Останусь пеплом на губах

      Час сна был краденым, а за краденое всегда приходится платить. В этих стенах даже закрытые глаза казались преступлением. Теперь же голова гудела от тяжести, и вместо бодрости пришла свинцовая муть.       Заправила постель, прихватила вещи и, еще раз на прощание мазнув взглядом по до боли знакомым углам, покинула комнату. В семь утра дом еще спал. Только луч солнца пробивался сквозь кроны деревьев во дворе, заливая гостиную и прихожую слепящим светом через высокие окна.       Осторожно, стараясь не издать ни звука, я спустилась по лестнице. Наскоро закончив с утренними сборами, почти выбежала на улицу, по пути прихватив из кухни вчерашние пирожки. Жевала на ходу. Утро встретило меня легкой прохладой и щебетом птиц, долетавшим из леса.       Во дворе, рядом с моей «Волгой», стояли еще две машины — немые свидетели, подтверждавшие, что всё происходившее ночью было не сном. Огромный черный «крузак» буквально подминал под себя низкий синий спорткар, пристроившийся рядом. Дважды думать не надо, чтобы понять, какой из них принадлежит Руслану. Любовь к большим машинам в семье дяди Саши явно передается не по генам, а как неписаный кодекс. Не знала бы правду — в жизни бы не догадалась, что он ему не родной. И дело тут не в статусе или желании пустить пыль в глаза. Всё было глубже. В той самой жадной любви к жизни, которой дядя Саша заразил пасынка. В этой хищной широте натуры, в способности замахиваться на необъятное и уверенности, что мир обязан считаться с их масштабом. Он так жил, строил бизнес, любил Регину.       Руслан не просто копировал повадки отчима, он перенял его манеру чувствовать этот мир. Если машина, то самая большая, если горы, то самые высокие, если любовь, то самая… та, что не оставляет места ни для кого другого. Он отказался от своей доли наследства, но при этом заполнил собой весь дом, вложив в это место столько сил, что юридические бумаги стали просто макулатурой. Его право на него было прописано не в завещании, а в каждом вбитом гвозде и в каждом вздохе этого обновленного двора.       Тряхнула головой, чтобы отогнать ненужные мысли. Нужно было уезжать, пока тишину двора не нарушили звуки из просыпающегося дома.       То ли я засмотрелась на машины, то ли слишком долго петляла, выезжая из леса, но на утренний обход я опоздала.       На входе в отделение я столкнулась с Натальей Васильевной. Она уже закончила обход в первой палате и теперь стояла у поста, что-то быстро записывая в журнал. Увидев меня, она даже не подняла головы, только глянула поверх очков.       — Давлетьярова, вы время видели? — спросила она буднично, но в этой простоте было больше желчи, чем в любом крике. — У нас обход начался десять минут назад.       Я замерла, пытаясь пригладить растрепанные ветром волосы.       — Извините, Наталья Васильевна. Я… не рассчитала время на дорогу.       — Алмас Салимович уже знает о вашем вчерашнем побеге. Думаете, я не заметила? — Она наконец закрыла журнал и посмотрела на меня сквозь линзы в упор, без тени сочувствия. — Это дома вы любимица дедушки, а тут знайте: я слежу за вами в оба.       Я кивнула, проглатывая колкость, и быстро пошла в сторону ординаторской.       Ну, конечно, следит. Глазами на затылке, видимо. Вчера она всем своим видом демонстрировала, что мы с Мишей для неё — пустое место, досадная помеха. Она не видела в нас будущих врачей, не пыталась поставить руку или объяснить логику диагноза. Она просто ждала, когда это «пустое место» совершит ошибку, чтобы та наконец обрела форму и имя. Удивительная способность: одновременно не замечать человека и не спускать с него глаз.       Сама не заметила, как из-за раздражения на эту женщину без стука влетела в ординаторскую. Как влетела, так и застыла у порога. Алмаса не было, но вместо него за его столом я увидела знакомое до боли лицо — Веронику в белоснежном халате. Та же прямая челка, которую я помнила по школьным коридорам, всё так же безупречно обрамляла её светлое, почти лунное лицо. Самым странным в этой обстановке была маленькая девочка, сидевшая у неё на коленях.       Вероника смотрела на меня сквозь опущенные ресницы долгим, изучающим взглядом.       — Привет, подруга! — Она первая поприветствовала меня.       — Не ожидала тебя здесь увидеть, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Малышка на ее коленях заерзала и попросилась встать на ноги. Вероника осторожно опустила её на пол, придерживая за крохотные ладошки. Девочка тут же сделала пару неуверенных шагов в мою сторону, и золотистые кудри качнулись, поймав блик утреннего солнца от окна.       С Вероникой мы не общались с самого выпускного. В ту ночь, когда все прощались со школой, мы навсегда простились друг с другом, так и не решившись произнести вслух имя того, кто стал между нами.       Наш тихий конфликт случился на террасе, под прикрытием шума музыки и чьих-то пьяных выкриков. Вероника тогда, глядя в сторону темного леса, где за верхушками сосен скрывалась наша дача, небрежно бросила: «Знаешь, Арин, я иногда тебе сочувствую. Ты ведь как та кошка, что живет в музее: можешь ходить среди шедевров, можешь даже спать на них, но ты никогда не сможешь ими владеть. Ты просто часть интерьера, к которой он слишком привык, чтобы замечать».       Она не назвала Руслана по имени. Но в её голосе было столько яда и столько скрытой, годами копившейся зависти к моему праву входить в его комнату без стука, что воздух между нами буквально заискрил. Я тогда ничего не ответила, просто развернулась и ушла, понимая, что она видит меня насквозь. Так же, как и я видела её: за её «лунным» спокойствием пряталась такая же голодная, безответная тяга к человеку, который для неё был недосягаем, а для меня — запретен.       Оставшийся вечер я провела с бутылкой дешевого коньяка. Мы уединились с Мишей Литвиновым на самом краю террасы, подальше от огней банкета. Там, в густой тени вековых елей, я изливала ему душу, захлебываясь слезами и ненавистью к самой себе. Миша слушал молча, подставив плечо, пока я размазывала тушь по лицу и твердила, что Вероника права — я просто кошка, я просто мебель, я никто. Не подруга, не любимая и больше даже не сестра.       В какой-то момент, ослепленная желанием хоть чем-то заглушить эту тягу к Руслану, я рванулась к Мише. Я вцепилась в лацканы его пиджака и поцеловала отчаянно, зло, пытаясь доказать самой себе, что могу принадлежать кому-то другому. Что я нормальная.       Миша среагировал мгновенно. Резкая, хлесткая пощечина обожгла щеку, заставив меня отшатнуться.       — Приди в себя, Давлетьярова, — негромко сказал он. В его голосе не было злости, только бесконечная горечь. — Ты же сейчас не меня целуешь.       Я замерла, глядя на него широко открытыми глазами, а потом просто сломалась. Весь пафос выпускного, все колючие фразы Вероники и эта невозможная любовь к брату вырвались наружу рыданиями. Миша не ушел. Он крепко обнял, притиснув мою голову к своей груди, позволяя мне выплакаться под равнодушный шум сосен.             И вот теперь Вероника сидит в ординаторской и смотрит на меня тем самым взглядом.       — Твоя дочь? — Мой вопрос повис в воздухе.       Я видела, как уголок ее губ едва заметно дернулся не то в усмешке, не то в удивлении от моей прямолинейности.       — Моя? — Вероника мелодично рассмеялась. — Скажешь тоже, Давлетьярова. Нет, конечно. Это Лиля, дочь Алмаса Салимовича.       При этих словах я невольно заставила себя посмотреть на ребенка внимательнее. До этого момента Лиля казалась лишь ярким пятном в розовом платье, но теперь она словно обрела четкость.       Сходство было безусловным. Тот же упрямый разлет бровей, те же внимательные, не по-детски серьезные глаза и едва заметная горбинка на переносице — копия профиля Алмаса Салимовича. Даже то, как Лиля сосредоточенно надула губы, пытаясь расправить складку на подоле, было зеркальным отражением мимики её отца. Было что-то притягательное в том, как породистые черты строгого хирурга вдруг смягчились в этих детских линиях.       Я присела на корточки, собираясь протянуть руку, но не успела даже жестом позвать её к себе. Малышка, ведомая каким-то своим детским любопытством, сама сделала еще один шаг в мою сторону. В этот момент дверь ординаторской с грохотом распахнулась.       — Давлетьярова, ты здесь?! — Миша влетел в комнату, запыхавшийся, с расстегнутым воротом халата. — Тебя Алмас Салимович ищет…       Он осекся на полуслове, едва не споткнувшись о Лилю. Его взгляд заметался между мной, замершей на корточках, Вероникой, хранившей на лице вежливую невозмутимость, и ребенком.       — Оу, Вероника! И тебя судьба занесла?       — Привет, Литвинов, — Вероника слегка склонила голову, и прямая челка качнулась, закрывая на мгновение её взгляд. — Как видишь.       — Что тут происходит? — спросил Миша, переводя взгляд с меня на ребенка.       Вероника лишь изящно повела плечом, поправляя рукав своего халата.       — Алмасу Салимовичу не с кем было оставить Лилю дома, — она произнесла это мягко, но с таким спокойным достоинством, будто само её присутствие здесь было естественным. — Мы живем на одной лестничной клетке, так что он просто попросил присмотреть за ней, пока он занят на обходе.       Миша понимающе кивнул, хотя в его глазах всё еще читалось замешательство от того, как тесно переплелись миры из нашего прошлого и настоящего.             — Так ты на практику приехала? — спросил он, наконец справляясь с паузой.       — Да, как и вы, по всей видимости. — Вероника подняла Лилю на руки. — Только сегодня я вот няня.       — Ясно, — процедил Миша и взглянул на меня. — Ариэль, ты все еще тут? Бегом на обход.       Я дернулась, выходя из оцепенения, и быстро поднялась на ноги.       — Да, иду, — буркнула, стараясь не смотреть на Веронику.       Она спокойно держала Лилю на руках. Девочка больше не тянулась ко мне, она смотрела серьезно и внимательно, совсем как отец.       Я быстро вышла из ординаторской. Миша нагнал меня уже у поста. Он не стал дожидаться, пока я приведу мысли в порядок, и просто кивнул в сторону конца коридора.       — Давай быстрее. В седьмую палату ночью по «скорой» подняли мужика. Егорич там уже притих.       — Егорич притих? — я прибавила шагу. — Это плохой знак.       Седьмая палата встретила нас привычным гулом утреннего обхода. У одной из коек уже сгрудились врачи и медсестры. Наталья Васильевна что-то быстро диктовала, а старшая медсестра едва успевала вносить записи в карту. Мы с Мишей тихо пристроились с краю, стараясь не привлекать лишнего внимания, но Алмас Салимович заметил моё появление мгновенно. Он не прервал свою речь, лишь на секунду перевел на меня тяжелый, рентгеновский взгляд. В этом немом укоре за опоздание было столько холода, что я невольно выпрямилась. Затем он так же спокойно вернулся к осмотру, будто меня и не существовало.       — Пациент Петров, сорок пять лет, — сухо чеканила Наталья Васильевна. — Поступил три часа назад. Ночью клиника была нечеткой, на введение спазмолитиков ответил кратковременным улучшением, поэтому был оставлен под наблюдение. Сейчас отмечается резкое ухудшение. С минуты на минуту должны забрать на КТ.       Воздух в палате был тяжелым, пропитанным специфическим кислым ароматом, который всегда сопровождает настоящую катастрофу. Егорич сидел на своей койке бледный как полотно, демонстративно отвернувшись к стене. Он натянул одеяло до самых ушей, явно пытаясь отгородиться от соседа.       А там, вжавшись в матрас, лежал тот самый Петров. Тощий мужчина с землистым лицом и остекленевшим взглядом.       Алмас Салимович молча откинул простыню. Живот Петрова был напряжен, как доска, и неестественно раздут. Бледная кожа, влажная от холодного пота, натянулась до блеска. Под ней угадывалось что-то чужеродное, неправильное, словно само тело больше не подчинялось себе.       Наталья Васильевна на мгновение задержала взгляд на тусклых, расплывчатых тенях вокруг пупка — тех самых, что ночью приняли за проявление панкреатита. Но сейчас они казались неубедительными, почти случайными, не объясняющими происходящего. Алмас надавил на эпигастрий, и в этот момент Петров не вскрикнул.       Вместо стона из его горла вырвался странный, дребезжащий звук, перешедший в сухой, ритмичный хохот. Это было похоже на скрежет заржавевших дверных петель. Смех был абсолютно неадекватным: в нем не было ни капли веселья, только пугающий диссонанс. Человек хохотал, пока его внутренности разрывались от боли.       И с каждым новым спазмом этого гортанного смеха изнутри доносился едва уловимый металлический перестук. Будто в кожаном мешке перекатывали пригоршню старых болтов. Лязг металла внутри живой плоти.       — Вы идиотки, — вдруг произнес Петров сквозь хохот, глядя в потолок. Его голос был сухим, как песок. — Я проглотил обиду. Я проглотил всё.       — Какое КТ? — Алмас Салимович резко выпрямился, его голос хлестнул Наталью Васильевну по лицу. — Вы слышите это? У него в желудке склад металлолома.       Он обернулся к нам с Мишей, и в его глазах я прочитала смертный приговор для всех, кто дежурил этой ночью.       — Гвозди, — коротко бросил хирург, уже не обращая внимания на оправдания медперсонала. — Острые края, перфорация стенки желудка. Это не панкреатит. Это перитонит.       Он не стал дожидаться ответа.       — Разворачивайте операционную! — скомандовал он, и палата мгновенно пришла в движение. — Петрова на стол. Анестезиолога вызывайте!       Медсестры кинулись к каталке, палата наполнилась грохотом колес и резкими командами. Алмас Салимович на секунду задержался возле меня.       — Давлетьярова, — произнес он негромко, но так, что у меня мурашки пошли по коже. — Живо мыться. Если через пять минут вы не будете стоять у входа в блок в форме, можете ехать обратно домой. Мы идем на лапаротомию. Встанешь на крючки.       Не стала ничего отвечать. Сорвавшись с места, я бросилась по коридору, чувствуя, как в ушах всё еще стоит этот жуткий металлический смех человека, решившего покончить с собой самым болезненным способом.       Я влетела в предоперационную, когда Алмас Салимович и Наталья Васильевна уже стояли у раковин в своих рабочих костюмах с короткими рукавами. Ритуал мытья рук шел в полной тишине, нарушаемой только шипением воды. Я пристроилась с края, включила воду и быстро намылила руки. Ладони, тыльная сторона, межпальцевые промежутки, предплечья. Чувствовалось, как под ребрами нарастает глухая, ритмичная дрожь. Смыв пену, нажала локтем на дозатор и начала методично втирать антисептик.       — Давлетьярова, — Алмас не повернул головы, его взгляд был прикован к собственным рукам, влажным от спиртового раствора. — Ваша задача обеспечить мне обзор и не мешать. Если я хоть раз скажу вам «подвиньтесь», заменю вас на Литвинова. Понятно?       — Понятно, — выдохнула я, дожидаясь, пока антисептик окончательно впитается в кожу.       Мы вошли в зал. Операционная сестра, уже затянутая в стерильное голубое, начала облачать нас в халаты. Сначала она ловко набросила один на Алмаса, затем на Наталью Васильевну. Я была последней. Латексные перчатки хлопнули по запястьям, как стартовый выстрел       Под слепящими лампами тело Петрова, обложенное простынями, казалось просто полем для маневра. Анестезиолог что-то тихо бормотал, следя за мониторами.       — Скальпель, — коротко бросил Алмас.       Тонкая полоска стали блеснула в свете ламп. Точным движением он рассек кожу и подкожную клетчатку по средней линии. Я тут же включилась в работу, фиксируя края раны тяжелыми стальными крючками-ранорасширителями. Пальцы сразу свело от напряжения — держать нужно было мертво, не допуская ни миллиметра дрожи.       Когда вскрыли брюшную полость, в нос ударил резкий, кислый запах желудочного содержимого с примесью желчи. Алмас Салимович замер на секунду. Брюшина не была гнойной, но она выглядела воспаленной — ярко-алой, пугающе «лакированной» от прилива крови. Между петлями кишечника уже начал скапливаться мутноватый серозный выпот.       — Перитонит в реактивной фазе, — сухо заметила Наталья Васильевна, прижимая тупфер к краю раны.       — Свежая, но агрессивная, — Алмас осторожно вывел желудок в рану. — Желудочный сок при такой кислотности выжигает ткани мгновенно.       Орган выглядел пугающе: отечный, багрово-красный, он казался живым, пульсирующим от боли. Сквозь его истонченную стенку, как кости скелета, проступали четкие, угловатые контуры инородных тел. В одном месте, на передней стенке, зияло небольшое отверстие с неровными краями, из которого толчками выплескивалась темная жидкость.       — Давлетьярова, зеркало! Тяните на себя, мне нужны ворота печени. Сильнее! — скомандовал хирург.       Я рванулась вперед, вкладывая все силы в холодный металл инструмента. В этот момент Алмас сделал аккуратный разрез по большой кривизне желудка, избегая сосудов. То, что мы увидели внутри, не поддавалось здравому смыслу. Среди слизи и потемневшей желчи лежала гора черных, обглоданных желудочным соком гвоздей — тяжелые «сотки», согнутые пополам, перемешанные с мелкими шурупами.       — Пинцет, — бросил Алмас.       Он начал доставать их один за другим. Звук, с которым гвозди падали в пустой металлический лоток — дзынь, дзынь, дзынь — эхом разносился по операционной.       — Считайте, — приказал он, не глядя на меня.       Я начала механически отсчитывать удары металла о металл. Три, семь, десять… На двенадцатом пульсометр на мониторе вдруг сорвался на прерывистый, захлебывающийся визг.       — Давление падает! — крикнул анестезиолог, на лету выкручивая регулятор капельницы. — Девяносто на пятьдесят! Тахикардия 140.       — Черт, — процедил Алмас, замирая с зажимом в руках. — Уходит в шок.       — Он «сыпется», Алмас Салимович. — Наталья Васильевна быстро промокнула рану тупфером, который мгновенно стал алым.       — Не сегодня — отрезал хирург. — Анестезиолог, вазопрессоры давайте! Быстро! Наталья Васильевна, переходим на экстренную санацию. Давлетьярова, не спать! Зеркало выше, мне нужен обзор, иначе мы пропустим еще один прокол.       Все мысли о Веронике, Руслане и утренних обидах исчезли. Был только этот воспаленный, развороченный желудок и бешеный ритм сердца, который колотился уже не в груди Петрова, а в моих собственных висках. Я тянула стальной крючок так, что латекс перчаток опасно натянулся на суставах, превращаясь в прозрачную пленку. Руки онемели, но я чувствовала, как через этот металл мне передается каждое содрогание умирающего тела.       В этот момент Алмас Салимович коротким, яростным движением выплеснул в лоток горсть оставшихся мелких шурупов, и их звон слился с непрерывным писком монитора.       — Теплый физраствор! — голос Алмаса Салимовича перекрыл механический писк. — Живо!       Наталья Васильевна приняла из рук медсестры огромную емкость с подогретой жидкостью. Без лишних слов она начала лить раствор прямо в разверстую брюшную полость. Грязная, перемешанная с желудочным соком и кровью вода заплескалась между петлями кишечника. Алмас Салимович погрузил руки в рану. Он, быстро перебирая петли кишечника и карманы брюшины, начал вымывать остатки ядовитой «обиды» Петрова.       Электроотсос захлебывался, вытягивая мутную жижу в стеклянный резервуар.       — Еще литр! Работаем, пока аспират не станет светлым! — Хирург работал на пределе скорости. Его движения потеряли изящество, но приобрели пугающую эффективность. — Давлетьярова, не расслаблять зеркало! Если печень сейчас сползет, я не увижу поддиафрагмальное пространство!       Я стиснула зубы. Плечо ныло так, будто в него вбили один из тех гвоздей, что теперь горой лежали в лотке. Перед глазами плыло от яркого света бестеневых ламп, но я продолжала тянуть холодную сталь на себя.       — Давление держим на вазопрессорах, — отозвался анестезиолог. — Тахикардия чуть спала.       — Шьем, — коротко бросил Алмас.       Он начал накладывать двухрядный шов на разрез желудка. Игла мелькала с частотой швейной машинки. Наталья Васильевна ассистировала молча, перехватывая нити, отсекая лишнее, работая как продолжение его рук. В этой стерильной тишине, нарушаемой только лязгом зажимов и писком монитора, возникло странное чувство единства. Мы все трое были заперты в этом круге света, сражаясь за жизнь человека, который сам от неё отказался.       Когда последний стежок на желудке был затянут, Алмас Салимович еще раз осмотрел брюшную полость.       — Дренажи в оба подреберья и в малый таз, — скомандовал он. — Петров будет течь еще пару суток. Наталья Васильевна, заканчивайте. Я в реанимацию, подготовлю их к «сюрпризу».       Он резко отошел от стола. Операционная сестра помогла ему развязать тесемки халата, и он, сорвав маску, вышел, даже не взглянув на меня.       Наталья Васильевна начала послойно ушивать рану. Её движения стали спокойнее, почти монотонными.       — Ну что, Давлетьярова, — негромко произнесла она, не отрываясь от шва. — С боевым крещением. Не думайте, что это финал. Настоящая работа начнется в реанимации, когда почки Петрова решат, стоит им сегодня фильтровать эту ржавчину или нет.       Я медленно ослабила хватку на крючках. Пальцы не разгибались, оставшись в форме скрюченных когтей.       Через десять минут каталку с Петровым, опутанным трубками дренажей и капельниц, уже катили по коридору в сторону интенсивной терапии. В операционной стало тихо. Только в металлическом лотке всё так же тускло поблескивали двенадцать гвоздей и пригоршня шурупов — всё, что осталось от чужой боли, которую нам пришлось достать на свет.       Я стянула перчатки. Ладони были влажными и белыми, а на суставах остались красные полосы от натянутого латекса. Выйдя в коридор, я прислонилась к холодной кафельной стене. Адреналин медленно уходил, оставляя после себя выжженную пустыню и отчетливое понимание: я хочу спать, но спать я теперь точно не смогу.       Путь до ординаторской казался бесконечным, хотя отделяло их всего два лестничных пролета. Ноги стали ватными, а кафельный пол коридора слегка пружинил под подошвами сабо. Я толкнула дверь плечом, руки все еще слушались плохо, и сразу окунулась в обманчивый покой ординаторской. В нос ударил знакомый аромат кофе. Вероника сидела на том же месте у окна. Лиля спала у нее на руках, уткнувшись носом в плечо, — маленькое, безмятежное существо в самом центре больницы. Миша сидел на краю стола с чашкой в руках. Увидев меня, он тут же выпрямился.       — Ариэль, живая? — негромко спросил он. — Ну как там? Говорят, «дал жару» на столе?       — Достали, — выдохнула я, опускаясь на свободный стул. — Двенадцать гвоздей и целую горсть шурупов. Он в реанимации. Алмас Салимович ушел за ним.       Вероника медленно перевела на меня взгляд. В нем не было утренней резкости — только усталое, холодное любопытство.       — Двенадцать? — она едва заметно повела бровью. — Надо же, какой принципиальный оказался этот ваш Петров. Проглотить столько железа — это нужно иметь железную волю к саморазрушению.       — Или просто не иметь другого выхода, — тихо добавила я, глядя на свои руки. Красные полосы на суставах горели.       Миша молча подошел к чайнику, налил крепкий чай и поставил чашку передо мной.       — Пей. Тебя трясет.       Я обхватила чашку обеими руками. Тепло керамики возвращало пальцам чувствительность, но металлический лязг гвоздей в лотке все еще стоял в ушах, заглушая мерное сопение спящего ребенка. В этой комнате, среди людей из моего прошлого, я вдруг почувствовала себя бесконечно старой. Будто те полтора часа у стола вырезали из меня ту девочку, что утром жевала пирожки на ходу.       — Ты же видела его карту? — Миша снова сел на край стола, понизив голос. — Пока ты была в операционной, я успел заглянуть в анамнез. Егорич не зря под одеяло прятался. У Петрова за плечами три госпитализации в «дурку», тяжелая форма шизофрении с суицидальными наклонностями. Это не спонтанный порыв, Арин. Он системный «глотатель».       — С такими диагнозами никогда не знаешь, что там за логика, — Вероника поправила голову спящей Лили, и её голос прозвучал удивительно ровно. — Может, голоса нашептали, что он теперь железный человек, а может, приказали съесть свою обиду в буквальном смысле. В их мире всё слишком конкретно. Приказали глотать — он и глотал, пока место не кончилось.       — Ты так спокойно об этом рассуждаешь, — сорвалось у меня с губ.       Вероника слегка улыбнулась, поправляя безупречную челку. В этом жесте было столько привычного спокойствия, что на мгновение мне показалось, будто мы всё еще на той террасе выпускного.       — А как еще, Арин? — она перевела взгляд на меня. — Если каждый раз пытаться понять, что они слышат в своей голове, можно самой оказаться на соседней койке. Алмас вот не копает «почему». Он просто режет и достает лишнее. И я учусь у него.       Она замолчала, и в ординаторской снова повисла тишина, нарушаемая только тихим сопением ребенка.       — Да уж, «учишься», — вдруг подал голос Миша.       Я вскинула на него глаза. Он всё так же сидел на краю стола, но теперь его пальцы с силой сжимали чашку. Взгляд Миши, обычно мягкий и понимающий, сейчас был прикован к моим рукам с красными следами от перчаток.       — Ты хотя бы понимаешь, Давлетьярова, как тебе повезло? — Миша усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Пока ты там стояла на крючках у Салимовича, я перекладывал бумажки в седьмой и слушал, как Егорич жалуется на отсутствие молодых медсестер.       — Миш, это была не привилегия, это был ад, — тихо ответила я, не понимая, откуда в нём столько злости.       — Ад? — Миша резко поставил чашку на стол, и она звякнула о столешницу так громко, что Лиля недовольно поморщилась и проснулась. — Это была операция года в этом отделении. А Алмас выбрал тебя. Тебя, которая опоздала на обход и вчера сбежала среди дня. Знаешь, как это выглядит со стороны? Будто фамилия Давлетьярова открывает двери в операционную даже тогда, когда ты их вышибаешь ногами.       Я застыла, пораженная его словами. Миша был моим единственным союзником, тем, кто держал меня на выпускном, когда я разваливалась на части, а теперь он смотрел на меня почти так же, как Наталья Васильевна. С холодным осуждением.       — Алмас выбрал того, кто был под рукой, Литвинов, — подала голос Вероника, не меняя позы и осторожно поглаживая проснувшуюся Лилю по спине. — Не ищи интриг там, где есть просто острый живот и нехватка ассистентов.       — Конечно, — бросил Миша, поднимаясь на ноги. В его движениях сквозила резкость, которую он не мог скрыть. — Под рукой всегда оказывается кто-то особенный. Пойду проверю Петрова в реанимации.       Он даже не посмотрел в мою сторону, когда направился к выходу. Дверь за ним закрылась с сухим, резким стуком. Я осталась сидеть в углу, чувствуя, как к физической усталости добавляется новая тяжесть.       Я взглянула на Веронику. Она не сводила глаз с закрытой двери, и на её губах играла едва заметная, почти прозрачная улыбка. В этой полуулыбке не было сочувствия ко мне — только холодное, торжествующее удовлетворение. Она помнила ту ночь на террасе не хуже меня. Помнила, как Миша увёл именно меня в тень елей, оставив её одну. Из нас двоих он тогда выбрал меня.       — Ну вот, — произнесла она, наконец переведя взгляд на меня. Её голос был гладким, как шелк. — Похоже, твой верный рыцарь Литвинов наконец-то отрастил зубы.       — Он просто расстроен, — выдавила я, хотя сама в это не верила.       Лиля, окончательно проснувшись, соскользнула с колен Вероники и подошла ко мне. Она остановилась рядом, серьезно разглядывая мои руки с красными следами от латекса. Вероника наблюдала за нами, лениво подперев подбородок ладонью. Она явно наслаждалась моментом: мой единственный защитник только что приравнял меня к блатной выскочке, и защищаться мне теперь было не перед кем.       — Теперь всё отделение будет гадать: ты там была потому, что ты «хирург» — она пальцами очертила в воздухе кавычки, — или потому, что Алмас просто знает твоего деда.       Вероника поднялась, легко подхватила Лилю на руки и направилась к зеркалу, поправляя халат.       — Сходи в буфет, Давлетьярова. Вид у тебя такой, будто ты сама этих гвоздей наелась. Исчезни хоть на полчаса, пока Салимович не вернулся из реанимации. Тебе полезно будет проветриться.       Я молча поднялась, чувствуя, как онемевшие пальцы наконец начинают слушаться. Вероника была права в одном: мне нужно было уйти. Но не от голода, а от этой удушливой атмосферы ординаторской.       Вышла на заднее крыльцо отделения, жадно вдыхая прохладный воздух. Здесь, в тени старых каштанов, больничные запахи отступали, сменяясь ароматом влажной земли. Я прислонилась к перилам, глядя на пустой больничный двор. Пульс постепенно приходил в норму, но внутри всё еще дрожало от переутомления.       Тишину двора нарушил резкий, требовательный звук. Телефон в кармане халата завибрировал, заставляя меня вздрогнуть. Доставая его, я была уверена, что это Миша решил извиниться.       Я взглянула на экран, и воздух застрял в легких. На дисплеe светилось имя, которое я уже не надеялась увидеть в списке входящих.       Руслан.       Мир вокруг внезапно сузился до этого маленького светящегося прямоугольника. Я нажала «ответить» и прижала трубку к уху.       — Да? — мой голос прозвучал едва слышно.       В трубке на мгновение зависла тишина.       — Привет, Арина, — раздался его голос.       Тот самый низкий баритон, чуть хриплый, без тени неловкости. От этого звука по спине пробежала знакомая волна, мгновенно вымывая из головы и Петрова, и Веронику, и всё отделение разом.       — Ты рано уехала, — продолжил он, не дожидаясь моей реакции. — Не успели договориться насчет поездки. Тебе долго еще?       Я закрыла глаза, сильнее вцепляясь в перила крыльца.       — Не знаю, Руслан. Как отпустят. Вы можете меня не ждать и выехать раньше.       — Марк не простит, — прозвучала усмешка с той стороны.       — Марк?       Мой вопрос повис в воздухе. Сделали вид, что его не было.       — Арина, как будешь дома, напиши. Я заеду за вами.       — Хорошо, — выдохнула я.       — Жду, — коротко бросил он и отключился.       Убрала телефон в карман. Воздух во дворе стал как будто гуще.       Значит, на Волгу поедем вместе. В одной машине. Несколько часов в замкнутом пространстве, где даже дышать придется в такт. Я злилась на себя — за эту поспешную капитуляцию, за тихое «хорошо», которое сорвалось с губ раньше, чем я успела подумать. Могла бы настоять на своем, сказать, что приеду сама позже. Но увы.       — Давлетьярова, вы чего тут? Все в порядке?       Голос Алмаса Салимовича заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулась. Хирург стоял в дверях.       — Извините, Алмас Салимович. Я уже возвращаюсь.       — Погодите, — он подошел к перилам. — Петров стабилен. Для человека с таким «набором» внутри он на удивление быстро пришел в себя. Диурез пошел, так что прогноз неплохой.       Он помолчал, изучая меня с каким-то новым, спокойным интересом.       — Вы сегодня молодец. Хорошо отстояли.       Я замерла, не зная, что ответить.       — В общем, так. Если есть дела, можете быть свободны. Я сегодня добрый. Но с условием: в понедельник выйдете на сутки. Идет?       — Идет, — ответила я.       — Свободны.              Домой я доехала быстро. Там меня уже ждал Тимур. К нашей совместной поездке брат относился с явным удивлением и большим предвкушением — для него это было приключением, редким моментом, когда мы снова могли стать «нормальной» семьей, как раньше.       — Ты уже всё? — обрадовался он. — Значит, выедем раньше. Как ты, Арина?       Я бросила сумку на пол и привалилась к косяку.       — Нормально, Тим. Собирайся, раз обещали.       Его воодушевление только сильнее подсвечивало мою собственную беспомощность. Пока Тимур носился по комнате, проверяя, не забыл ли чего, я зашла на кухню и налила себе воды.       Отправила сообщение: «Я дома, отпустили раньше».       Ответ пришел моментально: «Скоро буду».       Большими глотками выпила воды, на ходу поела печенье и побежала наверх в свою комнату. Надо было что-то придумать с одеждой. Особенно с купальником.       Я открыла комод, перебирая стопки вещей. Купальник казался чем-то из параллельной вселенной, где нет запаха операционной. С одной стороны, это Волга, жара и возможность просто занырнуть в воду, чтобы смыть с себя этот бесконечный день. С другой — мысль о том, что Руслан будет рядом, заставляла меня медлить.       — Тим, ты взял плавки? — крикнула я, чтобы хоть как-то отвлечься от собственных мыслей.       — Давно в рюкзаке! — отозвался он из коридора.       Я вытащила закрытый черный купальник, почти спортивный. Никаких завязочек, никаких лишних деталей. Максимально закрыто, максимально безопасно. Но в последний момент рука сама потянулась к другому — тонкому, изумрудному, который всегда подчеркивал цвет моих волос.       «Зачем?» — спросил внутренний голос, подозрительно похожий на голос Вероники.       Надеть купальник сразу под одежду казалось самым логичным решением. На Волге мы проведем всего несколько часов, и тратить время на поиски кабинки или переодевание в кустах мне хотелось меньше всего.       Я вытащила тот самый изумрудный лиф на тонких лямках. На мгновение замерла, глядя на свое отражение в зеркале, а потом решительно надела его вместо белья. Сверху натянула свободную белую рубашку, снизу короткие шорты, кеды на босу ногу. Всё. Образ «я просто приехала искупаться» был завершен, хотя внутри я чувствовала себя так, будто надеваю доспехи перед боем. «Из одного боя в другой» — промелькнуло в голове. — «Лишь бы хватило сил». В сумку-балахон собрала пару полотенец, повербанк, солнцезащитные очки. И замерла над столом. Там лежала нераспакованная коробка с телефоном. Поколебалась пару секунд и бросила его в сумку.       У дома притормозила машина.