Останусь пеплом на губах

      Удивительно, насколько избирательна детская память. Как отчётливо она сохраняет в себе на долгие годы одни события, в то же время безвозвратно теряя другие, словно перебирает их, как стеклянные бусины, оставляя лишь те, что имеют настоящую ценность. Я, к примеру, совсем не помню своё детство, кроме редких, очень ярких моментов. И почему-то уверена, что именно эти короткие вспышки останутся со мной навсегда.       Первое — это как в моей жизни появился младший брат Тима. Как его занесли домой, распеленали. Он лежал весь красный, сморщенный, какой-то чужой. Помню, я тогда подумала: неужели это орущее нечто останется с нами навсегда?       Второе воспоминание — я, из-за детской ревности, насыпала брату песок в глаза в то время, как мне доверили присматривать за ним во дворе.       Было ещё несколько моментов, связанных с бабушкой и дедушкой и нашими поездками на дачу. Мне здорово влетело за разбитый ртутный градусник, про который я благополучно молчала несколько дней. Когда взрослые спохватились, было уже поздно. Вдоволь наигравшись с блестящими шариками, я окончательно потеряла к ним интерес, и они разлетелись мелкой, упрямой россыпью по всей даче.       Нечто подобное произошло и со стеклянным ингалятором, который я совершенно случайно разбила и решила выбросить в небольшую лужу у дома, надеясь таким образом замести следы. Несколько дней делала вид, что ищу его вместе с заболевшими членами семьи. Через неделю лужа высохла — и всё стало очевидно.       В пять лет я впервые сбежала из дома вместе с соседской девочкой, но эта история почти не отложилась в памяти. Знаю только, что родители искали меня около суток, причём не без помощи милиции. Как вы понимаете, ребёнком я была непростым: на месте не сидела, но ремня не видала. Через много лет папа скажет, что это было самым большим упущением в процессе моего воспитания. А я поблагодарю его за то, что мне теперь не приходится прорабатывать с психологом хотя бы эту детскую травму.       Но есть одно воспоминание, которое преследует меня постоянно. От него не избавиться ни во сне, ни наяву. Иногда мне кажется, что я его придумала, ведь детская психика на многое способна. Только вот понимая, что подобные воспоминания есть не только у меня, но и у других людей, которые присутствовали в моей жизни на протяжении последующих пятнадцати лет, я всё же прихожу к выводу, что это была реальность. Возможно, немного приукрашенная временем, но всё-таки реальность.       Тридцать первое декабря тысяча девятьсот девяносто девятого года. Ожидание встречи последнего года уходящего тысячелетия. В преддверии праздника мы перебрались жить в небольшой провинциальный город в Ульяновской области. Бабушка и дедушка любезно приютили нас на своей даче, где постоянно жили уже не первый год. У отца в Москве прогорел очередной бизнес: за долги ушли и квартира, и машина, и мамины украшения. Я, будучи шестилетним ребёнком, ничего этого не понимала, а лишь радовалась появившейся возможности бегать по скрипучим деревянным лестницам с этажа на этаж старой советской дачи, доставшейся нашей семье за заслуги моего прадеда, профессора Мурата Давлетьярова — доктора медицинских наук, ушедшего в мир иной задолго до моего рождения.       На нём вся профессура и знать нашей семьи, по сути, закончилась. Но моя бабушка, Нина Васильевна, сумела отстоять некогда государственную дачу. И очень этим гордилась. Было бы, конечно, чем. Разве что расположением — в сосновом бору, куда ни проехать, ни пройти.       Двухэтажный деревянный дом к тому времени требовал хорошего ремонта и больших вложений, которых ни у кого в семье не имелось. Мой дедушка, Фарид Муратович Давлетьяров, всю жизнь проработал штатным хирургом в городской больнице, окончательно обнищавшей в девяностые годы, а бабушка, в прошлом учительница математики, была на пенсии. Давала частные уроки старшеклассникам и студентам, способным добраться в эту глушь.       Так получилось, что теперь мы свалились им на голову: прогоревший не в первый раз сын-бизнесмен, его жена-домохозяйка и двое детей, один меньше другого.       Но надо отдать должное бабушке за её бесконечную мудрость. Ни разу от неё я не слышала ни упрёка, ни жалоб на сложившуюся ситуацию. Если мы изначально переехали к ним на несколько месяцев, чтобы пересидеть до лучших времён, то в итоге задержались на целых семь лет.       Только сейчас не об этом. Вернёмся к первым дням нашего пребывания на даче.       Помню, как я, маленькая, конопатая девочка с короткими рыжими волосами, телосложением, больше напоминавшим мальчика, бегала по огромному дому, не скрывая своей радости. А поводов для восторга было много: как минимум мне больше не придётся сидеть в маленькой двухкомнатной квартирке с вечно плачущим братиком и мамой, не сводящей с меня глаз из-за моего пакостного характера.       Свобода. Что может быть лучше.       У меня теперь есть даже своя комната — правда, напротив спальни родителей, но, главное, не с Тимой.       Бабушка основательно подготовилась к нашему приезду и предстоящему празднику. На первом этаже в гостиной стояла нарядная ёлка, а на старых советских занавесках висели красные блестящие драконы. Вот спросите текущий год по китайскому календарю, я не отвечу. А то, что двухтысячный был годом дракона, я запомнила на всю жизнь.       Из кухни веяло приятными ароматами — мама с бабушкой готовили праздничный стол. Тут стоит сказать о них несколько слов. Две настолько разные женщины и по внешности, и по характеру. Чушь, когда утверждают, что мужчины ищут в жёны подобие своих матерей. Брак моих родителей наглядное тому опровержение.       Женщин объединяла лишь профессия: обе имели педагогическое образование. Бабушка Нина — высокая, полная женщина с огненно-рыжими волосами в молодости, от которых к тому времени осталась одна седина. Обладая железным характером, она всю жизнь тянула на себе троих детей и мужа, любящего частенько уходить в пьяные загулы.       А мама — миниатюрная, но эффектная брюнетка, успевшая в юности вскружить голову не только моему отцу, всю жизнь пропорхавшая, как бабочка, не зная, что такое тяжёлый труд и большая ответственность.       И вот эти две противоположности стояли у плиты и готовили утку.       — Мама Нина, вы бы столько не готовили, не съедим ведь всё равно. — Мама смотрела на список блюд, аккуратно выписанных бабушкой на тонкий, чуть пожелтевший листочек бумаги.       — Леся, только ты у нас питаешься воздухом, — не отрываясь от своего дела, ответила бабушка, сосредоточенно фаршируя утку яблоками, будто выполняла какой-то давно отработанный, почти ритуальный жест. Заметив моё присутствие, она добавила, уже мягче: — И Ариша твоя копия, смотри — вон, одна кожа да кости.       — Она вообще-то похожа на вас. Не от меня ведь эти солнечные волосы и большие зелёные глаза, — мама подошла ко мне и погладила по голове, легко, почти невесомо. — Доченька, есть хочешь?       Не помню, что ответила. Но осталась на кухне и продолжила слушать их разговор. Или, скорее, подслушивать, затаившись в своём детском любопытстве. В эти дни все оживлённо обсуждали предстоящее событие. Через неделю должна была состояться свадьба старшего брата моего отца. Дяде Саше было около сорока, он ни разу не состоял в браке и долгое время жил на севере, где познакомился с какой-то женщиной. Они решили вместе переехать в Казань.       Эту незнакомку ещё никто не видел, и сегодня должны были состояться, как с усмешкой сказала мама, «смотрины».       — Мама Нина, вы же в курсе, что у неё есть сын? Насколько я поняла, они все вместе приедут сегодня. — Мама забросила готовку и выжидающе смотрела на бабушку, словно надеясь уловить в её лице хоть малейшую реакцию.       Они никогда не были подружками. Не понимали друг друга с полуслова. Бывало, ругались громко, резко, так, что воздух в доме становился тяжёлым и напряжённым, и в такие моменты все от них старались держаться подальше, чтобы не попасть под горячую руку. Но за спиной не говорили друг о друге ничего плохого. Всё — только в лицо. А потом, как ни в чём не бывало, садились вместе пить чай. И в этом, пожалуй, была своя странная гармония.       — Знаю, Леся. Понимаешь, тут выбирать не приходится. Наш Саша тоже уже далеко не мальчик, так что поживём — увидим. Для меня никакой трагедии в этом нет, — спокойно, почти ровно произнесла бабушка, не поднимая глаз.       — Я слышала, она его родила то ли в шестнадцать, то ли в семнадцать… Короче, там та ещё история. Надо будет Сашку расспросить.       Помню, бабушка так недовольно посмотрела на маму, будто короткой, колкой искрой обожгла.       — Захотят — сами расскажут. Чай не девочка, женщине за тридцать. Дела давно минувших лет.       — Ну интересно же… — мама слегка надула губы.       Не помню, чем закончился их разговор. Пришёл папа и попросил убрать игрушки, разбросанные в гостиной.       Меня всегда тянуло к машинам, динозаврам, каким-то деревянным зверям с облупившейся краской. К тому времени нам с Тимой покупали уже одинаковые игрушки: до этого всё, что предназначалось ему, я отбирала с диким, неудержимым рёвом. И родители нашли лишь такое, довольно практичное, решение.       Как, наверное, уже стало понятно, я не относилась к тем пай-девочкам с длинными косичками, которые тихо играют в куклы. По крайней мере тогда. До определённого возраста…       Как-то даже спросила у родителей, почему они меня так одевали, зачем стригли под мальчишку. В ответ услышала, что я сама этого хотела. Будь это сегодняшние реалии — не отделались бы они от мыслей о половой дисфории у их ребёнка. Но, к счастью или к несчастью, таких слов тогда в нашей жизни ещё не существовало.       Наконец настал момент «икс».       За несколько часов до Нового года приехали гости.       Помню, я стояла на лестнице, повиснув всем телом на деревянных, гладких перилах, и смотрела вниз, затаив дыхание.       Первым зашёл дядя Саша — высокий, полный мужчина с тёмной густой бородой и усами. Я его тогда не узнала: в моей детской памяти не сохранилось никаких воспоминаний о нём — он слишком долго отсутствовал в нашей жизни.       Следом за ним вошла женщина в богатой длинной шубе и в такой же роскошной песцовой шапке.       — Регина, — представилась она, изящно протягивая руку взрослым, а потом обернулась и позвала сына, скрывавшегося за дверью: — Руслан, заходи.       Так на пороге нашего дома впервые появился он — высокий, угловатый подросток, неполных пятнадцати лет. Нельзя сказать, что он смущался. Скорее, в его движениях чувствовалась лёгкая скованность, робкая осторожность.       Бабушка очень тепло его встретила, обняла и показала, куда убрать верхнюю одежду.       В этот момент все заметили меня, очень стеснительную девочку, замершую на лестнице в ожидании своей очереди для знакомства с новыми родственниками.       Я тогда безумно завидовала Тиме, мирно спавшему наверху. Но какая-то странная, непонятно откуда взявшаяся ответственность не позволила мне уйти.       Помню, дядя Саша взял меня на руки, приговаривая, как сильно я выросла. Потом Регина поинтересовалась, сколько мне лет, погладила по щеке и сказала что-то про мои глаза. Я запомнила её пышные светлые волосы и сладкие, густые духи. Думаю, слаще я не встречала.       Руслан наблюдал за всем этим со стороны, не проявляя особого интереса. Но когда взрослые, наконец, отстали от меня, он подошёл.       — Привет, конопатик. Я сначала принял тебя за пацана. А ты, оказывается, девчонка. — Он улыбнулся, легко дотрагиваясь до моей, молча протянутой, ладони.       Передо мной стоял подросток в том самом нежном возрасте, когда он уже не мальчик, но ещё и не юноша. Светлолицый, кудрявый брюнет с ясными тёмно-карими глазами.       С годами он почти не изменится, только станет еще выше, увереннее и постепенно обрастёт той самой харизмой.