Вся его ненависть

      Бывает, сводит желудок в панике тугим, тошнотворным узлом. Бывает, бесит человек до кровавой пелены перед глазами, до скрежета эмали на стиснутых зубах. В жизни Драко Малфоя бывало разное.       Он помнил ужас, парализующий позвоночник, когда Тёмный Лорд скользил по паркету их гостиной. Помнил тошнотворный запах гниющей плоти, исходивший от Сивого. Помнил, как кровь вытекала на мокрый кафель туалета, смешиваясь с водой, пока проклятие Поттера рвало грудь на куски. Он знал, как выглядит страх. Знал, как ощущается боль. Ужас всегда имел лицо, имя или хотя бы цвет вспышки на конце волшебной палочки. Ужас был магическим. А магия подчинялась правилам.       Но это… это было совершенно иначе.       Его мать умирала. Никакого изощрённого Проклятия Пожирателей Смерти, замедленного действия яда или древнего, гниющего в крови проклятия рода Блэков. Никакой тёмной магии, которую можно было бы выжечь другой тёмной магией, вырезать ритуальным кинжалом, откупить у Смерти душой или кровью.       Просто рак.       Обыкновенный, магловский, блядский рак, против которого вся их грёбаная многовековая магия оказалась абсолютно бесполезной.       Целители в Мунго только отводили глаза. Они суетились, размахивали кусками дерева, бормотали латынь, варили зелья, от которых Нарциссу только рвало жёлчью. А потом их лица вытягивались в маски лицемерного сочувствия. «Мы бессильны, мистер Малфой. Это не магическая мутация. Мы не умеем это лечить». Чистота крови не имела значения для сбрендившей, мутировавшей клетки, которая просто решила сожрать её тело изнутри.       И тогда Малфои впервые сломались. Впервые в истории своего рода они пришли просить помощи у маглов.       Он сидел в коридоре частной клиники. Самой известной, самой дорогой в Лондоне. Место, где маглы покупали себе ещё немного времени за грязные бумажные деньги.       Линолеум бежевого цвета. Этот оттенок раздражал. Цвет, которому плевать, кто ты; аристократ с тысячелетней историей или бездомный кусок дерьма. Флуоресцентные лампы на потолке впивались в сетчатку, выжигая глаза. Они мерзко гудели. Свет лез в каждую новую, глубокую морщину на лице отца, сидевшего в нескольких шагах. В каждую пигментную пору на его дрожащих руках, в каждую микроскопическую трещину на стене, в каждый изъян этого проклятого места.       Вдоль стен стройным рядом стояли стулья. Эти стулья были спроектированы так, чтобы на них нельзя было расслабиться. Спинка не для опоры, а для жёсткого напоминания: сиди ровно, держи спину, ублюдок, будь готов к плохим новостям. Они были намеренно неудобными, чтобы тело ни на секунду не забывало, где находится и зачем.       Напротив, сгорбившись, сидел мужчина. Лет сорок пять, но под светом и грузом своего горя он выглядел на все шестьдесят. Серый фланелевый костюм, некогда явно дорогой, теперь висел на нём, как его серые щёки. В сухих, покрытых старческой гречкой руках он сжимал чётки. Деревянные бусины тихо щёлкали, перебираемые сморщенными пальцами. Звук счёта мучительно утекающих секунд. Счёта неудавшихся, пустых молитв в пустоту.       За его спиной, сквозь приоткрытые пластиковые жалюзи, виднелся мальчик. Совсем ребёнок. Лысый, бледный до прозрачности. Он лежал под капельницей, и прозрачная жидкость из пластикового мешка медленно, капля за каплей, вползала в его вену по тонкой прозрачной трубке. Ещё одна змея. Только эта не кусала сразу, она вливала в вены яд, который должен был спасти, но чаще всего просто убивал чуть медленнее.       Где-то дальше сидела женщина в ярком, нелепом шёлковом платке, повязанном вокруг лысой головы. Читала глянцевый журнал о моде. Яркие картинки, улыбающиеся лица, платья за тысячи фунтов.       Сколько ей осталось? Месяц? Неделя? Какое ей, блядь, дело до сумок из новой коллекции, когда внутри неё гниёт её собственный желудок?       Драко откинул голову назад, ударившись затылком о стену. На потолке идеальные квадраты подвесных плит. В мелкую крапинку. Он считал их. Раз. Два. Тридцать. В больнице познаёшь Бога. Дьявола. Ангелов. Демонов. Познаёшь всё, что угодно, потому что в себя уже не веришь. Твоё собственное тело — предатель. Твоя воля — пыль, которую сдует сквозняком. Твоя магия — унизительная насмешка. Остаётся только искать кого-то сильнее. Хоть в кого-то поверить, просто чтобы не сойти с ума. Время скоротать.       Он сидел, широко раскинув ноги. Его тело ощущалось просто как мешок с костями, бесполезный кусок мяса, который он не в силах был удержать в порядке. Лицо утонуло в левой ладони. Он смотрел в пол. Серость легла на мир толстым слоем, стала невольным цветофильтром, сожравшим всё остальное. Никакие заклинания не могли её пробить. Цвет конца. Цвет бежевого линолеума. Цвет мёртвого лица отца. Цвет их надежды, которая сдохла и теперь разлагалась в углу, прямо там, в мусорке, вместе с бычками и пустыми бумажными стаканчиками из-под отвратительного кофе из автомата.       — Мы делаем всё возможное, мистер Малфой, — донёсся из-за картонной стены палаты мягкий, вкрадчивый голос магла в белом халате.       Излюбленная, ёбанная, фраза всех врачей. От неё мгновенно становилось только хуже, внутри всё переворачивалось. Она означала только одно: «Мы нихуя не контролируем, мы сдаёмся, но мы делаем это вежливо, потому что вы платите нам баснословные деньги».       Дверь приоткрылась, и в коридор вышел Люциус. Он изо всех сил пытался держать спину. Пытался выглядеть так, будто только что удачно подписал контракт с Министерством, а не выслушал смертный приговор собственной жене. Но его глаза были мёртвыми. В палату не пускали. Нарцисса была слишком слаба, она постоянно спала, накачанная обезболивающими до состояния овоща.       Драко медленно поднялся. Подошёл и заглянул в узкое окно в двери.       Мать облысела. Полностью. Её знаменитые белоснежные волосы, гордость Малфоев, блестящие, уложенные волосок к волоску — исчезли. Остался только заострившийся, обтянутый кожей череп. Тёмные провалы глазниц. Иссечённые трубками руки.       Внутри всё свело невыносимой судорогой. Мышцы живота стянуло так, что он перестал дышать. Ему стало физически тошнотворно. К горлу подступил ком кислой жёлчи. Хотелось орать. Во весь голос. Рвать на себе дорогую ткань рубашки. Выхватить палочку и разнести эту клинику по кирпичику. Кричать на этих бессильных маглов в их чистеньких халатах, вытрясти из них душу.       Почему она? Почему, блядь, не он? Это искупление за их грехи? За метку на руке? За то, что пустили в свой дом чудовище? Хорошо. Если цена такова — пусть. Пусть он будет жертвой. Если это единственный способ, он отдаст свою кровь до последней капли. Он отдаст свою магию, своё ядро, своё будущее, свою чёртову жизнь. Даже если для этого ритуала придётся перерезать себе вены прямо здесь. Забирайте всё. Только верните её.       Но ритуалов не было. Сделок не было.       Они пошли к выходу. Подальше от писка мониторов, подальше от запаха смерти и чувства тотальной безнадёги. У стеклянных дверей Люциус остановился и положил руку ему на плечо. Пальцы отца слегка дрожали.       — Она сильная, Драко.       Фраза была пустой. Звенела пустотой, такой же фальшивой как обещания врачей. Ни она, ни они не справятся. Это был конец. Они будут просто приходить сюда, изо дня в день. Ждать на этих голубых пластиковых стульях под мертвенным флуоресцентным светом, смотреть, как угасает жизнь, пока от Нарциссы не останется только горстка пепла, память и шестизначный счёт за услуги частной клиники.       Драко не ответил. Просто кивнул, глядя сквозь отца. Потрескавшиеся от постоянного нервного прикуса губы снова свело спазмом.       Они вышли на улицу, и ночной лондонский холод ударил по лицу. Драко стоял у входа и слушал, как мерзко, бесконтрольно стучат его зубы. Нервное истощение. Его трясло. Мелко, противно трясло, и он не мог это остановить.       Ему вдруг захотелось чего-то мягкого. Тёплого. Заземляющего.       Он вдруг до одури, до рези в напряжённых скулах, до ломоты в костях захотел молочного шоколада. Обычного. Густого, тающего, приторно-сладкого. Не того изысканного, горького швейцарского, что подавали домовики в Мэноре. Не того элитного барахла из «Сладкого королевства» в Хогсмиде. Нет. Ему нужна была самая дешёвая, концентрированная, глянцевая, пластиковая магловская сладость. Дешёвый, мгновенный, нечистый комфорт из первого попавшегося киоска. Чтобы этот липкий жир и синтетический сахар обволокли горло и хоть на секунду заполнили ту холодную, сжимающуюся, чёрную пустоту, которая выжирала его изнутри.       Да, Малфой. Вот во что ты превратился. Тебе хочется элементарной нежности, простого, примитивного тепла. И ты готов купить её за три грязных фунта в ближайшем ларьке, потому что больше тебе негде её взять.       Клиника осталась за спиной. Драко смотрел на своё нечёткое отражение в тёмных стеклах ночных витрин. Его мантия и пальто, несмотря на все очищающие заклинания, казались серыми, покрытыми невидимой пылью. Он выглядел на две тысячи фунтов дороже всех этих суетливых людишек, спешащих мимо по своим жалким делам. Он был богаче их всех вместе взятых. Но прямо сейчас он был бесконечно, непоправимо более сломлен.       Всё его золото, вся история, все его привилегии стали просто тяжёлым, бесполезным хламом в этом мире. Мире, где единственной настоящей валютой была жизнь его матери. И этой валюты у него больше не было.

***

      Рубашка болталась на нём белым, слишком широким холстом. Закатанные рукава обнажали предплечья — неприлично, до блядства. Белая кожа. Красиво. Слишком сладко? Он ударит костяшкой по камню — станет чуть солонее. Будет честнее.       Кудри цвета молочного шоколада, так вот какой шоколад он хотел. Они вызывали неконтролируемую ненависть и эрекцию. Снова. Проклятая химия.       Он шёл в библиотеку. Шаг слишком яростный, сбитый. Рука по старой привычке потянулась поправить галстук. Галстука не было. Она не вернула. Не вернула после того, как он её… он заставил себя вспомнить...       Грязнокровка. Что она себе позволяла? И какого чёрта он вообще шёл в библиотеку?       Потому что знал: она там. Сидит, сгорбившись над какой-то древней книгой. А он больше не мог. Скулы уже свело тихой судорогой.       Не возжелай ближнего твоего. Но в заповеди не уточняли, что делать, если желаешь её так, что готов пригвоздить к стене, задирая юбку, стирая грань между грехом и молитвой.       Сухость во рту. Он сглатывал слюну, и она казалась осколком битого стекла — разрезала глотку на пути вниз. Хоть бы она была там. Хоть бы сидела на своём привычном месте. Но зал был пуст. Стеллажи уходили в полумрак, пыль висела в воздухе — застывшая, равнодушная. Драко стоял, вцепившись пальцами в спинку стула, на котором она обычно сидела. Дерево было холодным и мёртвым. Жажда яда. Жажда того, чтобы она была здесь, чтобы он мог ненавидеть её кудри, её сосредоточенный взгляд, её умышленное, доводящее до бешенства отсутствие. Чтобы было кого ненавидеть.       Он замер, вслушиваясь в тишину. В её отсутствие. В пыль, висевшую в воздухе неподвижным саваном.       Ненавистная, кареглазая сука.       Почему её не было именно сейчас? Именно в этот миг, когда ему нужно было вырвать из неё стоны? Ему нужно было прижать её к стеллажам, заваленным фолиантами, заставить старую бумагу вдохнуть запах её кожи, смешанный с его яростью. Увидеть, как её умные глаза затуманятся от животного ощущения. Доказать, что под всеми слоями ума и принципов бьётся то же самое тёплое, слабое, что и у всех.       Её не было. И от этого бессилия его собственная плоть горела огнём.       Нет. Она здесь.       Он уловил сдавленное дыхание за стеллажами. Секция мифических тварей. Ирония, которую он оценит позже.       Пара быстрых, бесшумных шагов — и он отрезал путь к отступлению. Её глаза. В прошлый раз в них плясали дерзкие искры. Сейчас — испуг. Зрачки расширились до предела, поглощая свет.       За арочным окном бушевал вечер. Ветер рвал с деревьев последние листья, и его вой был похож на голодный рык. Такой же, какой завывал внутри самого Драко, — дикий, волчий, не знающий ни жалости, ни границ. Он рвался наружу, требуя насытиться её страхом, её теплом, её сломом.       — Что на этот раз, Грейнджер? — голос прозвучал тише шелеста страниц, но эхом отозвался в тишине между ними. — Дерзость кончилась?       Он сделал шаг вперёд. Она отступила к полкам. Кожаный переплёт старинного тома о келпи впился ей в спину. Он видел, как она вздрогнула от прикосновения.       — Мне нравится, — прошептал он. — Мне нравится, как ты боишься.       Капли дождя бились в стекло, как птица, залетевшая в комнату и ищущая выхода. Она смотрела на него. Она ждала. Ждала, пока он зажмёт её в углу, между холодным камнем и своим телом. Ждала, потому что нуждалась в нём так же, как он в ней. Он читал это в её расширенных зрачках, в подрагивающих губах, в том, как её грудь вздымалась и опускалась — слишком часто и слишком глубоко.       — Не мешай мне, Малфой.       Голос дрожал, но он чувствовал сопротивление. Тот самый проклятый голос Гермионы Грейнджер; умной, собранной, неприступной. Голос зубрилки, а не той дикарки, что пряталась под слоем библиотечной пыли и принципов.       Его ярость закипела с новой силой. Ему нужно было сорвать с неё этот голос, как кожуру. Добраться до хриплого шёпота, до сдавленного стона, до немого признания, что она такая же тварь, как и он.       — Нет, дай мне услышать тебя настоящую. — голос низкий, почти ласковый, но с ледяным сквозняком.       Ещё секунда — и он сорвётся. Разорвёт проклятую юбку, пригвоздит к столу, заваленному её драгоценными книгами. Превратит в стон, в плоть, в влажность.       Но нет. Этого было мало. Слишком по-звериному.       Ещё немного — и он трахнет её прямо на этом столе. Но он хочет большего. Хочет, чтобы она принадлежала ему не только телом. Он хочет её разума и воли. Хочет, чтобы она сама, своим ясным, аналитическим умом поняла, что они — одна болезнь. Одна порода. Чтобы она отдалась ему, глядя прямо в глаза.       — Ты же сказала: «Приди, забери». — Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к его галстуку, свободно свисавшему с её шеи.       Он обвил шёлк вокруг пальцев и потянул её к себе. Она сделала шаг, потеряла равновесие, и её плечо ударилось о его грудь.       — Ну, так ты и пришёл. — Её голос был ровным, но в глазах сгорала последняя грань между вызовом и капитуляцией.       Драко сорвался. Пальцы впились в нежную кожу её шеи, нащупывая бешеный пульс, стучащий в такт его собственному безумию. Он зарылся лицом в её кудри. Шоколадные. Тёплые. Пахнущие ромашкой.       Эта ночь не пройдёт. Безумие не испарится. Оно будет гореть, как раскалённая кочерга в груди, порождая похоть.       Он ненавидел её мягкие губы, потому что помнил, как они приоткрывались в беззвучном стоне. Ненавидел карие глаза, потому что помнил их остекленевшими от страсти. Ненавидел маску безразличия, которую она носила днём, и двух долбаёбов, Уизли и Поттера, вечно крутившихся рядом.       Почему не он? Почему не с ним?       Привязать бы её к своей кровати. Выковать имя на сердце ласковой болью. Чтобы каждый вздох, каждый стук сердца отзывался эхом его власти. Чтобы она забыла, что когда-то существовал мир за пределами.       Он усадил её на стол — прямо на развёрнутые тетради, на хрустящие страницы книг. Пусть на коже отпечатается её собственный почерк. Синие чернила конспекта по древним рунам на нежной ягодице. Пусть знание, которое она так лелеет, станет частью этого унижения. Этого падения.       Его руки двигались лихорадочно, скользили вдоль тела — не ласкали, а проверяли. Искали подтверждение. Вот она. Здесь. Горит. Трепещет. Живёт.       Он впился в её губы. Нет ничего вкуснее их влажного, сладкого сопротивления. И нет ничего ненавистнее — потому что они размягчались под натиском, его собственная, позорная слабость перед ней.       Рука скользнула под юбку, отодвинула кружево. Пальцы холодные от напряжения, от ночного воздуха нашли влажную, горячую плоть и вошли внутрь. Контраст оглушил: его лёд и её обжигающее, стыдливое тепло. Она обволокла его пальцы, и он почувствовал, как её тело, вопреки ей самой, признаёт его.       Последняя точка кипения. Контроль рассыпался в прах. Он сорвал с себя оковы, резко высвободил член, растянув ткань брюк. И вошёл резко, без подготовки, погружаясь в пылающую влагу.       Его рот поймал её приглушённый стон, рождённый на грани боли и шока. Он вдохнул его, как утопающий.       Одна рука сжала её щёки, сминая плоть, заставляя губы сложиться в нелепую гримасу. Он целовал эти искажённые болью губы. Вкус её губ смешался с солёным металлом крови.       С каждым толчком она стонала всё тише и приглушённо, словно стыдясь звука, рвущегося из гортани. Он знал эту игру. Притворная невинность. Наигранная наивность. И это чертовски заводило. Плоть распирало внутри неё от яростного осознания: эта сука играла с его самыми тёмными демонами. Плясала на его костях.       Он впился пальцами в её ягодицы и, не отрываясь, смотрел в её широко раскрытые, полые, как у оленёнка в свете фар глаза.       Шаги.       Они услышали их под сводами библиотеки. Смотрящий. Дежурный преподаватель. Неважно.       Драко, не прерывая ритма, накрыл её рот ладонью. Пальцы впились в кожу, пригвождая протест, страх. И он продолжил. Продолжал двигаться внутри неё, глубоко и властно, доводя до той точки, где экстаз становился невыносимым.       Она пыталась мычать, но его рука поглощала всё.       Шаги становились ближе. Он чувствовал, как её тело предаёт её — отзывается мурашками, судорожными сжатиями внутри, расплывающимся, постыдным теплом. Она была близка. Он тоже.       Шаги. То ли замерли у следующего стеллажа, то ли ускорились. Сознание отказывалось работать. Оставалось только пограничное состояние между страхом и оргазмом.       Последний толчок, и они взорвались одновременно. Яркая вспышка. Его пальцы впились в дерево стола, едва не оставляя борозды.       На секунду он замер, глядя на слияние тел, на её зажмуренные глаза, на искажённое лицо. По вискам катились слёзы. Тело дрожало в остаточных конвульсиях.       Да, молодец, Грейнджер. Но было же хорошо. Правда?       Он ухмыльнулся почти нежно. Резко вышел из неё, быстро привёл себя в порядок. Застегнул брюки. Поправил рубашку. Исчез за стеллажами так же бесшумно, как появился.       Она осталась на столе полулежала, не в силах пошевелиться. Со своего места у стеллажей он видел, как она медленно поднимается, поправляет юбку, разглаживает смятую тетрадь. От него остался только румянец на щеках и отпечаток конспекта на коже.       Свет фонаря снаружи выхватил её из темноты. Она тяжело опустилась на стул, уронила голову на сложенные руки.       Драко развернулся и пошёл прочь. В штанах было мокро и липко. Легче не стало. Только хуже. Всегда только хуже.