Вся его ненависть

      — Нотт мутный, — бросил Забини, не отрываясь от поисков в глубине комода.       Драко постукивал пальцами по дверному косяку. Ждал. Терпение кончалось.       — Так у тебя есть галстук или нет?       — Да я тебе говорю, он что-то замышляет! — Забини швырнул на кровать очередную пару носков, которые Драко точно не собирался одалживать. — Неделю избегает нас в столовой, а вчера вообще в сторону оранжерей шмыгнул. Я в этом уверен, Малфой.       — Галстук, Забини. Мне через пять минут уходить.       Блейз замер, вздохнул и снова нырнул в ящик. Извлёк смятый шёлк — тёмно-серый, не идеальный, но сойдёт.       — Держи. Ты уже в какой раз теряешь его.       Драко выхватил галстук из его рук.       — Нотт всегда был ебанутым. Может, нашёл укромную дыру, чтобы сварить зелье, раскрывающее глубины его сознания, и не горит желанием делиться. Остынь. Ты выглядишь как…       — Как? — Забини наконец повернулся.       Драко медленно выпрямился. Его тень удлинилась и накрыла Блейза. Уголки губ дрогнули.       — Как будто ты держишь в комоде не свитера, а чей-то труп. Или прячешь там свою совесть. Она всё ещё шепчет по ночам? — Он постучал костяшками по дверце комода. — Можешь не отвечать. По глазам всё ясно.       — Да пошёл ты. Ты куда вообще собрался?       Драко поправил галстук. Пальцы на секунду замерли на шёлке — ткань была чужой, не его. Не той, что осталась у неё.       — Отчёт перед министром. Нужно отчитаться, сколько успели восстановить за эти… пару месяцев.       — Ясно, — Забини выдохнул сквозь зубы. — Рутинная жизнь в Искуплении. Как будто мы монахи в аду. Ты вообще не жалеешь, что остался тут гнить? Я бы лучше продал душу Министерству, чем слушал этот вечный шёпот картин.       Он плюхнулся на кровать, пружины взвизгнули.       — Нет. Я не Поттер. — Драко произнёс имя как заразную болячку. — Тот идиот повёлся на блестящую брошку Аврората, думая, что спасёт мир.       — Зато он уже в деле, а мы тут пылимся в запасных.       Драко развернулся. Тень легла на скрюченную фигуру Блейза.       — Забини. У тебя депрессия? — В уголке рта заплясала ядовитая усмешка. — Ты ведь знаешь лекарство. Большой мальчик. Или напомнить, где в Хогсмиде продают самый крепкий виски и в какой комнате живёт Пэнси Паркинсон?       — Я серьёзно. Какие тут перспективы, Драко? — Блейз смотрел в потолок. — Мы что, до старости будем прятаться в этих стенах?       — Перспективы — переждать смуту. — Драко стоял у окна, профиль чётко вырисовывался на фоне хмурого неба. — Ты вообще будущее своё видишь?       Забини застыл. Его взгляд утонул в сером стекле. Он не видел ничего: ни своего отражения, ни мира за пределами Хогвартса. Только туман. Плотный. Молочный туман.       Они остались на восьмой курс, потому что эти стены были последним коконом. Снаружи карьера в Министерстве хватала за глотку, лишая кислорода. Снаружи необходимость принимать решения. Снаружи люди, которые смотрели на тебя и видели не человека: «Пожиратель», «Сын», «Предатель».       Здесь, в замке, они всё ещё ученики. Можно притворяться, что самая большая проблема — экзамен по зельеварению. Можно сидеть в общей гостиной и делать вид, что не замечаешь пустых кресел. Не замечаешь призраков.       Это как жевать таблетки ксанакса, запивая сливочным пивом. Ты не счастлив. Ты просто не чувствуешь боли.       — Ладно, не скучай, — бросил Драко через плечо, и пространство сжалось вокруг него в удушливый вихрь аппарации.

***

      В приёмной уже сидела она.       Конечно. Как иначе.       Гермиона держала в руках папку. Отчёт, в котором она свела в аккуратные колонки их совместное искупление. Она не смотрела на него. Изучала стену напротив. Кончик левого ботинка мелко подрагивал, выбивая нервную дробь по мрамору.       — Он у себя? — спросил Драко у секретарши, нарочито растягивая слова.       Секретарша кивнула. Её глаза хлопали, фиксируя очередного уставшего мужчину в дорогом костюме. Десять раз на дню.       Он рухнул в кресло напротив Грейнджер. Налил стакан воды. Вода была тёплой, безвкусной, блядски противной. Пластиковый стаканчик подался под пальцами, вмятины впились в подушечки. Он сосредоточился на на лёгкой боли, на хрусте пластика.       И тут он увидел.       Короткая юбка. Чёрт. Блядь. Ткань заканчивалась намного выше колена, обнажая бледную кожу, тонкие мышцы бедра. И всё это сквозь телесные колготки. Звенящая пошлость.       Его ладонь на этом бедре. Её кожа, горячая под пальцами. Её стоны, которые она пытается подавить, закусив губу.       Он отпил глоток тёплой воды. Она не утолила жажду. Только смыла пыль с комка ярости и желания, застрявшего в горле. Он посмотрел на неё поверх края стакана. Их взгляды встретились.       Она отвела глаза первой.       Он смотрел на её притворную невинность, и ненависть росла; физиологический процесс, как закипание крови. Идеальная осанка, руки сложены на дурацкой папке, взгляд опущен. Скромница. Пример для подражания. И эта чёртова короткая юбка.       Для чего она тебе, Грейнджер? Чтобы он вспомнил? Чтобы его пальцы вспомнили текстуру кожи под чёрным трикотажем? Чтобы он не мог думать ни о чём, кроме как вдавить тебя в полированный стол?       Секретарша завела их в кабинет. Малфой раскинулся в кресле, всем видом показывая: плевать. Грейнджер сидела собранно, будто её позвоночник вставлен в невидимый корсет. Его взгляд, против воли, снова и снова скользил по её ногам. По изгибу икры. По тонкой щиколотке. По рукам, сжимающим ручку.       Да чёрт тебя побери, хватит.       — Как ваши дела? — спросил Кингсли. Профессиональная, стерильная улыбка.       — Процесс идёт в соответствии с графиком, сэр, — начала Гермиона, и Драко скрутило от её выверенного «сэр». — Мы завершили каталогизацию архива семейства Тревор. Обнаружено семнадцать потенциально опасных артефактов, изъятых и переданных в Отдел тайн. Остальное — исторические документы, генеалогические древа — оцифровано и внесено в общий реестр.       Она не сказала «мы с Малфоем». Она сказала «процесс». Превратила их ад на двоих в сухой бюллетень.       — Отлично, просто отлично, мисс Грейнджер. А как продвигается психологическая адаптация? Работа в команде?       Гермиона сделала едва заметную паузу. Пальцы чуть сильнее сжали ручку.       — Мы соблюдаем профессиональный протокол, сэр. Конфликтов, способных повлиять на качество работы, не зафиксировано.       Профессиональный протокол. Так она называла те моменты в пыльных подвалах, когда они не могли дышать от ненависти и вцеплялись друг в друга, чтобы не закричать. Гениальная ложь. Она смотрела Кингсли прямо в глаза искренне и убедительно. Лучшая актриса в этом кабинете. Лучше, чем он.       Драко ненавидел её за эту игру. За то, что она играла в неё лучше него. За то, что её ложь выглядела правдоподобно.       Министр удовлетворённо хмыкнул. Купился. Поверил в аккуратные отчёты и профессиональный протокол.       А Драко сидел и смотрел, как под тонкой тканью её блузки ритмично поднимается и опускается грудная клетка. Он знал этот ритм. Чувствовал его под своей ладонью, когда она задыхалась от его руки, накрывавшей её грязный ротик.

***

      Они вышли из кабинета. Мир стал чёрно-белой плёнкой на замедленной скорости. Глухой звук шагов по мрамору. Голос секретарши неразборчивый писк. Единственное, что сохранило цвет и резкость, её спина в дверном проёме.       — Продолжай в том же духе. Отличная игра, Грейнджер, — бросил он через плечо, надевая пальто.       И ушёл в сторону лифтов недоглядываясь.

***

      В Хогвартс он вернулся затемно. Застывшие коридоры замка вытягивали всё тепло из костей. В гостиной Слизерина было пусто и глухо. Забини, видимо, всё-таки послушался его совета насчёт огневиски и Пэнси, благополучно съебавшись с радаров. Драко прошёл к себе в спальню, на ходу сдёргивая с шеи чужой галстук, и с омерзением швырнул его на кровать. Ткань смялась безвольной, сдохшей змеёй.       Не та. Неправильная.       От неё не пахло чёртовой ванилью, смешанной с книжной пылью. От неё не пахло ей.       Он стянул пиджак, швырнул его поверх галстука и потер лицо ладонями. Но закрыв глаза, он снова увидел её блядское, непроницаемо-спокойное лицо. Снова услышал её ровный, отчеканенный голос в кабинете Кингсли: «Конфликтов не зафиксировано».       Сука. Двуличная, лживая сука. Она действительно верила в это? В то, что между ними не было ничего, что можно зафиксировать на куске ебучего пергамента? Ни его ледяных ладоней, смыкающихся на её горле? Ни её коротких ногтей, оставляющих кровавые борозды у него между лопатками? Ни того, как она кончала под его рукой, судорожно зажимая себе рот, пока тяжёлые шаги дежурного эхом разносились под каменными сводами библиотеки?       Ничего. Пустота. Грёбаный профессиональный протокол. Она стёрла их грязь одним взмахом министерского пера.       Драко уставился в тёмное стекло окна. Отражение швырнуло ему в лицо бледную, заострённую маску. Тени под глазами стали ещё глубже, залегли синяками, словно он не спал неделями. Губы искусанные, сухие, потрескавшиеся от постоянного напряжения. Он медленно облизал их. Язык привычно нащупал саднящую ранку. Память о том самом разе в архиве, когда он прокусил губу, просто пытаясь сдержаться. Пытаясь не зарычать ей в шею, когда её влажное нутро сжималось вокруг его пальцев.       Он вытащил из кармана брюк помятую пачку. Зажигалка щёлкнула раз, другой, высекая искру в вязкой темноте. Жёлтый язычок пламени лизнул кончик сигареты. Он сделал глубокую, жадную затяжку. Едкий дым обжёг гортань, осел в лёгких тяжелым пеплом. На жалкую секунду стало легче. Тремор в руках унялся.       Робкий, но настойчивый стук в дверь разорвал тишину. Он не ответил. Не пошевелился. Но дверь, жалобно скрипнув петлями, приоткрылась сама.       На пороге стояла Грейнджер...       Свет из коридора очертил её силуэт. Она была всё в той же строгой белой блузке, застёгнутой на все пуговицы и в той же пышной юбочке. Олицетворение гребаного порядка. Только волосы растрепались, выбиваясь из идеального узла непокорными кудрями. В руке она сжимала папку, набитую лицемерными докладами.       Она молча шагнула внутрь. Протянула папку.       — Ты забыл подписать, — сухо произнесла она.       Драко затянулся снова, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Медленно с издёвкой выпустил густое облако дыма прямо в её сторону. Дым разбился о её лицо.       — Ты припёрлась через весь замок в полночь, чтобы я подписал ебучую папку?       — Я пришла, потому что Кингсли ждёт отчёт завтра утром на своём столе.       — Ах да, — Драко криво, хищно усмехнулся, обнажая зубы. — Профессиональный протокол. Как я мог забыть.       Она не дрогнула. Она сделала ещё один шаг вглубь его территории. Подошла вплотную, положила ублюдскую серую папку на самый край дубового стола и достала самопишущее перо. Протянула ему.       Их пальцы соприкоснулись.       Её кожа была сухой и горячей, точно также горело внутри него отравленное чувством ненависти сердце.       Блядь. Всё повторилось. Как тогда, у двери министра. Как между пыльными стеллажами. Как на том подоконнике в башне. Голодная искра, пробежала от кончиков пальцев вверх по предплечью, ударила под рёбра и рухнула в пах. Член напрягся под плотной тканью брюк; мгновенно, до одуряющей боли, абсолютно неконтролируемо. От одного касания этой правильной грязнокровки у него напрочь сносило крышу.       Он не взял перо. Он не стал ничего подписывать.       Драко перехватил её запястье. Резкий рывок на себя. Папка с грохотом полетела на пол. Белоснежные листы с отчётами, графиками и её идеальным, ровным почерком веером разлетелись по тёмному дереву паркета. Бумажный мусор, которым она пыталась отгородиться от реальности.       — Значит, конфликтов не зафиксировано? — прошептал он ей прямо в губы. — Тогда что это, Грейнджер?       Она не ответила, но и не оттолкнула. Дыхание сбилось, стало частым, рваным, грудь тяжело заходила под тесной блузкой. Карие глаза расширились, зрачки затопили радужку. Он видел, как за долю секунды она превратилась в ту самую дикарку, которую он вытаскивал на свет каждый раз, когда прикасался к ней.       — Ничего не хочешь сказать? Или твой ёбаный протокол не предусматривает честности?       — Ты… — её голос сорвался, обнажая дрожь. — Ты ненавидишь меня?       — Да.       Он сгрёб её за талию, приподнял и с силой впечатал в край стола. Оставшиеся пергаменты громко захрустели под её спиной, чернильница опасно накренилась. Он навис над ней, упираясь руками по обе стороны от её бёдер. Замолчал.       Просто смотрел на неё сверху вниз. На растрёпанные кудри, разметавшиеся по документам. На полуоткрытые, влажные губы. На прерывисто вздымающуюся грудь, пуговицы на которой грозили оторваться с мясом.       Она смотрела ему в глаза. Долго. Неотрывно. С вызовом, в котором мешались отчаяние и неприкрытая, грязная похоть.       А потом Грейнджер подалась вперёд сама. Вцепилась обеими руками в лацканы его рубашки, притягивая к себе, и впилась в его губы; грубо, отчаянно, кусаясь и сминая.       Никаких слов больше не было. Они были не нужны. Был только жёсткий, торопливый секс прямо на твёрдом дереве стола, среди смятых официальных отчётов.       Он дёрнул её юбку вверх, сминая ткань, даже не утруждая себя тем, чтобы снять её полностью. Его пальцы рванули тонкое бельё, и она тихо вскрикнула. Драко расстегнул брюки, высвобождая пульсирующую от напряжения плоть, перехватил её бёдра и вошёл в неё одним глубоким толчком.       Она выгнулась дугой, запрокидывая голову. Из её горла вырвался задушенный, животный стон. Внутри неё было обжигающе горячо и тесно. Она принимала его всего, сжимаясь вокруг него так, что у него потемнело в глазах.       Это было без свидетелей. Без угрозы разоблачения. Без наигранной ситцевой невинности и его притворной аристократической сдержанности. Только два тела, бьющиеся друг о друга в темноте спальни. Драко вбивался в неё глубоко, с каждым рывком выколачивая из неё остатки правильной Грейнджер. Она царапала его плечи, тянула на себя, впиваясь ногтями в кожу до крови, подстраиваясь под его бешеный ритм.       Их ненависть, запертая в этой комнате, в этой темноте ничем не отличалась от желания. Она была чёрным, всепоглощающим пожаром, сжигающим их изнутри. Он кончил с хриплым рыком, наваливаясь на неё, вжимая в столешницу, чувствуя, как её стенки судорожно пульсируют вокруг него в ответном мощном оргазме.       Когда всё закончилось, в комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, прерываемая лишь их сбитым, хриплым дыханием.       Она не осталась лежать. Спихнула его руки, тяжело сползла со стола. Молча, быстрыми движениями оправила перекрученную юбку. Пригладила волосы. Присела на корточки и начала собирать разлетевшиеся по полу листы. Маска ебучей отличницы.       Драко достал новую сигарету. Прикурил. Он смотрел в потолок, пуская дым, и не пытался её остановить. Не произнёс ни слова.       Собрав все отчёты, она аккуратно вложила их обратно в серую папку. Подошла к двери. Замерла, взявшись за латунную ручку. Спина идеально прямая, будто он не трахал её минутой назад.       — Отчёт я подпишу за тебя, — бросила она ровным голосом.       И вышла, тихо прикрыв за собой дверь.       Драко затянулся. Глубоко, до спазма в лёгких. Выпустил густой дым в темноту спальни.       В воздухе тяжело и густо пахло ею. Ванилью, сексом и потом. Чужой министерский галстук так и валялся на полу забытой тряпкой.       Он закрыл глаза, и перед внутренним взором мгновенно вспыхнуло её лицо. Та самая секунда до того, как она подалась вперёд и сама впилась в его губы.       Там был голод.       Дикий, ненасытный, животный голод. Она хотела его разрушения так же сильно, как он хотел уничтожить её.       Ненависть не исчезла. Она выкристаллизовалась. Стала только чище. Только острее. И от этого — невыносимей и слаще.