Вся его ненависть

      Малфой был уверен: он, блядь, ненавидит Гермиону Грейнджер.       Кислотный привкус на языке сливался с горечью. Он сплюнул вязкую слюну на каменный пол. Редкий и ничтожный плевок, в который он попытался вложить и её саму. Не вышло. Она всё равно осталась у него в голове; назойливая, всезнающая грязнокровка, сующая нос не в своё дело.       Министерство связало их одной цепью. Заставило копаться в руинах Хогвартса: фолианты, книги, расщеплённые артефакты, просранные свитки. Дерьмо, которое она печётся восстановить, чтобы будущие поколения помнили о войне. О его позоре. О его выборе.       Равенство — самое грязное слово в его лексиконе. Он, Малфой, вынужден работать рядом с ней, возрождать историю, которую он предпочёл бы сжечь дотла. Он мог бы игнорировать её. Мог бы молча работать, не дышать, не смотреть. Но она была повсюду. Её запах. Её сухой кашель от пыли. Её уверенный, чертовски правильный почерк на пергаменте.       Вся его ненависть, которую он старательно поливал и взращивал с одиннадцати лет, теперь оказалась заперта в тесной комнатке, деля воздух с ней, как общее лёгкое. И у этого запертого, сдавленного чувства был только один выход.       Что такое ненависть?       Не презрение. Не холодное безразличие. Это едкая, пожирающая субстанция из разложившейся плоти, застрявшая в средостении. Она прожигает лёгкие, прилипает к диафрагме жвачкой и не даёт вдохнуть. Она шевелится под рёбрами, как паразит, и иногда, в самые неподходящие моменты, пробирается по кровотоку прямо в мозг.       И тогда — приступ.       Сжатые кулаки, резкая боль в висках, адреналин, заставляющий сердце биться в аритмии. И ещё отвратительное, неконтролируемое возбуждение, потому что даже ярость к ней извращённо сладка. Он ненавидел её настолько, что от одной мысли вставал член.       Пиджак сидел на нём слишком хорошо. Он всегда закатывал рукава до локтей, обнажая бледные предплечья с синеватыми прожилками вен, по которым медленно растекалась ядовитая тушь ненависти. Порядок Малфою был не к лицу. Растрёпанные волосы, чуть сдвинутый воротник, обветренные губы. Они трескались не от ветра, а от того, что он слишком часто их кусал, думая о ней.       Ещё пара шагов и он будет там. В ёбаном Клубе Слизней. Инкубатор для будущих знаменитостей, которых он при случае мог бы сожрать. Он был почти уверен: старый ублюдок дрочит на их совместное фото. Особенно на Грейнджер. Иначе как объяснить белёсые пятна на снимке в серванте?       От этой мысли к глотке подступила рвотная масса. Там, за столиком, фарфоровая куколка Грейнджер сейчас сидит с чашкой чая и мило улыбается, но не ему. Его вообще впервые позвали в Клуб Слизней, а ему как раз нехуй было делать. Кому он врёт? Животный интерес. В чём эта грязнокровка лучше него? Почему она там, а он только сейчас, по чьей-то подачке?       Он знал ответ. Слизнорт позвал его из жалости. Чёрт бы его драл. Все жалели Малфоя в последнее время, и на то были причины.       Жалость хуже ненависти; она сладкая и от этого не менее ядовитая. Жалость заставляла его чувствовать себя сломанным, жертвой. Ненависть к Грейнджер заставляла чувствовать себя живым.       Никто никогда не смотрит Слизнорту прямо в глаза. Смотришь на жилет. На сальный блеск губ после глотка эля. Прямой взгляд поражение, он тебя выебет. Ты станешь пустым местом в его коллекции, как потёртая этикетка на бутылке старого вина.       Дверь скрипнула. Драко вошёл в помещение, уставленное старой рухлядью, которую Слизнорт называл «раритетом». На свалке в Косом барахло ценнее. За столом уже сидели: Забини — единственный более-менее адекватный человек, Поттер, протирающий очки тряпочкой, рыжая Уизли, полоумная Лавгуд и вонючая грязнокровка Грейнджер.       Что, блядь, он здесь делает?       Он плюхнулся напротив Гермионы. На ней было шифоновое платье с рюшами и цветочками; олицетворение дешёвой невинности. Драко усмехнулся, глядя в вырез её декольте. Налил себе гранатового сока. Бордовая жидкость ударила о стенку стакана. Тонкая ткань цвета пыльного персика нагло облегала её грудь, и он видел, как та приподнимается с каждым вдохом.       Очень уместно для визита к старому извращенцу.       — Этот матч был непростым, — донёсся до него звонкий голос Джинни Уизли.       Драко едва не поморщился. Взглянул на Поттера. Тот сидел, уставившись в стакан, взбалтывал сок, делал вид, что слушает, а сам витал где-то в своих грёбаных героических мыслях. Забини смотрел на Драко с явной ухмылкой, как и полагается лучшему другу, ему было смешно наблюдать за его страданиями в этом обществе.       — Сегодня у нас особый гость! — голос Слизнорта закапал мёдом, липким и невыносимым. Драко поставил стакан наискосок. Бессознательный жест. Остаток шахматных привычек.       — Давайте без этого, — он склонил голову набок, глядя на Слизнорта так, будто готов броситься.       Слизнорт не смутился. Его взгляд скользнул по Драко оценивающе. А старик знал толк в выгодных приобретениях.       — Я ведь не сразу разглядел в тебе потенциал, Драко.       Какой ещё потенциал, старый кретин?       Салфетка соскользнула с колен. Драко наклонился поднять и замер. Под столом ноги Грейнджер были разведены. Платье задралось выше колен. Там, в полумраке, не было никакого белья.       Что за хуйня?!       Он медленно поднял глаза. Гермиона сидела будто ни в чём не бывало — ела запечённый картофель, покрытый хрустящей сырной коркой, накалывала кусочки на вилку и смотрела в сторону. Размышляла о чём-то своём.       Гранатовый сок застрял в горле густой, липкой струйкой. А потом это случилось. Тёплое, почти невесомое прикосновение; босая ступня коснулась его икры.       Не-е-ет, не может быть.       Он резко вскинул глаза. Грейнджер по-прежнему накалывала картофель. Но уголок её рта дрогнул. Нога под столом двинулась выше, пальцы скользнули вверх, медленно, по внутренней стороне его бедра. Выбирали место.       Её ступня победно упёрлась ему в пах.       Он впился пальцами в её лодыжку. Грейнджер даже не посмотрела на него. Только прикрыла ресницы — медленно и тягуче. Ступня не отдёрнулась. Напротив — пятка вдавилась сильнее, прямо через тонкую ткань брюк.       Какая же она сука.       Поттер что-то мямлил Слизнорту про ёбаные воспоминания. Что он вообще тут забыл? Ушёл в авроры, но припёрся, как старый друг семьи этого выжившего из ума старика. Поттер… всегда тянулся к отбросам. Драко закусил губу до крови. Тёплая капля медленно скатилась по подбородку.       Ах так. Хочет играть.       Его большой палец с силой вдавился в её ахиллово сухожилие. Мышцы на её ноге напряглись — он почувствовал это ладонью. Носок её ступни скользнул по молнии его брюк.       Драко скинул её ногу резким движением. Пусть сидит смирно и слушает, как этот противный Слизнорт ноет о своих сокровищах. Он ухмыльнулся, уставившись в тарелку с воздушным пирожным. Красная брусника на белоснежном креме точёные капельки крови, аккуратные, соблазнительные.       Дон-дон-дон.       Старинные часы в углу монотонно долбили по мозгам, отсчитывая секунды этого сладкого безумия. А в штанах упиралось… м-да. Сама Грейнджер.

***

      Камень под его ладонями был раскалён. Впитал весь его гнев. Не холод мрамора; жар, прожигающий кожу даже сквозь одежду. Драко вонзил пальцы в её щёки, нащупывая контуры зубов под тонкой плотью. Карие глаза расширились, каштановые кудри обвивали его запястья. От волос пахло ромашкой. Сносило голову. Хотелось втиснуться коленом между её ног, раздвинуть так, чтобы хрустнуло, засадить пальцы грубо внутрь, чтобы завыла.       — Ну что, Грейнджер, — голос прополз по её коже, — под столом заигралась?       Её губы дрогнули. Она изобразила отвращение, но он видел — видел, сука, — как расширились её зрачки. От наслаждения и нарастающего предвкушения.       — Ну ты и извращенец, Малфой! — голос сорвался на хрипоту. Она специально прочищала горло его именем.       Он ненавидел её. За то, что тошнота в горле смешивалась с покалыванием в паху. За её отвратительный запах ванили на коже. За то, что омерзение и похоть сплелись в единую симфонию, от которой лопались капилляры по всему телу.       — Заткнись. Просто заткнись.       Он впился зубами в её губы. Сладость пирожного, которое она ела пару часов назад, ударила в слизистую. Он вылизывал эту сладость из подъязычной ямки, а её кожа покрывалась мурашками. Он чувствовал их под своими пальцами.       Она казалась невинной. Круглые глаза, растрёпанные кудри, нахальный ротик, вечно готовый читать нотации. Но под слоем ситцевой невинности скрывалось другое. Она таяла, когда его зрачки расширялись до чёрных дыр, поглощающих всё его аристократическое высокомерие. Он это видел. Видел, как её заводит его потеря контроля.       Он ненавидел её так, что слюна во рту превращалась в яд. Так, что кровь в венах густела, когда её ногти впивались ему в спину.       Но самое отвратительное — он не мог остановиться. Каждый раз, отрываясь от её кожи, он слышал в голове один и тот же вопрос:       Это я использую её — или она давно сломала меня?       Его пальцы сомкнулись на её запястьях. Белые косточки под кожей податливо сместились. Большой палец нащупал пульс; бешеный, птичий, бьющийся о рёбра. Он сжал сильнее, оставляя синяки на мраморной коже.       Рывок — и мир опрокинулся. Он поднял её, потащил. Каменный пол скользил под её босыми ногами, она спотыкалась, пыталась устоять, вцепилась пальцами в его предплечье. Ночной воздух ворвался в башню сквозь раскрытое окно. Обрывки ситца падали с неё, разлетаясь лепестками перезрелой розы. Волосы, проклятые каштановые кудри, хлестали его по лицу.       Он усадил её на широкий подоконник. Каменный выступ врезался ей в бёдра. Его пальцы впились в талию, а ситцевое платье, зацепившись за ржавый крюк, разорвалось окончательно. Последние лоскутья сорвались вниз, исчезая в темноте.       Она не сопротивлялась. Сжала губы, когда его руки скользнули выше, освобождая плечи от волос. Запрокинула голову, ударившись о каменную раму.       И прошептала:       — Ты ведь не остановишься?       Он наклонился так близко, что дыхание коснулось её кожи, а кончик носа задел складку уха.       — Разве ты этого хочешь?       Она молчала. Но тело отвечало за неё: каждый мускул, каждая дрожь, каждое судорожное движение бёдер навстречу его пальцам. Она хотела этого. Даже больше, чем он. Его пальцы скользили по внутренней стороне её бедра; медленно, мучительно, заставляя её тихо постанывать.       Она принадлежала ему в этот момент. Его ярости. Его желанию. Его ненависти, которая давно стала вожделением. Её ладонь прошлась по его напряжённому паху — намеренно, уверенно, и он прикусил губу, чтобы не застонать.       Чёрт. Он хотел её так, что ширинка трещала. Но нет. Он не даст ей так легко взять верх. Его пальцы продвигались дальше, скользя по нежной плоти, лениво обводя влажную кожу, заставляя её вздрагивать. Он играл. Издевался. Проверял на прочность.       Резкий рывок. Два пальца вонзились в неё глубоко. Она вскрикнула, задрожала, вцепилась в его плечи. Но не оттолкнула. Ни за что.       Он раздвинул её ноги ладонью. Пальцы впились в нежную кожу внутренней стороны бёдер. Вторая рука рванула ремень. Металлическая бляшка звякнула о каменный пол. Штаны сползли, освобождая напряжённый член. Жёсткий захват бёдер и один резкий толчок, вогнавший его внутрь до самого основания.       Она вскрикнула. Звук был именно таким, как он хотел, смесью шока и порочного удовольствия. Его пальцы сомкнулись на её шее. Её тело сжалось вокруг него; влажное, горячее, принимающее каждый дюйм с раздирающим желанием.       Он двигался грубо. Без ритма. Без изысков. Яростные толчки заставляли её тело подпрыгивать на холодном камне подоконника. Каждый раз, когда он входил до конца, её ноги дёргались, пятки царапали его спину, но она не отталкивала. Наоборот. Притягивала глубже.       Её рука скользнула между их тел. Пальцы нашли клитор, задвигались быстро, жёстко; она торопилась к развязке. Он заметил, хрипло засмеялся и ударил бёдрами сильнее, намеренно сбивая её ритм.       — Грязная… — голос сорвался, когда она внезапно сжалась вокруг него, — …сука.       Оргазм прокатился по её телу волной. Он видел, как она выгнулась, как ноги свело судорогой. Он не остановился. Использовал её сокращения, ускорился, чувствуя, как собственное напряжение нарастает внизу живота.       Кончил молча. Просто вжался на всю глубину, до упора. Почувствовал, как пульсирует внутри неё. Её губы дрогнули — он заметил. Удовлетворение. Странное и кривое, но удовлетворение.       Он вышел резко. Посмотрел, как сперма вытекает на камень.       — Вставай, — бросил он, подбирая штаны. — Нас могут искать.       Кинул ей пиджак. Она не двигалась. Сидела на подоконнике. В глазах блестело что-то странное; может, лунный свет, а может, что-то ещё. Он уже повернулся уходить, когда заметил: её пальцы сжимали его галстук. Сорванный во время схватки, шёлковый, с монограммой. Обещание, что это ещё не конец? Галстук змеёй затянулся в её кулаке.       — Галстук отдай, — голос был тише зимнего ветра.       Она медленно провела шёлком по своим оголённым бёдрам, собирая капли их смешанных соков. Ухмыльнулась.       — Приди и возьми.       И скрылась в дверном проёме. В его пиджаке.       Сегодня они сорвались. В хлам. Он не смог держаться. Уровень адреналина и ненависти пробил все возможные отметки. До этого? Только заполняли отчёты. Сидели в пыльном помещении без окон. Слушали дыхание друг друга. Каждые десять секунд.       Неотвратимое притяжение. Нет. Неотвратимая потребность в уничтожении. Он ловил себя на том, что смотрит на неё слишком часто. Ищет в коридорах. Идёт на обед. Идёт на лекцию. Идёт, чтобы просто столкнуться с ней. С её Праведным Разумом.       Всё всегда упиралось в ненависть. В непроглядную, честную тьму. Он пришёл в этот клуб из-за неё. Не попросился бы сам. Просто появилась возможность утилизировать ненависть.       Он трахнул её. Жёстко, грязно, до звона в ушах. Легче не стало. Только хуже.       Он смотрел, как она уходит в его пиджаке, с его галстуком, зажатым в кулаке. Его одиночество не ушло. Оно стало глубже, грязнее и беспросветнее…