Вся его ненависть

You're gonna make me cry You're gonna make me cry

— do you really want to hurt me? - Nessa Barrett

***

      — Осторожнее, блядь, Грейнджер!       Слова вырвались прежде, чем он осознал, кого вмял в стену. Осознание пришло мгновением позже, вместе с запахом какао; пыльный, тёплый, девчачий запах, от которого у него всегда сводило челюсть.       Гермиона отшатнулась. Сумка съехала с плеча, шлёпнулась на мраморный пол. Огромные, тёмные, широко распахнутые глаза уставились на него. Детская чистота. Грёбаная невинность. Он ненавидел этот взгляд больше всего. Ненавидел, потому что знал: он фальшивый. Под ним такое же дерьмо, как и в нём самом!       — Сам смотри, куда прёшь, Малфой!       Её голос низкий и сдавленный. Не напуганный, а злой. Уже хорошо. Он открыл рот, чтобы ответить. Вогнать в неё порцию яда погуще, но взгляд зацепился за дверь в конце коридора: массивную, дубовую, с позолоченной табличкой: «Кабинет Министра магии».       Нет. Нахуй. Только не это.       Он перевёл взгляд на неё. Она поняла, умная девочка. Проследила за его глазами. В карих радужках на секунду отразилось то же самое, что клокотало у него внутри: отвратительное, холодное понимание. Их вызвали вместе.       Он двинулся первым. Нарочно ускорился, чтобы отвоевать ничтожный клочок территории — войти раньше, сесть раньше, не дать ей ни единого шанса подумать, что они равны. Её плечо снова задело его. Уже намеренно. Вызов.       У двери их руки столкнулись. Пальцы соприкоснулись. Её кожа была сухой и горячей. Он рванул ручку с силой, грязнокровка вскрикнула, теряя равновесие.       — Малфой, — прошипела она, втискиваясь в проём рядом с ним.       Близко. Слишком близко. Запах какао ударил в ноздри, и в паху предательски дрогнуло. Член напрягся под тканью брюк; резко, болезненно и неконтролируемо. Вдавить её лицом в полированный стол министра. Задрать дурацкую юбку. Войти так глубоко, чтобы она перестала смотреть на него своими чистыми, невинными глазами.       — Заткнись, — бросил он сквозь зубы, не глядя на неё. — Или я придумаю, как это сделать.       Они вошли в кабинет.       — А, мои спасители! — Кингсли откинулся в кресле. Довольная улыбка растянула его широкую, лоснящуюся физиономию. — Я уже думал, вы найдёте способ опоздать даже на собственное распятие.       Драко упал в кресло. Раскинулся, закинул ногу на ногу. Пусть видят: ему насрать. Гермиона опустилась напротив. Подбородок вздёрнут. Как обычно показательная девочка, послушная, умница всей ёбанной школы. Идиотка. Вечно играет в сильную. А у самой жилка на шее бьётся, он же видел. Часто-часто, как у напуганной первокурсницы. Сломать её проще, чем раздавить сухую бабочку. Пальцами. Надавить посильнее там, где уже есть трещины.       — Учитывая исключительные обстоятельства… — Кингсли сделал паузу. Драко мысленно закатил глаза. — …вы назначены сопредседателями Комитета по магическому наследию.       Равные. С ней. С этой… грязнокровкой?       Драко опустил взгляд на свои запонки: платина и оникс. Безупречно. Потом поднял глаза на неё. На её волосы: каштановые, вьющиеся, в которых, казалось, запутался весь свет комнаты и весь его последний здравый смысл. Они были красивые. Признать это было всё равно что плюнуть на могилу отца. Они пахли жизнью. Грязной, настырной, магловской жизнью, от которой его тошнило и которую он ненавидел.       — Мистер Малфой, — Кингсли зажёг сигару. Кубинскую. Дым поплыл по кабинету жирной, сизой змеёй. — Мы помним вашу роль. И её пределы.       Грейнджер кашлянула. В груди у Драко дёрнулось; дать ей воды, заткнуть, заставить не издавать этого звука. Он подавил импульс. Сжал зубы. Пусть подавится.       — Хорошо, господин Министр, — сказала она ровным, поставленным голосом.       — Малфой, вы меня поняли?       Драко кивнул.       — Отлично. Отчёты — ежемесячно. — Кингсли выпустил кольцо дыма прямо в пространство между ними.       Он уже не слушал. Встал. Дверь. Нужно было просто добраться до двери. Кожаные подошвы заскрипели по паркету: пре-да-тель-ство, пре-да-тель-ство. Он не оглянулся. Но чувствовал её взгляд спиной. Он прожигал рубашку, оставляя на коже невидимые, тлеющие метки.

***

      В туалете для высшего персонала свет бил в глаза. Драко щёлкнул замком. Кафель холодил лоб; он прижался, вдавился в него, дышал рвано.       Включил воду. Ледяную.       Сунул руки под поток и начал тереть. Особенно там, где её кожа коснулась его пальцев. Тёр, пока холод не превратился в белый шум, пока кожа не загорелась, пока собственное тело не перестало что-либо чувствовать.       Вся его жизнь была фальшивой нотой. Каждый куплет, каждый грёбаный припев — отец. Он дирижировал всем. В тишине, что осталась после войны и после суда, звучал только один шёпот — его собственный. Грязный. Настойчивый.       Смой это. Смой её запах, её прикосновение, её.       Вода не смывала грязь. Она смывала ощущение. Делала его пальцы снова его собственными.       Он поднял голову. В зеркале: бледное лицо, тени под глазами глубже, чем должны быть. Безупречная рубашка. Под ней невидимые ожоги от её взглядов, синяки от её случайных касаний, шрамы от недосказанности, что висела между ними.       Комитет по магическому наследию. Конура три на три метра. Пыль веков и свежий чернильный яд. Не работа. Камера. Герой войны и бывший Пожиратель на короткой цепи. Искупление через совместное, медленное удушение.       Трахнуть бы её. Ха.       Не как Пэнси. Стереть с её лица выражение превосходства. Услышать не дурацкий сухой кашель. Стон. Хрип. Вскрик. Чтобы она наконец перестала быть героиней, грязнокровкой, всезнающей заучкой и стала его телом.       Он выключил воду.       В тишине звенело. Внутри и снаружи. Мир мог бы уже сдохнуть — это было бы лучшим решением. Но солнце всё равно взойдёт. Всегда восходит. А его личный ад только начал разгораться. И у этого ада было имя, запах какао и карие глаза, которые он хотел увидеть заплаканными.