Останешься ненадолго? (Won’t You Stay Awhile?)

      Пейзажи в Швейцарии потрясают. Где-то вдалеке раскинулось огромное озеро, а лесные массивы тянутся вверх, к величественным заснеженным горам. Но всё это совершенно недосягаемо, лишь картинка за окном общей комнаты отдыха. Иногда ей разрешают выйти на улицу, но даже там путь преграждает высокий забор, оставляя в распоряжении лишь ровный газон.       Когда она вернулась из леса, большинство людей думало, что она и близко не захочет подходить к деревьям. Им не понять, что этот лес казался добрее, она не чувствовала в нем голода.       — Шарлотта, медсестра сообщила мне, что вы хотите сделать телефонный звонок, — Она отрывает взгляд от окна и переводит его на своего лечащего психиатра, доктора Янссенса, пожилого голландца. Здесь не стоит попадаться на глаза, когда ты чем-то отвлечена. — Кому вы хотите позвонить?       Ей нужно быть осторожной. Недавно ей скорректировали дозировку, и она снова начала слышать «внешний мир». Он предупреждал: остальные всё еще в опасности. В одном из видений она видела, как сес ищет Нат — месть за то, что они ушли, не принеся жертву. Она не могла перестать думать о её безжизненных глазах.       — Я просто хочу проверить, как мои друзья, — её голос всё еще звучит хрипло от долгого молчания.       Он пристально смотрит на неё.       — Те, что были в самолете? — Это не вопрос. — Вы думаете, они хотят о вас слышать?       Нет. Она так не думала.       — Я просто хочу убедиться, что с ними всё в порядке.       — Я наведу справки, — его голос звучит решительно, но ей нужно услышать голос Нат.       — Пожалуйста, это не займет много времени.       — Никто из них вам не звонил, — Это просто констатация факта, но от неё внутри всё сжимается, оживляя в памяти их взгляды в тот последний раз. — Вы долгое время не принимали лекарства.       Она не отвечает. Она всегда следит за тем, чтобы не выдать ни крупицы правды о том, что случилось «там».       — Нередко люди, прекратившие прием препаратов, неверно интерпретируют свои социальные связи или заставляют окружающих играть роли в своих галлюцинациях. Я думаю, нам было бы гораздо полезнее проанализировать, какими вам казались ваши отношения, пока вы блуждали в лесу.       Она внезапно думает о Ван, верившей в неё и в лес. О ритуалах, которые сама же и начала. Об обвинениях на их лицах, когда они услышали её диагноз. Она слышит эхо слов: «Это ты всё начала». Но кто это сказал? Мисти, Шона, Нат? Или они все? Это она их подтолкнула?       — Я не хотела, — она не уверена, говорит ли она это доктору или им.       Доктор Янссенс утешительно ей улыбается, но для Лотти это выглядит как жалость.       — Иногда люди могут зацикливаться на ком-то конкретном. Был ли кто-то такой? Это ему вы хотите позвонить?       Она думает о Нат. О той Нат в хижине, которая в ярости отказалась от чая с кровью и бросила ей вызов. О той Нат после пожара, которая участвовала в ритуалах, слушала её и даже после всей той жестокости всё еще могла проявить свою мягкую сторону.       — Если вы поделитесь тем, что, по вашему мнению, там произошло, мы сможем отделить факты от иллюзий. Это поможет вашему выздоровлению.       Она поднимает на него взгляд и резко вдыхает, видя фигуру в капюшоне с оленьими рогами, стоящую прямо за его спиной.       — Сейчас у вас галлюцинация, не так ли? — отмечает он, внимательно наблюдая за ней. — Думаю, нам придется снова скорректировать медикаменты.       Она ничего не отвечает. Больше она никогда не просила позвонить.

***

      Нат почти уверена, что Лотти её избегает. Что ж, вполне справедливо, учитывая, что Нат обещала прикрыть её лавочку, а большинство их разговоров заканчивались тем, что Нат сыпала обвинениями и хлопала дверью. И всё же это портило Нат настроение.       Масла в огонь подливало и то, что Лиза затащила её в настоящий «барабанный круг» вместо очередного тренинга Лотти. Прямо сейчас какой-то мужик рыдал из-за своего прогоревшего стартапа — кажется, он пытался продавать что-то связанное с кошачьим молоком? Его было трудно понять сквозь рыдания и грохот барабанов, да и Нат было, честно говоря, глубоко плевать.       К тому же на ней были фиолетовый кардиган и фиолетовые штаны, которые, к её крайнему раздражению, оказались чертовски удобными. Господи, как же ей хотелось снова упороться.       Когда сессия, к счастью, закончилась, она подождала, пока все уйдут на достаточное расстояние, чтобы никто не попытался заговорить с ней. Местные казались слишком уж заинтересованными в её персоне. Выжидая, она не учла один изъян в своем плане.       — Как обустроилась? — спросил Тодд, улыбаясь ей и убирая барабаны.       Снаружи у двери всё еще толпились люди. «Один назойливый тип лучше, чем целая толпа», — решила она. Особенно толпа со стартапами про кошачье молоко.       — Нормально. На еду жаловаться не приходится.       Он взглянул на дверь, где всё еще кучковались остальные.       — Ты уж их прости, если они кажутся слишком навязчивыми. Мы гордимся тем, что мы гостеприимное сообщество. Иногда люди перегибают палку, но тебе достаточно просто сказать им «отвали».       — Да уж, конечно.       — И у тебя есть общее прошлое с Шарлоттой. Это вызывает любопытство.       Она посмотрела на него.       — И как долго ты здесь?       — О, пару лет. Пришел вскоре после того, как Шарлотта всё это начала. Тогда это была просто маленькая пасека. Удивительно, как всё выросло, учитывая, что нас даже в интернете нет.       — Значит, хорошо знаешь Лотти?       Она заметила, как его улыбка слегка померкла.       — Так же хорошо, как и все остальные, за исключением тебя, конечно. И прежде чем ты спросишь — да, я знаю о её проблемах со здоровьем. Шарлотта об этом не молчит. Еще знаю, что она была одной из выживших «Шершней». Но на этом всё.       Нат напряглась.       — И что она тебе об этом рассказывала?       — Почти ничего. Я знаю только потому, что кто-то спросил её на сессии, кажется, он узнал её по какому-то документальному фильму. Насколько я знаю, она никогда ни с кем здесь не делилась подробностями.       Нат расслабилась. «Ну еще бы, Лотти — последний человек, который захочет вспоминать свой прошлый культ перед нынешним», — подумала она.       — Я просто не вдупляю, почему вы все решили вступить в культ, которым рулит официально признанная сумасшедшая, — наконец выдала она.       — Это не культ. — Тодд нахмурился, выглядя оскорбленным. Он сел напротив неё. Нат посмотрела на дверь, толпа наконец разошлась. Она могла бы встать и уйти, но любопытство пересилило. — Я думаю, у нас больше общего, чем ты считаешь.       Теперь оскорбленной почувствовала себя Нат. Но прежде чем она успела возразить, он продолжил:       — Когда я сюда попал, я был торчком. Ну, пытался завязать, но ты же знаешь, как это бывает.       — С чего ты взял, что я зависима? — бросила она вызов. Он промолчал, лишь понимающе на неё посмотрел. — Ладно, да. Ты прав.       — Я думал, что это место — пустая трата времени, но я и так бесцельно растрачивал свою жизнь. Так что я просто подбросил монетку, так и решил остаться. И оказалось, что это работает. Помощь другим дала мне цель, которой мне так не хватало. Если честно, мне было плевать на мотивы тех, кто этим местом заправляет, когда я пришел. Но Шарлотта никогда не давала мне повода в ней сомневаться.       — Смысл рехаба в том, чтобы уйти, когда закончишь, а не оставаться в изоляции. У тебя что, нет друзей или семьи, которые тебя ждут? — Нат понимала, что её аргумент слабоват, и по лицу Тодда видела, что он тоже это понимает. Половина её проблем после рехабов всегда заключалась в том, что ей не к кому и не к чему было возвращаться. Но она не могла не спорить.       — Друзей нет. А что до семьи… когда мне было семнадцать, родители нашли косяк, который я спрятал в комнате. И вместо того чтобы поговорить со мной, они отправили меня в лагерь «жесткого перевоспитания» в пустыне на полгода. Им заправлял мужик, которого с позором выперли из армии. Я не разговаривал с ними с восемнадцати лет.       Ей было нечего на это ответить.       Тодд встал с улыбкой.       — Нам стоит поторопиться, а то обед закончится.

***

      На следующий день Нат всё-таки пришла на один из тренингов Лотти. Всё закончилось тем, что Лотти дала Лизе палку, чтобы та ударила Нат в ответ — «для равновесия». К счастью, Лиза выбрала прощение. Но всё же от всей этой ситуации у Нат остался неприятный осадок.       Это привело к тому, что она вломилась в офис Лотти в поисках компромата, а потом объявила всем, что у Лотти есть данные их банковских счетов. О чем они, конечно, и так знали, потому что сами их и дали.       Но ночью, когда она пыталась уснуть, к ней пришло истинное понимание того, почему утренний тренинг так её зацепил.       Всё же очевидно. Весь этот бред про «принятие своего гнева», который несла Лотти, уходит корнями в тот случай, когда она позволила Шоне чуть не забить себя до смерти. Это безответственно. И опасно, потому что она тогда едва не погибла. Это был первый пример, который она смогла напрямую связать с лесом.       Хуже того, вопреки нынешним заявлениям Лотти, тогда это не привело ни к чему хорошему. Это привело прямиком к Хави в проруби. Тогда она могла думать только о словах Лотти про то, что лес доволен — от этой мысли кровь закипала в жилах. И о всей той бойне, что последовала за этим.       Только теперь, лежа в постели абсолютно трезвой, она осознает: в её воспоминаниях это говорила не Лотти. Это была Мисти. И не Лотти сказала им, что нужно кого-то убить, чтобы поесть, — это снова была Мисти. И не Лотти предложила систему карт — это были Ван и Тай. И Нат сама согласилась на эти правила.       Вспышками проносились воспоминания о том, как она в ярости кричала Мисти больше никогда не говорить от её имени. Та вечно лезла не в свое дело, настаивая, что делает лишь «то, что должно», не спрашивая Нат.       И наконец, уже проваливаясь в сон, она вспомнила, как у неё была занесена инфекция в рану (что это было? Царапина? Зверь? Девчонка, которая защищалась? Эту деталь память стерла), и Лотти заходила к ней каждый день. Она помнила, как та меняла повязки и рассказывала новости об остальных. Помнила чувство стыда от этого безмолвного внимания, ведь сама Нат ни разу не навестила Лотти, когда та была ранена; напротив, она говорила всем, что та должна сдохнуть.       Если подумать, она не винила её за создание ритуала жертвоприношения тогда. Засыпая, она задалась вопросом: когда именно она начала винить её за это?

***

      На следующий день Нат решила поехать с Лизой на фермерский рынок. После вчерашних событий и ночных воспоминаний ей нужно было проветриться.       По крайней мере, таков был план. Но Лиза свернула с маршрута, и теперь они были припаркованы у дома её матери. Младшая мертвой хваткой вцепилась в руль.       Нат пыталась спорить о том, позволено ли людям покидать общину и что фраза «вам разрешено уходить» сама по себе — тревожный звоночек. Но Лиза, казалось, её совсем не слушала, и, честно говоря, Нат чувствовала, что просто делает всё по инерции.       Нат наблюдала, как Лиза делает глубокие вдохи, бормоча под нос какую-то мантру. Закончив, девушка не сделала ни попытки выйти из машины.       — Я тебя не сдам, если ты из-за этого паришься.       — Дело не в этом. Просто я давно здесь не была, — Лиза посмотрела на дом. — У тебя были хорошие отношения с матерью?       Нат тяжело вздохнула.       — Нет.       Когда их спасли, мать даже не потрудилась приехать за ней. Нат сидела рядом с Ван, и обе они с каменными лицами наблюдали, как остальные (кроме Лотти, которую сразу же увезли) в слезах обнимаются с родителями. Когда она вернулась в трейлер, она вообще не была уверена, что мать заметила её отсутствие.       — Ты жалеешь об этом?       Через пять лет после спасения её мать захлебнулась собственной рвотой после очередной пьянки. Нат к тому времени уже уехала, так что тело нашли только через две недели. Она в одиночку занималась похоронами. Единственным человеком, который пришел, была Ван.       — Она не была заинтересована в нормальных отношениях с кем бы то ни было.       — Шарлотта говорит, что иногда лучшее, что мы можем сделать для восстановления — это полностью отрезать токсичных людей, — произнесла Лиза.       Первым порывом Нат было съязвить о том, как культы изолируют людей от семей, но она сдержалась. Она вспомнила полные ненависти слова матери. Бесконечную ярость отца. Она видела, как Лизу буквально тошнит от страха перед разговором с матерью. И не могла с этим не согласиться.       — О хреновых родителях она знает не понаслышке, — сказала она вместо этого.       — Да? — Лиза взглянула на неё с любопытством, но не стала расспрашивать.       — Я как-то раз её папаше в морду дала, — ухмыльнулась Нат.       У Лизы буквально отвисла челюсть.       — И что она сказала?       — Думаю, она об этом так и не узнала, — ухмылка погасла. Это было уже после того, как он отправил Лотти в Швейцарию.       Входная дверь открылась. Лиза ахнула и попыталась вжаться в сиденье. Нат наблюдала, как женщина вышла, забрала почту и скрылась в доме. Лиза выпрямилась.       — Я не готова. Прости, что притащила тебя сюда зря.       — Забей.       — Мы еще успеем на рынок, — сказала Лиза, заводя мотор.

***

      Шарлотта глубоко и размеренно дышала, глядя на озеро. День клонился к закату, община потихоньку расходилась по хижинам.       Она пыталась сосредоточиться на упражнениях, но мысли постоянно возвращались к Нат. Вид того, как та уезжает на рынок, пробудил старое воспоминание: как Нат уходила на охоту, а Шарлотта стояла с чашкой отвергнутого кровавого чая, зная, что будет терзаться и умолять лес защитить её, пока та не вернется.       Ей до сих пор хотелось окружить эту женщину защитой.       Она понимала, что это лишь вопрос времени, когда Нат станет скучно и она решит двигаться дальше. Лотти старалась давать ей пространство, но это осознание висело над ней дамокловым мечом, и она не могла не желать, эгоистично, провести как можно больше этого скудного времени в её присутствии. Но вместо этого она продолжала наблюдать издалека, чувствуя себя подростком. По крайней мере, в этот раз она была на таблетках.       Она снова попыталась сосредоточиться на звуках и ощущениях. Почувствовала присутствие рядом.       — Эй, — услышала она хрипловатый голос Нат. Та звучала тише обычного.       — Здравствуй, Натали. Как прошел рынок?       Нат просто пожала плечами, глядя на пейзаж.       — Я избегала таких мест. Ну, знаешь… всей этой дикой при… всей этой природы. Разве ты не хотела её избегать?       — Клиника, в которую меня отправили, была в швейцарской глуши. Думаю, это помогло понять: природа просто есть. В ней никто не прячется, — она снова перевела взгляд на озеро. — Когда я вернулась, я пыталась жить в Манхэттене, но там было слишком шумно и тесно. Наверное, я слишком привыкла к тишине.       Она почувствовала на себе взгляд Нат.       — Здесь не так, как я думала. Это не заставляет меня вспоминать о… Ну, ты поняла. Здесь красиво.       Лотти слегка улыбнулась.       — Да.       — Как далеко в лес тянется твоя земля?       — Неглубоко. Достаточно, чтобы почувствовать себя в одиночестве, но недостаточно, чтобы кто-то заблудился.       Нат кивнула и глубоко вздохнула.              — Мы могли бы прогуляться. Покажешь мне.       У Шарлотты перехватило дыхание. Она вспомнила их прогулки в лесу, когда они уходили подальше, чтобы поговорить без лишних ушей.       — Я просто думаю, нам пора поговорить. Где-нибудь тет-а-тет. И нет, я не хочу идти в одну из твоих «хижин откровений». И не смей превращать это в один из своих тренингов, — продолжила Нат.       — Хорошо, — согласилась Лотти. — Мне нужно закончить пару дел, встретимся у хижины.       Нат кивнула и ушла, не проронив больше ни слова.

***

      1998 год.       Нат сидит на полу, глядя на клочок бумаги с номером телефона. Она не знает, сколько времени прошло с тех пор, как экономка сжалилась над ней, когда Нат по пьяни требовала информацию. Время всегда теряло смысл, когда она уходила в запой.       Но вчера она впервые набрала этот номер. Когда её спросили, с кем она хочет поговорить, она замерла и повесила трубку. Она сама не знала, зачем звонит. Что она хотела сказать? Неужели она правда хотела знать, заговорила ли Лотти? А вдруг та снова начнет нести чушь про то, чего хочет лес?       Она простонала и потерла голову. Наркота, которую она сегодня нюхнула, явно была разбодяжена чем-то сомнительным, потому что её мутило, а голова казалась свинцовой.       Она схватила зажигалку и подожгла бумажку, выругавшись, когда пламя лизнуло пальцы.       Завтра у неё случится истерика из-за потери номера. Мэттьюсы продадут свой особняк и уедут, она не знала куда, а название клиники она так и не запомнила. В конце концов она убедит себя, что никогда больше не хотела ни говорить, ни думать об этой девушке.       А сегодня она просто занюхает еще одну дорожку этой дряни.