Перекур за супермаркетом

В эту съемку им не повезло: оператор-постановщик запросил старые вольфрамовые лампы, из-за чего съемочный павильон на несколько часов превратился в филиал ада на земле — так они пекли площадку. Из-за этого актеры постоянно потели, макияж у них бежал по щекам ручьем, художники по гриму пудрили их всем, чем только можно, но лбы и подбородки все равно бликовали. Несколько раз пришлось пересобирать световую сцену, и, несмотря на выставленное охлаждение, две лампы все равно перегрелись и лопнули. Затем кончилась питьевая вода, хотя для команды привезли целый фургон, и режиссеру волей-неволей пришлось перенести съемку на понедельник. Измученные тридцатью дублями актеры отказывались выходить в субботу, из-за чего разразился небольшой скандал. Когда Флинс, покончив с укладкой оборудования, выходил из павильона, с него уже текло как после душа. Отойдя в сторонку, он тщательно выжал длинные волосы, которые от влажности и пота принялись завиваться кольцами. Надо было срочно попить и помыться, благо что их гаффер (бригадир) взял почти все проблемы на себя, а тех, кто угодил в самое пекло, отпустили без отчетов и дополнительных митингов. И так Флинс ушел сравнительно раньше всех. Тем не менее он чувствовал себя так, будто из него душу выпили. Чуть сгорбившись, он медленно побрел к автомату с напитками, где обычно предлагали холодные соки, кофе и чаи, но вдруг обнаружил, что все из него выгребли. «Неужели?» — вскинув бровь, внутренне возмутился он. Хотелось выругаться, однако он этого не умел и лишь молча и сумрачно был недоволен. Похоже, обезумевшая от жары съемочная группа, пока он копался с оборудованием, совершила набег на все автоматы в округе, и сейчас, если он дойдет до второго или третьего по пути, там будет так же пусто. Решив не поддаваться злой судьбе, Флинс сразу же двинулся к местным комбини, крошечным магазинчикам формата «все за углом», которых в окрестностях съемочного павильона, как он помнил, было то ли три, то ли четыре здания. Однако и здесь его поджидала неудача: все прохладительные напитки просто вынесли, оставив лишь мерзкий ячменный чай, какую-то приторную газировку да алкогольное пиво. Досадуя про себя, Флинс покорно двинулся к супермаркету, который стоял совсем рядом — достаточно лишь пересечь две-три улицы. Как он и предполагал, его вынести не успели: там он нашел и воду, и холодный зеленый чай, и кофе в банке на утро. Закупившись всем необходимым, Флинс уж было двинулся к себе, как вдруг что-то остановило его у маленькой курилки, где, как ему думалось, никого не было. Солнце почти село, но в воздухе держался нестерпимый зной, царапавший горло. Не выдержав, Флинс тихо пошуршал пакетом и достал вожделенную банку зеленого чая, с которой капал конденсат: банку держали в холодильнике при температуре заметно ниже нулевой, а снаружи до сих пор было под сорок градусов, поэтому жестянка стремительно грелась, а на ее боках выступали крупные капли. Но едва он отпил несколько глотков, как его тихо позвали по-японски: — Хотите охладиться? Флинс, не отнимая банки ото рта, скосил глаза: из курилки, которая представляла собой небольшое пластиковое ограждение с навесом, поставленное вокруг бетонных блоков, выглянула какая-то девушка в темно-серой юбке до пят и светлой майке, туго обтягивающей ее талию и грудь. Длинные вьющиеся волосы, доходившие ей до бедер, были у нее чем-то подхвачены так, что они не прилипали к спине и затылку. Сама девушка была кричаще белой, с какой-то прозрачно-лунной кожей, какую не встретишь даже у японок. Но и без того, по одному лишь акценту, Флинс слышал, что она неместная. Отняв банку ото рта, он медленно обернулся к ней. — Вы хотите мне помочь? — не слишком ловко спросил Флинс, с трудом подбирая на японском подходящие слова. — Да. Если позволите. У меня есть тут… Она что-то сказала, но Флинс не смог понять это слово. Кажется, он никогда его не учил. Заинтересовавшись, он подошел к курилке и заглянул девушке в лицо: так и есть, не японка, а скорее европейской внешности. Но сказать точно, откуда она, Флинс затруднялся. Впрочем, его тут же посетила мысль, что можно попробовать заговорить с ней по-английски. Не скрывая облегчения, он перешел на него: — Простите, вы что-то сказали по-японски, но я не разобрал. Что именно у вас есть? Девушка обернулась и указала на тазик с водой, поставленный у бетонных блоков, а также на протянутый до курилки шланг с насадкой-пульверизатором. — Если хотите, я могу полить на руки и ноги холодной водой, — предложила она. — А вас это не затруднит? — удивился Флинс. — Нет, что вы. Тем более уже несколько ваших коллег заходили к нам в супермаркет. Одному из них стало плохо, мы даже наклеивали ему охлаждающий пластырь. Но от вызова скорой он закономерно отказался… — Потому что дорого, — вставил он. — Да, очень дорого, — грустно улыбнулась девушка. Убедившись, что про их беду уже знают, Флинс согласился на воду из шланга, и девушка, подобрав пульверизатор и дождавшись, когда он снимет ботинки и закатает рукава, аккуратно полила ему на кисти и лодыжки. Пока они были заняты этим делом, он на пробу спросил: — Не подскажите, откуда вы? Не узнаю ваш акцент. — Сложно сказать… Я ваш как будто тоже не узнаю. Но в то же время почему-то знаю, — загадочно отозвалась она. — Как вас зовут? — Лаума. — Трудное имя для японцев. — Да, поэтому они стали называть меня Ра. Сначала, конечно, Раума, потому что звука «л» у них почти нет, но в конце концов для краткости остановились на Ра. Знаете, смешно звучат обращения вроде «Ра-тян». — Понимаю, — серьезно кивнул Флинс. — Мое имя такое же сложное для японцев. Меня зовут Кирилл, но они произносят его как «Кириру». Как понимаю, без этого «у» им никак не обойтись. — Приятно познакомиться. Вы здесь, наверное, по работе? Переезжаете из страны в страну всей рабочей группой? — догадалась она. — Именно так. Нас выписывают из многочисленных киностудий Калифорнии. Я осветитель, проработал и проучился там примерно десять лет, поэтому к моему изначальному акценту, наверное, прибавился калифорнийский американский. — Какое совпадение, — вежливо удивилась Лаума, но ее удивление едва ли отличалось от спокойного тона. Она почти всегда говорила ровно, выделяя слова лишь мягкой интонацией и мелодикой своего певучего голоса, но не яркими эмоциями. — Мне тоже довелось пожить в Калифорнии, но совсем недолго. Большую часть времени я жила в своей стране. — Вы пока не сказали, откуда вы, — напомнил Кирилл. — Ах да, из Финляндии. Я финка. Или финляндка. Как вам удобнее. — Что же привело вас в Японию? — Мне кажется, вы не слишком удивились… — На самом деле, удивился, потому что, насколько мне известно, люди из Северной Европы обычно едут на Хоккайдо, а не в Токио. — Простите, об этом я ничего не знаю, — немного смутившись, призналась Лаума. — Скажу вам так: мне просто захотелось в Японию, и я нашла здесь с сестрами работу, вот и все. — В супермаркете? — Да, сюда охотно берут. В Японии не хватает рабочих рук, а европейцам японцы как-то больше благоволят. — Верно, по старой памяти. У меня тоже не было проблем с визой. И с видом на жительство. — А вы где родились? — поспешила спросить она. — Не могу точно сказать. С раннего детства я жил в болгарском приюте, и подозреваю, что мое имя Кирилл либо греческое, либо болгарское. Но также мне дали отчество Чудомирович, а это уже хорватское, вполне распространенное и древнее. Но все это Балканский полуостров, маленькие государства там плотно сидят друг с другом, поэтому в таком сочетании нет ничего странного. Как понимаю, по всему полуострову расселены и болгары, и хорваты, и турки, и румыны. Кстати сказать, если судить по моему цвету волос, то я скорее румын, чем болгарин, но особо этим вопросом я не задавался. — К сожалению, я раньше не встречала ни болгар, ни румын, ни другие народы Балканского полуострова, поэтому вряд ли отличу один от другого, — смущенно повинилась Лаума. — Ничего страшного, сейчас это едва ли кого-то волнует. Справедливости ради, скажу, что я не слишком разбираюсь в северных европейских народах. И едва ли отличу финнов от шведов. — И уж тем более от саамов, — вставила она и несколько хитро улыбнулась. Он ответил ей вежливой и едва заметной улыбкой. Поливать его она закончила, и к тому времени Кирилл почувствовал, что вполне охладился. — Как бы то ни было, сомневаюсь, что у вас на родине так жарко, — предложила другую тему Лаума. — Мне кажется, в Японии днем бывает уже все пятьдесят градусов. — Полагаю, виновато море. Солнце отражается от него, а также от многочисленных стеклянных зданий, — предположил Кирилл. — Кстати, вы курите? Ничего, что вы позвали меня обливаться в курилку? — Нет, что вы, здоровье дороже! — выпалила она и мягко засмеялась. — В том-то и дело, что сейчас в супермаркете нет курящих сотрудников: работаем только мы с сестрами. Супермаркет, как видите, маленький, достаточно всего четверых регулярных работников, по два человека на смену. А грузчиков мы не пускаем. Правда, почти каждый день приезжают проверяющие менеджеры и инкассаторы, но они курят совсем недолго, поэтому, пока никому не нужно, мы сделали из курилки место для отдыха. — Ничего, что вы позвали сюда посетителя? Это не против правил? — Может быть, и нельзя, но нам менеджер пока не выговаривала… — задумавшись на мгновение, честно призналась Лаума, и так Кирилл понял, что она не слишком-то серьезна, если не легкомысленна. — Но штрафов у вас не будет? — забеспокоился он. — Не думаю… Не должны дать, — и она, очевидно, перебирая в голове возможные последствия, незаметно ушла в себя. Пользуясь ее молчанием, Кирилл хорошенько ее рассмотрел. Лаума была лишь на полголовы ниже него и носила под фартуком супермаркета легкую льняную юбку до пят. Хлопковая футболка не скрывала ее изгибов и прелестей, и Лаума, как любят говорить японцы, была заметно округла во всех нужных местах. Кожа ее отличалась лунной белизной, но темным волосам как будто не хватало яркости. Зато необычайно яркими казались ее глаза-хамелеоны, которые под ярким светом становились совсем бирюзовыми с коричневой дужкой у зрачка, а в тени темнели до ягод голубики. Притом эти глаза казались очень живыми, смотрели то мягко, то озорно, то спокойно, то вызывающе. В них как будто плескалась затаенная радость, но Кирилл не очень понимал, откуда она в Лауме, как зародилась и почему никак не уйдет. Сама Лаума говорила с ним уважительно, была приветлива до формальности, и лишь ее глаза то смеялись, то ласкали своей радостью, и Кирилл, непривыкший видеть в незнакомцах такую эмоцию, невольно засмотрелся. Но тут, когда он уж было спросил, можно ли им познакомиться, что-то требовательно запищало, и Лаума бросила торопливый взгляд на умные часы, стиснувшие ее чуть полное запястье, прямо рядом с серебрянными и вязанными браслетами. — Кажется, мне пора, — улыбнулась она грустной, если не просительной улыбкой. — Заболталась с вами, а перерыв уже кончился… Спасибо, что составили мне компанию и поговорили со мной. Всегда приятно встретить того, кто более похож на тебя, чем… Договаривать она не стала, но Кирилл ее вполне понял. Да, они куда больше похожи друг на друга, чем на японцев вокруг. Можно ли сказать, что от этого они находят жизнь в Японии несколько… одинокой? — Понимаю. Простите, что задержал. И спасибо, что охладили меня, — вежливо отозвался Кирилл, после чего помог Лауме свернуть шланг и попрятать его кольца в курилке. Затем они еще раз обменялись ничего не значащими вежливыми фразами, попрощались и пошли каждый по своим делам. Встречаться им было незачем, однако почему-то они знали, что вскоре снова пересекутся.