Вся его ненависть

      Ненависть умерла не в тот момент, когда остановилось сердце матери. Она умирала долго; неделями, месяцами, пока они сидели в пыльной комнатушке без окон и разбирали осколки войны. Она истончалась, как старая ткань, пока он смотрел на её склонённую над пергаментом голову, на каштановые завитки, выбившиеся из пучка, на то, как она прикусывает губу, выводя очередную строчку своим безупречным почерком. Ненависть истлевала, а на её месте прорастало другое. То, чему он отказывался давать имя.       Но сегодня ей предстояло умереть окончательно.       Он пришёл в их каморку поздно вечером. Толкнул дверь и вошёл, заполнив проём плечами. Гермиона сидела за столом, заваленным свитками, и не обернулась. Только рука с пером замерла на полуслове.       — Закрой дверь, — сказала она тихо.       Он закрыл. Щёлкнул замок. Металлический звук разрезал тишину.       Она поднялась. Будто знала, что он придёт.       — Ты долго шёл, — сказала она.       — Я не шёл, — ответил он, делая шаг вперёд. — Я бежал. Одиннадцать лет бежал. Хватит.       Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой. Её дыхание было глубоким, грудным; грудь поднималась и опускалась под тонким свитером, и Драко чувствовал, как в паху снова наливается знакомой, болезненной тяжестью.       — Ты понимаешь, что это конец? — спросил он хрипло.       — Понимаю, — её голос не дрогнул. — Поэтому я здесь.       Она не отступила. Не отвернулась. Не стала читать нотаций. Просто стояла и смотрела на него прямо и открыто, без привычной брони из праведного гнева.       Он схватил её за плечи. Пальцы впились в шерстяную ткань, под которой проступали острые ключицы. Она подалась вперёд, вжалась грудью в его грудь. Её ладони легли на его живот, прошлись вверх, к воротнику, и замерли там.       — Последний раз, — прошептал он, глядя в её глаза. — Последний раз, Грейнджер, а потом — всё.       — Всё, — эхом повторила она. — Но по-настоящему.       Он сорвался.       Вжал её в стол. Свитки и пергаменты полетели на пол белыми птицами. Чернильница опрокинулась, и по мраморной столешнице растеклась чёрная лужа, как та кровь-брусника на пирожном у Слизнорта. Он помнил. Он всё, блядь, помнил.       Его руки рвали её одежду. Свитер треснул по шву. Юбка задралась до талии, он помог ей, рванул ткань вверх, оголяя бёдра. Никакого белья. Снова. Она знала, что он придёт. Знала и ждала.       — Сука, — выдохнул он ей в губы. — Ты всё знала. Ты всегда всё знала.       — Да, — ответила она, в голосе не было ни капли раскаяния. — И ты тоже знал. С самого начала.       Он вошёл в неё резко. Она сжалась вокруг него, влажная, горячая и живая. Её ногти впились в его спину сквозь рубашку. Каждый толчок был ударом. Каждый выдох — проклятием. Стол ходил ходуном, чернильница подпрыгивала, оставляя на мраморе новые кляксы. Их тени на стене сплетались в единое, корчащееся существо.       Но что-то было иначе.       Впервые он не закрывал глаза. Смотрел на неё: на её запрокинутое лицо, на приоткрытые губы, на то, как ресницы дрожат от наслаждения. Впервые она не сжимала зубы, не пыталась сдержать стоны. Её голос звучал свободно. Её тело отвечало на каждое его движение, выгибалось навстречу, требовало больше. Она не была пассивной жертвой его ярости — она была соучастницей. Равной.       Его рука легла на её горло. Он наклонился ниже, коснулся губами её уха. Потом шеи, там, где билась та самая жилка. Поцеловал.       Она всхлипнула.       Он ускорился. Движения стали безумными. Она обхватила его ногами, притянула глубже, прижалась так тесно, что между их телами не осталось воздуха. Её пальцы зарылись в его волосы.       — Драко, — прошептала она. Не фамилия, брошенная сквозь зубы. Его имя. — Драко, я…       — Молчи, — прохрипел он. — Просто молчи.       Потому что если бы она сказала это, то самое слово, он бы не выдержал. Развалился бы прямо здесь, на заляпанном чернилами столе, рассыпался бы осколками, которые уже никогда не собрать.       Она замолчала.       Оргазм настиг их одновременно. Он почувствовал, как её тело сжалось вокруг него: сильно, до судороги, до звёзд перед глазами. Она выкрикнула его имя снова громко и не стесняясь. Его собственная разрядка прошла по позвоночнику волной, выжигая остатки того, чем он жил последние одиннадцать лет.       Он рухнул на неё. Уткнулся лицом в изгиб шеи. Дышал рвано, хватал ртом воздух, пропитанный запахом её кожи. Ромашка. Ваниль. Что он теперь будет искать в каждой женщине и никогда не найдёт…       Они лежали так долго. Молча. Слушая, как затихает их общее сердцебиение.       Потом он скатился с неё. Встал. Поправил брюки, застегнул ремень. Она села на столе, одёрнула юбку, но свитер не стала поправлять. Так и сидела с оголённым плечом, с разметавшимися волосами, с чернильным пятном на щеке. Самая красивая женщина, которую он видел в жизни.       Он подошёл к двери. Взялся за ручку.       И остановился.       Раньше он всегда уходил. Сразу. Не оглядываясь. Оставлял её на подоконнике, на каменном полу, на смятых простынях — одну, с его спермой на бёдрах и его галстуком в кулаке. Уходил, потому что остаться означало бы признать. Признать, что она нечто большее, чем — вся его ненависть.       Сегодня он не ушёл.       Отпустил ручку. Повернулся. Прислонился спиной к двери и посмотрел на неё. Она спокойно смотрела в ответ.       — Это всё ещё ненависть? — спросила она тихо.       Он усмехнулся криво и горько. Сделал шаг обратно. Опустился перед ней на корточки. Малфой, на корточках перед грязнокровкой... в нём действительно сгорела вся эта ненависть.       — Нет, — сказал он хрипло. — Нет, Грейнджер. Уже давно нет.       Она выдохнула.       — Тогда что? — прошептала она.       Он взял её руку. Переплёл пальцы. Посмотрел на этот контраст и впервые не почувствовал ни отвращения, ни злости.       — Но и не любовь, — произнёс он медленно, осознавая собственное призвание.       Её пальцы чуть сжались вокруг его ладони.       — Это то, из-за чего я прихожу, даже когда клянусь себе не приходить, — продолжил он глухо. — То, из-за чего я ищу тебя в коридорах, даже когда ненавижу себя за это. То, из-за чего я сдох бы, если бы ты не села рядом со мной той ночью.       Глаза Гермионы заблестели. Она поднесла его руку к губам и коснулась костяшек. Её дыхание было тёплым и живым, настоящим.       — У этого «третьего» нет названия, — сказала она, отстраняясь. — Но есть будущее?       Он не ответил сразу. Поднялся, потянул её за руку, заставляя встать. Привлёк к себе. Она прижалась щекой к его плечу. Его подбородок лёг на её макушку. Каштановые кудри пахли аптечной ромашкой. Наивный и простой аромат.       — Не знаю, — сказал он честно. — Но я хочу узнать.       Ненависть умерла. Он сам присутствовал при её кончине — стоял и смотрел, как она гаснет. Но то, что пришло ей на смену, было больше, чем ненависть. Больше, чем любовь. Больше, чем любое слово, придуманное людьми.       Она отстранилась первой. Посмотрела на него снизу вверх.       — Хорошо, — сказала она просто. — Тогда начнём.       Он остался.       Не в дверях, не на полпути к выходу, не с галстуком, зажатым в её кулаке как обещание следующего раза. Он остался весь со своей мёртвой ненавистью, со своей пустотой, которая наконец начала заполняться, со своим желанием, которое больше не нужно было прятать за яростью.       За окном занимался день. Пылинки танцевали в солнечном свете, падавшем на разбросанные свитки. В коридоре послышались чьи-то шаги, но ему было всё равно. Они стояли посреди руин своей войны и впервые не чувствовали себя побеждёнными.       Он наклонился и поднял с пола смятый пергамент. Развернул. Узнал её почерк. Список артефактов, которые нужно было реставрировать. В самом низу, под номером тридцать семь, чья-то невидимая рука приписала карандашом: «Возможно, стоит сжечь. Но сохранить важнее».       Драко усмехнулся. Положил лист на стол.       — Сохранить важнее, — повторил он вслух.       Гермиона посмотрела на него и протянула руку.       Он взял её.       И больше не отпустил...