Котик

      — Что нам делать с мертвой шлюхой, что нам делать с мертвой шлюхой…       Старая песенка, раздается из телефона Вельветт. Это очевидно она. Одна. В огромном круглом кресле. Гротескная, словно вырубленная из дерева.       — Что нам делать с мертвой шлюхой… — Напевает она медленно, отстает почти на такт, но не поднимает головы от социальных сетей, мелькающих вереницей сообщений и постов на прозрачном экране.       Руки заняты. Чем-то. В ладонях что-то насильно сжато. Но не двигаются от плеча самого. Мышцы затекли. Это ощущается неприятно, но даже привычно. Натяжение влечет за собой боль. Боль влечет за собой тихое вспоротое дыхание. Валентино любит БДСМ, но он помнит, что любой шрам на его любимой звезде — ебанные убытки.       Вельветт едва переводит взгляд и опускает его обратно на экран. Всплывают уведомления. В рое танцующих букв и звуков она чувствует себя лучше, чем Чарли в своем Отеле. Властительница сетей.       Во рту что-то мешается. Точно не любимый красный кляп Вала.       — Что нам делать с мертвой шлюхой… — продолжается песенка, но уже в голове Энджела, как эхо или отголосок чего-то более значимого.       «Что нам делать с мертвой шлюхой — снова ее трахнуть». Окончание песенки приходит в голову чуть погодя. Вел вырубила его? Или… Где они. Какая-то очень странная комната. Огромное панорамное окно — один из сохранившихся пентхаусов? Точно не Вельветт. Не Вокса. Новый пентхаус Вала?       Слишком бело для Валентино.       — Эй, Вал. — Ленивый голос тянется с кресла, реагируя на шорох перед собой. Вельветт бросает взгляд на него сверху вниз и разница в их положении очевидна. Он смотрит с высоты ее коленей, не выше. Но она сама по себе не высокая. Значит Энджел Даст стоит перед ней на коленях. С затянутыми тремя парами рук назад. Если руки в чем-то, то это могут быть только перчатки, которые похожи на те, которые напяливали раньше на детей, чтобы те не расцарапывались. Или… На боксерские?       Тело почти не ощущается, как если бы разум существовал отдельно.       — Да, милая моя? — Курлыкающий голос Вала совсем не вяжется с его внешностью. Тонкая поблескивающая цепочка на голубоватой коже не сохранит две половинки сердца, особенно когда твой самый любимый питомец решил бежать. Так долго сидел без привязи. И решил бежать.       — Хорошую шлюху нужно посадить на цепь… — Все столь же воркующий голос и Вал опускается перед Энджелом на колени. Какой великолепный жест, но только вывернутые руки говорят о большем. О том, что Вал может ему прямо здесь сейчас отсосать в порыве нежных чувств, но не отпустит от себя ни на йоту.       — Тц… — Вельветт закатывает глаза и, поворачивая кресло, продолжает чатиться, но ни Энджелу, ни Валентино то удовольствие лицезреть уже не по карману. У них более простые удовольствия.       Разматывается тонкая белая тряпка. Энджел знать бы не хотел откуда она взялась, но с первым вдохом становится понятно, что тряпка была несколько… в употреблении. Пахнет кислым, на вкус — соль с горечью. Чьи-то трусы? Женские? Вельветт? Вал, обнаженный по пояс, садится прямо перед ним и едва соразмеряя риск, прикасается к его щеке своими губами. Тонкими, но мягкими.       Только это не приносит его пленнику тепла и радости.       — Mi amore, я хочу, чтобы ты еще немного поработал. Мы с моей прекрасной подружкой Вельветт придумали охуенный способ снова поднять твои рейтинги… Так что я надеюсь, что ты не будешь против переработки? Я оплачу…       Чертов мотылек. Какие сладкие нежные слова. Деньги, рейтинги — все это ласкает слух Энджела до сих пор и будет ласкать потом, позже. Его грех — гордыня, а не похоть. Только даже давно уже проебанная и продолбанная наркотой чуйка Энджела твердит ему о необходимости бежать. Валить. Забыть этого Вала как страшный сон. Валентино, чуть опуская красные очки, вглядывается в лицо Даста, но не найдя ни капли сопротивления, только просит о чем-то Вельветт, чуть отвернувшись.       — Все будет прекрасно. — Заявляет Вал, когда его подружка поднимается из кресла и обходит их. Включается прожектор. Яркий. Белый. Энджел охает, но осознает, что изо рта не доносится ни звука. Только дыхание. Словно бы перерезаны связки. Валентино, наблюдая за попытками Вельветт настроить свет и за самой лампой яркого прожектора, едва отводит от нее взгляд, чтобы увидеть немую панику на втором участнике его затеи. На том, кому достанется главная роль.       — Ну-ну, Sirenita, сегодня ты продала мне свой голосочек в обмен на ножки.       По спине Энджела стекает пот, пробиваясь сквозь шкурку. Он начинает пытаться встать, но гремят цепи, откровенно притягивая его к полу. Руки затянуты до вывернутых суставов так, что любое движение приносит боль. В жопу это все, в жопу этот аттракцион.       В жопу Валентино. Если нет голоса, значит… На столике у дивана, стоящего поодаль, Энджел только в панике улавливает краем глаза пустую ампулу и укол.       Значит, что никто не услышит. Даже если Энджел будет кричать самым сладким из арсенала своих голосков.       — Так ок? — спрашивает низким голосом Вельветт, недовольно подкручивающая стойку прожектора. Валентино удовлетворенно кивает. Он смотрит на Энджела и, чуть погодя, встает с колен. Вельветт убирает с заднего фона кресло, откатывая его к кожаному дивану. Энджел переводит взгляд вниз. Какой-то довольно пошловатенький ковер. Но пока он смотрит вниз, пытаясь выдавить из себя в панике хоть звук, как раздается скрип.       — Я говорила, что надо смазать.       Вельветт берет с дивана маленькую старую камеру. Проверяет наличие в ней кассеты. Крутит устройство в стороны и устанавливает на высокий штатив. Открывает крышечку и медленно, протяжно произносит:       — Боже, это будет просто охуенно… Но нужно кратко и емко.       — Ты уверена, что это не навредит моей репутации?       — Повесим это на Вокса, хочешь? Зато он снова начнет продаваться.       — Можешь слить анонимно. Будет фурор! — в голове Вала звучит такое предвкушение, что в последний раз Энджел слышал такой лет семь назад. Когда она запускали новое шоу и праздновали это с Воксом и Вельветт. А сейчас…       Суставы взвывают от напряжения и Энджел, кажется, слышит стук собственных костей, перетирающихся друг о друга. Но изо рта не рвется ни единой ноты, ни единой трели. Если бы Вал хочет, чтобы он не издавал ни звука, то… Скрип цепей и Энджел, согбенный от вывернутых рук, только и может достать самыми кончиками пальцев ворса ковра. Он абсолютно наг, но это только затравка для Вала, все так же пожирающего его взглядом, как и десятки лет назад.       Стоит за прожектором и смотрит, на то, как попытка поймать баланс почти не оборачивается для Энджела сложностью. Еще скрип — и рот в очередной раз размыкается, заставляя Вала улыбаться. Беспричинно? Увы? К счастью.       Энджел кричит, но из легких только рвется поток воздуха, из глотки — сип сорванных связок. Сорванных в отсутствие звука, пусть они и кажутся сомкнутыми.       Он кричит внутри своей головы. Кричит в огромное пространство, где он ничего не может услышать.       — Поломаешь его? — робкий голос Вельветт у прожектора. Они наложат веселую музыку на видео, поэтому ей не страшно. Вид того, как должен быть звук, но его нет, ей не нравится. Как с наложенным фильтром, только в реальности.       — Поломаю… — Кротко и даже мягко отвечает Валентино, не отрывая взгляда от Энджела, в панике и истерике пытающегося на вытянутых ногах соблюсти хоть каплю основы. Хоть немного… И Энджел находит взглядом его глаза. Он смотрит в свет камеры, но едва понимает это, потому что перед глазами — пустая пелена слез. Слезы катятся не столько от боли. Энджел привык к БДСМ. Но слезы катятся от обиды.       Нельзя доверять Валу. Он никогда не доверял, но не думал, что тот будет столь равнодушен. Это очередное представление? Очередная попытка? Очередные веселья?       Заломанные руки начинают ныть, подергивая суставы еще большим раздражением. Энджел дрыгается, понимая, что экзекуция только начинается, когда он слышит хруст еще одного звена цепи. Хватит сантиметра, чтобы выломать с крошевом кости суставы.       Но Энджел уже просто не может реагировать.       Боль раздается по всему телу, от затылка до едва доставших пальцев ног. Доставших ценой трех или четырех суставов, резко хрустнувших и… переставших ощущаться. Как и все остальное, что происходит. Голова падает и со скрежетом зубов по инерции ударяется о ключицы. Нижняя челюсть отлетает, но это красиво, покуда у Энджела закрыты глаза. Он похож на нежного ангела. Смиренного и юного.       — Кричи, детка, кричи! — Глаза Вала сияют. Вельветт смотрит в маленький экранчик камеры и только задумчиво оценивает результат происходящего.       — Он без сознания. — резюмирует Вельветт.       — Похуй. — Упрямствует Валентино. Но время идет, и он только закусывает губу, ожидая, когда его звезда придет в себя.       — Эй, эта штука не бесконечная. — Вал смотрит на Вельветт, смотрящую в камеру.       — Дай ему время на реабилитацию! — Взрывается моментально художник, но все же психует в ту же минуту и хватается за вторую часть своего реквизита.       Как и было ранее оговорено, Вельветт уводит камеру в сторону, пока Валентино приводит Энджела в сознание резким запахом нашатыря. Оператор, едва перещелкивая в телефоне уведомления, только коротко делает фотографию видеоискателя-экранчика на камере, пустого и бессодержательного, едва показывающего силуэт одного из зданий напротив башни и добавляет комментарий к фото: «Снимаем что-то охуенное!».       Мир забудет, что она имела ввиду. А вот волна комментариев к фотографии говорит о мгновении. Ее миге славы.       — Так, продолжаем! — Валентино хлопает в ладоши и Вел, возвращаясь к камере, только поворачивает видеоискатель на искаженное лицо Энджела Даста.       Отсутствия Энджела Даста.       — Эй, любимый! Какого хуя ты вытворяешь? Словно я тебя не разбудил!       Голос Валентино раздается словно через подушку, но, к невероятному сожалению, Энджела, он все слышит. И чувствует. Пощечину. И чувствует. Кроме поломанных суставов. Они не ощущаются, словно осталось только две руки, а не шесть.       — О! Почему ты плачешь?! — Валентино кричит подобострастно. Энджел ощущает себя тряпкой. Тряпичной куклой. Вельветт впервые сомневается в успехе видео.       — Валентино! — окрикивает она его, и голос разносится по комнате, отталкиваясь от огромного стекла. — В этом нет жизни! Это хуйня, ты что, нюх потерял?!       В ответ на ее ворчание Валентино только обходит ее сзади и добирается до столика.       «В этом действительно нет жизни» — промелькивает в голове Энджела, протасканное через плотные слои боли, похожие на внутренности вибрирующих от трепета кишок.       «В этом нет жизни» — проскальзывает перед глазами Вал, тускнеющим красным мотыльком летящий на яркий свет. Белый Энджел, подсвеченный белым — райское животное. Его никогда не касалась рука Ада?       «Нет жизни?» — спрашивает себя Энджел, закрывая глаза, когда в нос бьет сильный запах спирта. Вал только разве что не хохочет, в предвкушении прикусывая его сухие губы своими — влажными, словно наполненными чем-то, что Энджелу совсем недоступно. Источник в пустыне.       Хочется крикнуть, но Вал только смотрит на открытый рот. Открытый в страхе. Открытый в боли. И из него ничего не выходит.       — Эй, время! — командует Вельветт, но ее словно не слышат.       Пальцы вгрызаются в кожу под тонкой мягкой шерсткой.       Красивое тело Энджела — только экспонат.              Открытый рот — только манифест.       Спирт в руках Валентино — это перформанс.       — Ты готова? — Спрашивает Вал прямо в рот Энджелу. Он согнулся лишь бы смотреть на опущенные ресницы любимого питомца в полузабытьи. Энджел поднимает на него глаза, но все, что только и может узреть — горящий интерес. Как на съемках порно. Чертов творец.       — Как договаривались. — Емкий ответ. Вельветт не нравится идея Валентино, но она погружается в управление камерой. — Выйди из кадра. Только кисть и пальцы. Когда спирт ударяет в голову, Энджел словно просыпается от затяжного сна. Крик окончательно срывает связки, но звука не производит. Не берет ни одной ноты. Легкие сжимаются в каком-то затяжном кашле, но Валу совсем не мешает это творить.       Творить на самом Энджеле, старательно обмакивая широкую малярную кисть в небольшую смердящую баночку. Выводить на нем узоры — старательно, но быстро. То, чем он рисует не оставляет следов.       Следы отставит только зажигалка. Мелькнувшая в глазах искра и два горящих глаза под очками.       Дальше остается только тишина.       Звенящая, звонкая, звучащая громче, чем его собственные попытки кричать от боли, когда запах паленой шерсти наполняет комнату. Отшатнувшийся Вал только с завороженным видом смотрит на то, как его творение принимает реальную форму.             Такую, какую он задумывал.       За запахом шерсти приходит боль.       Реальная. Настоящая.       С самых колен до шеи ползут быстрые синие змеи, пожирающие и белую шерсть, и белый пушок. Пожирающие кожу под ними. Оставляющие красные рубцы. Кусающие везде и всюду. Сразу. Проникающие под кожу, вгрызающиеся в самую суть Энджела Даста.       Искры боли, искры ярости — и Энджел рыпается, жертвуя вывихнутыми суставами, окончательно выдергивая кости из пазов. Ему они больше не нужны.       Ему нужно дышать. Дышать!       Смрад собственного горящего тела втыкается гвоздями в ноздри, вызывая приступ удушья, приступ тошноты.       Энджел Даст уже не дышит. Нет слез — выгорели на быстром синем огне. Как выгорают буквы на животе:       casa Val       Когда трепет огня достигает его шеи, из горла все же продирается писк. Вызывающий у Вельветт нервный хохот. Вал только смотрит на свое произведение искусства и только сталкиваясь с вымученным взглядом горящего ангела, Вал ухмыляется. Там нет мольбы, просьбы. Там есть только безумие и боль. Все, как он хотел.       И в голове подожженого ангела только две мысли теплятся:       «Энтони. Меня зовут Энтони».       «Он будет скучать?»       Хаск есть в том мире, где есть смысл.       Энджел Даст существует только в том, где единственный смысл — предавать и быть преданным.       — Блять! — раздается звонкий крик Валентино, когда прожектор гаснет. Как и гаснет спирт на шерсти его любимой порнозвезды.       — Не психуй. Мы засняли! — Визжит Вельветт, пытаясь в темноте, едва подсвечиваемой яркими вывесками Пентаграмм-сити, выключить камеру и найти Валентино.       Энджела Даста, с запекшейся кровью и дымящейся шерстью, спустя часы только едва успеет спустить с цепей Ниффти, отправленная Аластором на его поиски, но не успеет скрыть от глаз его сутенера, обрекая на новый оборот боли.