствую, когда он пытается засунуть член в глотку мне все глубже и глубже. Дыши, Энджел, дыши…       — Давай, шлюха, где твои стоны?! Ты забыл, что ты должен делать?       Остается только тихо, где-то изнутри издавать какие-то звуки, заставляющие вибрировать легкие. Где-то под ними, мысленно отсчитывая в голове «52, 53…» — сколько он делает фрикций, шевеля на мне своей задницей.       На счете «102, 103…» прилетает пощечина. Внезапно настолько, что я мог вполне откусить Валовский приборчик, однако не смею, иначе этот пиздец никогда не кончится. Он воет от раздражения, как это иногда бывает на площадке. Срывает с меня маску, прихватывая с куском челки.       — Ты же мой лучший актер, почему ты такая ебань, блять, amore! —       Даже выныривая из темноты под яркий свет верхней люстры в своей комнате, я могу различить его глаза. Разгоряченные щеки. Налившиеся цветом красной помады соски, цепь между которыми он натягивает в легком удовольствии. Смотрит на меня, сверху вниз, но член все же никак не вынимает. У меня по щекам бегут слюни от его фрикций, пытающих разбудить в нем похоть, но наркота делает еще хуже.       — Соси, солнце, соси прилежно, иначе я тебя оставлю нахуй здесь навечно, моя принцесса!       Этот голос — словно в Валентино живут два ебанутых персонажа, которые никак не могут договориться. Но в тонких руках этой бабочки — нож для колки льда. Холодное лезвие касается щеки, под которой пузырится его собственный хуй, но, кажется, он совсем забывает про это. Лучше бы ты долбился «ангельской пылью».       — Мой маленький мальчик, почему у тебя так плохо сегодня работает твой ротик, а?       От него требуется только движение кистью, чтобы я взвыл от боли. И он только еще глубже погружает член мне в рот. Что-то меняется.       Зажмуриваюсь. В запахе клубники, запахе собственной слюны, пахнущей его клубничным членом, в запахе собственной крови, пахнущей металлом. Во вкусе собственной крови.       Он просто разрезал мне рот?       Каждое движение отдается острой болью. Он смотрит на то, как текут мои слезы. Я не хотел доставлять ему такое удовольствие, но он только проводит пальцем по открытой ране, все так же завороженно двигая бедрами. Я чувствую, как мякоти моего тщедушного мяса касается его холодная кожа. Он нажимает снаружи, вминая кожу и шерсть в мое разорванное ебало.       — Красное на белом, выглядишь изумительно! — по-деловому и абсолютно сухо говорит он. Это пугает. Тем же пальцем ведет почти до уха — пока есть на нем хоть капля моей крови.       А потом он засовывает палец туда, где должен быть уголок моего рта. Должен быть. Но только проваливается к его собственному хую и я чувствую его даже зубами и деснами.       Натяжение и мне слышен только мой собственный вой, рвущийся откуда-то внутри из глотки. Он еще пуще оседает на моей груди, с явным замутненным наркотой взглядом изучая мое испуганное лицо.       — Теперь ты будешь лучше сосать, мой маленький? — воркует он, продолжая ебать меня в рот. Натягивает мою щеку еще сильнее, и из глаз просто водопадом скользят слезы. Он ее рвет, но я не могу слышать этого звука. Я пытаюсь пошевелить руками, ногами, но он только глухо хихикает на мои попытки. Каждый мой всхлип, стон, попытка заорать — все еще заставляет его еще сильнее натягивать цепочку на груди. Он стонет сам, когда под моей головой уже наливается огромная лужа, и я едва-едва чувствую ее остывающее тепло.       — Да, Энджел, ты самый лучший!       Он кончает мне в рот и к смеси всего того, что скопилось под моей щекой, добавляется отвратительный запах спермы, вытекающей из разрезанной щеки. Горький, острый вкус. С неотторжимым ароматом синтетической клубники.       Он слезает с меня за тем, чтобы закинуться еще, а у меня в голове только одна мысль, бьющаяся мотыльком в окно.       «Спаси меня.»