Пока не стало слишком серьёзно

Шесть утра для такого дня были просто хамством. Даже по меркам человека, который привык вставать на смены. Гейл проспал часа четыре. Может, меньше. Не считал. Он то вырубался, то всплывал. И между этими провалами всё равно лезла Эмили. Эмили на полу у Рори. Эмили за столом. Эмили на его койке на станции. Эмили в окне — бледная, злая, в огромной футболке, с поднятым средним пальцем. Он встал раньше будильника. Уже плохо. Но когда не стал завтракать, стало ясно: день идёт по кривой. В нормальной жизни к шести утра он уже успевал вкинуть в себя что-то горячее, большое и мясное, а потом ещё думал, что взять с собой на станцию. Сегодня — ничего. Сегодня был кофе. Он обжёг язык, выругался и на этом, считай, позавтракал. И всё равно на работу он ехал почти в нормальном настроении. Не в хорошем — это уже было бы слишком. Но внутри сидела какая-то бодрая дрянь. Та, из-за которой при недосыпе, пустом желудке и кривой башке вдруг кажется, что сейчас что-то начнётся. С четырьмя часами сна и такой кашей в голове бодрость — это не здоровье. Это уже симптом. Либо сейчас начнётся большая херня, либо очень тупое решение, над которым потом будут ржать все. Гейл вёл машину одной рукой и щурился на серое утро. Город только просыпался. Поливальные машины шли вдоль тротуаров, редкие пикапы тянулись к центру, окна домов стояли ещё сонные, мутные. А внутри у него всё уже давно проснулось и теперь мешало жить. Он всё время возвращался к вчерашнему ужину. К тому, как она сидела рядом — злая, вымотанная, с этим дурацким распухшим носом. К тому, как у неё дрогнула левая рука над стейком. Как он просто взял и поменял тарелки. Как она под столом его пинала. Как он поймал её за щиколотку. И как вся эта чушь почему-то засела в нём намертво. И о том, что после бара он всё равно поехал не домой. Не к Бэлле. Не туда, где можно быстро, тупо и без последствий сбросить напряжение. Он поехал к родителям. Туда, где была она. Вот и весь ответ. Не бар. Не Бэлла. Не “мужская разрядка”, чтоб её. Эмили. Он выдохнул через нос и сильнее сжал руль. — И что ты теперь с этим будешь делать? — спросил он в пустую машину. Машина промолчала. И правильно. Потому что ответ у него уже, в общем-то, был. Только не такой красивый, как хотелось бы. Без музыки и взрослой мудрости. Не из кино, где мужчина в нужный момент всё понимает, ровно выдыхает и дальше действует по плану. Просто одна неприятная мысль: хорош уже от неё шарахаться. Хватит делать вид, что её нет. Хватит при её виде то рычать, то молчать, то смотреть на неё так, будто она лично виновата в его башке, гормонах и коротком замыкании по всем проводам. Потому что со стороны это уже выглядело жалко. И его бесило именно это. Не то, что его ведёт. Тут уже поздно притворяться. Ведёт. Всё. До свидания. Бесило другое: он рядом с ней вёл себя как мужик, которого в детстве не научили ни разговаривать, ни держать лицо, ни не путать злость с растерянностью. А он, вообще-то, уже двадцатилетний придурок. Эта мысль пришла ещё ночью и так и осталась. Потому что он уже видел, чем заканчивается мужское просто. “Просто хотел.” “Просто так вышло.” “Просто ночь.” “Просто не надо всё усложнять.” Вот это “просто” потом и сидело в нём целый год занозой. С Сарой он уже один раз полез туда, куда не надо было лезть. Не со зла. Не по расчёту. По тупости. По лёгкости. По старому мужскому “да потом разгребу”. Разгрёб. До сих пор временами хочется врезать себе за это. И, может, именно поэтому сейчас его так и корёжило. Потому что с Эмили он не хотел повторить ни одного старого движения. Ни одного. Не хотел сначала лезть телом, а потом поздно включать голову. Не хотел втягивать её в историю, где опять главным будет он сам и его хотелки. Не хотел брать то, чего она не даёт. Но и исчезать не хотел тоже. Вот это и было самым паршивым. Если бы всё упиралось только в секс, он бы давно себе всё объяснил. Да, хотел. Да, бесился. Да, мужик. На этом всё. Но с ней не получалось так тупо и удобно. Но с ней так не работало. Да, он её хотел. Сильно. Тут уже даже обсуждать нечего. Хотел её щиколотку в ладони. Шею. Рот. То, как она морщится, когда злится. Даже воспоминание, как она щупала ему грудь с искренним возмущением, уже делало из него идиота. И херово было не это. Херово было, что этого мало. Мало просто хотеть её. Ему хотелось, чтобы она перестала смотреть на него как на стихийное бедствие с руками. Чтобы хоть иногда разговаривала не через зубы. Чтобы не вздрагивала от его нормального голоса, как от плохой новости. Чтобы однажды сама к нему потянулась. Не случайно. Не в падении. Не на нервах. Не по ошибке. Сама. И вот тут внутри у него всё и перекосило. Потому что это уже было не про член. Не про азарт. Не про ту ”охоту“, над которой потом ржут в баре. Это было тише. Глубже. И, если честно, куда страшнее. Он встал на красный. По переходу шла женщина в спортивной кофте, тащила сонную собаку. Слева в пикапе какой-то мужик невозмутимо ковырялся в носу. Мир жил своей обычной жизнью, а Гейл Хоторн сидел за рулём и думал, как не облажаться с девушкой, которая, скорее всего, первым делом пошлёт его к чёрту. Очень солидно. Он хмыкнул себе под нос. Если уж совсем честно, никакого красивого “я теперь буду добиваться Эмили” внутри у него не было. Не так это звучало. Скорее так: я не буду отступать. Вот и всё. Не буду делать вид, что её нет. Не буду прятаться за злостью. Не буду пятиться назад, как только станет неловко. И не полезу к ней так, как полез бы раньше к любой другой, — с самоуверенной рожей и этим своим “сейчас быстро всё решим”. Нет. С Эмили быстро не будет. И, похоже, вообще ничего быстро не будет. И, к его же удивлению, именно это цепляло сильнее всего. Потому что отец же как-то смог. Эта мысль тоже сидела в нём с ночи. Джеймс в молодости не выглядел мужиком, которому Хейзел должна была достаться просто за хорошие плечи и тяжёлую челюсть. Здоровый, шумный, весь в работе, в дыме, в досках, в лесу. И ничего. Не сдулся. Не испарился, когда стало трудно. Не начал играть в загадочного мужика, которого надо разгадывать годами. Был рядом. Делал. Тащил. Не врал. Не исчезал. Может, в этом и весь фокус. Не в красивых словах. Не в играх. Не в том, чтобы женщину “взять” штурмом. А в том, чтобы не исчезнуть, когда всё перестанет быть лёгким. Он выдохнул и потёр челюсть. — Господи, — сказал он тихо. — Только не сделай из меня идиота с романтическим уклоном. Загорелся зелёный. Машина тронулась дальше. И тут у него в голове начал собираться план. Кривой, но его. Не шарахаться от неё на станции. Говорить нормально. Не рычать без повода. Не умничать. Не включать это своё мужское “щас я всё решу”, если она не просила. Быть рядом — но не липнуть. Помогать — но не давить. Не исчезать — но и не лезть во все углы её жизни с видом, что он теперь тут главный. На этом месте он сам себе усмехнулся. Потому что звучало-то всё хорошо. Только себя он знал. И знал, что где-нибудь его обязательно перекосит. Скажет что-то не тем тоном. Слишком быстро полезет помогать. Слишком резко дёрнется на Мадж. Слишком заметно посмотрит на Пита. План у него был. Нормальный мужской план, собранный на упрямстве, недосыпе и очень подозрительном желании вдруг стать лучше, чем он был раньше. А дальше — как пойдёт. Он свернул на знакомую улицу. Станция уже показалась впереди между деревьями. Гейл машинально выпрямился и глянул на парковку. И сразу нахмурился. Стояла машина Пита. Гейл медленно моргнул. Потом ещё раз. И только после этого окончательно проснулся. — Твою мать, — сказал он очень тихо. Гейл вошёл на станцию слишком быстро. Почти влетел. Не потому, что опаздывал. Он вообще не опаздывал. Просто после машины Пита на парковке весь его свежий, бодрый, очень мужской и очень идиотский план пошёл трещинами. Пять минут назад он почти верил, что держит себя в руках. Смешно. Он толкнул дверь и сразу увидел их. Пит стоял у стойки. Чистый. Причёсанный. С фотоаппаратом на шее. Слишком бодрый для шести утра — из тех людей, которых хочется спросить: ты вообще человек или тебя собрали из булочек, солнца и отсутствия травм? А рядом стояла Эмили. Всё остальное сразу ушло в фон. Пит. Стойка. Утро. Его собственный план. Всё мимо. Выглядела она так, как обычно выглядят люди, которых ночью разобрали, утром плохо собрали и всё равно зачем-то выпустили в общество. Волосы кое-как убраны. Глаза сонные, припухшие. В одной руке кофе, в другой фотоаппарат. Толстовка поверх футболки. Джинсы. И, господи, мягкие домашние тапки в виде бобров. Бобров. Он уставился на эти тапки — и внутри у него сначала что-то дёрнулось. Тёплое. Совсем не к месту. А потом сверху тут же навалилось другое: тупое желание подойти и тронуть её. За плечо. За капюшон. За растрёпанные волосы. Да хоть за рукав. Просто проверить, что она правда здесь. В шесть утра. На станции. Сонная, помятая, злая. И от этого ему вдруг стало так хорошо, что захотелось тут же дать себе по морде. Потому что какого хрена вообще. Она должна была приходить сюда после колледжа. В свои архивные часы. Нормально. По расписанию. Не вот так. Не стоять на рассвете у стойки — маленькое злое домашнее бедствие с кофе, камерой и бобрами на ногах. — Что вы тут делаете? — спросил он. Даже не поздоровался. Отлично, Хоторн. Просто мастер первого шага. Пит повернул голову и, конечно, улыбнулся. Куда же без этого. — И тебе доброе утро, солнышко. Эмили подняла на него глаза поверх стакана. Медленно. Сонно. С выражением человека, которому уже испортили день, хотя день ещё даже не начался. — Господи, — хрипло сказала она. — Почему ты уже такой громкий? Вот это уже было похоже на неё. И ему, идиоту, от этого стало легче. Гейл посмотрел на неё. На фотоаппарат. На Пита. Снова на неё. И снова на тапки. Чёртовы бобры. — Нет, серьёзно. Что вы здесь делаете в шесть утра? — Дышим, — сказал Пит. — Пока бесплатно. — Пит. — Что? Эмили отпила кофе и почти сразу клюнула носом в крышку. Потом выпрямилась с таким лицом, будто ничего не произошло и вообще это был сложный элемент контроля. Гейл опять посмотрел вниз. Бобры смотрели в ответ. Твою мать. Холт вышел из коридора в футболке для тренировки, с папкой в руке и лицом человека, который не собирается никому ничего объяснять, пока не получит сначала нормальных взрослых мужчин, а не вот это всё. Он посмотрел на Гейла. На Пита. На Эмили. На её тапки. И даже бровью не повёл. Легенда. — Хоторн, — спокойно сказал он. — Переоденься. Потом объясню. — Но… — Потом. Гейл сжал челюсть. Хотелось спросить ещё раз. Нормально. Жёстче. Почему она здесь так рано? Почему с Питом? Почему сонная? Почему в тапках? Почему он вообще сейчас стоит и думает о тапках, а не о смене? Вопросов было много. Все не вовремя. Но Холт смотрел тем самым взглядом, который переводился просто: не беси меня в шесть ноль пять, сынок. — Да, сэр, — сказал Гейл. Он пошёл в раздевалку и уже на первом шаге понял: всё равно думает только об одном. Она здесь. Не дома. Не спит. Не где-то там. Здесь. На станции. С ним. И, если совсем честно, на этом месте вся его бодрая мужская стратегия резко захотела пропустить пару шагов и сразу перескочить к чему-нибудь простому. Потому что вместо “говорить нормально” и “не давить” в голове уже стояло другое: завернуть её в одеяло, отобрать камеру и отправить спать часов на шесть. Романтика уровня пожарного топора. Очень в его стиле. И категорически не сейчас. Когда Гейл вернулся, столовая уже просыпалась. По-пожарному: с кофе, хрустом упаковок и лицами людей, которых выдернули из сна не по-человечески рано. Рой ввалился первым, на ходу дожёвывая батончик с таким голодным драматизмом, что его можно было пожалеть. Если бы не хотелось стукнуть. Бенни шёл следом с кружкой кофе и лицом человека, который ещё не решил, ненавидит ли утро окончательно или даст ему шанс до семи. Майкл уже рылся в холодильнике. Итан сидел за столом, листал телефон и молча осуждал всех. Даже тех, кто ещё не пришёл. Пит и Эмили стояли у окна. Пит — чистый, бодрый и преступно довольный жизнью. Эмили — мятая, сонная, с кофе в руках и всё ещё в этих чёртовых бобрах. Гейл снова посмотрел на тапки. Зря. Гейл сел так, чтобы видеть их краем глаза и не палиться уж совсем жалко. Получалось дерьмово. Рой проследил за его взглядом. Потом посмотрел на Эмили. На Пита. Опять на Гейла. И лицо у него медленно засияло. — О-о-о, — протянул Рой. — Вот это я понимаю утро. Гейл даже не повернул головы. — Заткнись. — Я ещё ничего не сказал. — Вот и не начинай. Рой сел, сложил руки на груди и уже без всякого стыда повернулся к окну. — А мне теперь дико интересно, почему у нас на станции в шесть утра Пит и домашний зоопарк на ногах мисс Мур. Эмили опустила взгляд на тапки. — Это бобры, — мрачно сказала она. Так, словно защищала честь рода. Майкл высунулся из холодильника. — Слушай, я тебя уважаю ещё сильнее. — Не надо, — буркнула Эмили. — У меня и без вашего уважения утро сомнительное. — Радуйся, что не зайцы, — сказал Итан, не отрываясь от телефона. Пит повернул голову. — Почему? — Зайцы — это уже крик о помощи. А бобры — позиция. Рой согнулся над столом. — Всё. Я уже люблю ваш проект. Даже если вы ничего не снимете. — Ты любишь всё, над чем можно поржать, — сказал Бенни. — Я открыт миру. — У тебя просто тормоза сняли на заводе. Холт вошёл последним. Положил папку на стол. Окинул комнату одним коротким взглядом — и весь балаган сразу подобрал ноги под стул. — Так, — спокойно сказал Холт. — Слушаем внимательно. Пока Эбернетти не пришёл и у нас есть редкий шанс начать утро без его светлого участия, объясняю один раз. Рой наклонился к Бенни. — Сейчас будет постановление. — Сейчас будет шанс тебе помолчать, — ответил Бенни. — Не люблю упускать шансы. — Ты их обычно портишь. Холт продолжил: — Эмили и Пит делают проект от колледжа про пожарную службу Эш Гроува. Фото, наблюдение, материалы. Всё согласовано с колледжем и нашим руководством. Он перевернул лист. — Какое-то время они будут рядом с нами. На станции. В пределах правил. Берём их на лёгкие вызовы — только если я разрешу. Если кто-то решит геройствовать для камеры, я лично сниму с него кожу. Без камеры. Итан поднял глаза. — С нами — это насколько с нами? — Настолько, насколько нужно проекту и не мешает работе. Майкл закрыл холодильник бедром. — То есть мы теперь документалистика. Пит поднял руку. — Я обещаю быть ненавязчивым. — Уже не получилось, — сказал Итан. — Спасибо, — кивнул Пит. — Люблю честную обратную связь. Гейл молчал. Потому что внутри у него сначала всё дёрнулось тёпло и довольно — она будет рядом. Чаще. Ближе. Не случайно в коридоре. Не за ужином. Не обрывками. Рядом. А потом это тёплое сразу перекосило. Потому что рядом будет не только она. Пит тоже. Ну конечно. Булочник с камерой и лицом национального доверия. Гейл посмотрел на Эмили. Она держала кружку двумя руками. На словах “лёгкие вызовы” у неё было лицо человека, чей организм уже написал заявление об увольнении, лёг под плед и просит его не беспокоить. — Ты в порядке? — спросил Гейл раньше, чем успел себя остановить. Эмили тут же подняла глаза. Сначала удивилась. Потом прищурилась. Вот так, значит. Заговорил нормально. Подозрительно. — Нет, — сказала она. — Я в шесть утра на пожарной станции, в тапках-бобрах и рядом с Питом. Что тут вообще может быть “в порядке”? Рой хрюкнул. — Отлично. Язвительность есть. Пациент жив. Холт закрыл папку. — Всё. Закончили. Дальше зарядка, тренировка, работа. И отдельно для особо талантливых: студентов не пугать, в ухо не орать, перед камерой не красоваться, павлина из себя не строить. — Он посмотрел на Роя. — Флиртовать в кадре тоже не надо. Рой положил ладонь на грудь. — Это удар по моей индивидуальности. — Это профилактика травматизма, — сказал Холт. Все задвигались сразу. Стулья. Кружки. Шаги. Утреннее мужское ворчание людей, которым уже выдали задачу, но ещё не дали нормально допить кофе. Гейл поднялся вместе со всеми, но на секунду задержался возле Эмили. Слишком близко. Он это понял сразу. И всё равно не отошёл. Она пахла кофе, шампунем и недосыпом. Глаза у неё опять были полузакрытые, на нижней губе — крошечный след от зубов, которым она, видимо, пыталась не зевать у людей на глазах. Гейл наклонился чуть ближе и сказал тихо, только ей: — Пойди потом вздремни, если получится. Эмили дёрнулась. Не от страха. Не так. Скорее от самого факта, что он вдруг оказался рядом, говорит тихо и вообще ведёт себя как-то... не по-хоторновски. Она быстро повернула к нему голову, и взгляд у неё на секунду стал ясным. — Что? — Ты сейчас уснёшь стоя. — Я не... Она зевнула прямо на середине фразы и зло зажмурилась. Гейл едва удержал усмешку. — Ага. Очень убедительно. — Не шепчи мне в лицо, — пробормотала она. — Это странно. — Ты в бобрах на пожарной станции. Не тебе говорить про странно. Она уставилась на него. Очень сонно. Очень зло. — Ненавижу тебя. — Я уже понял. — Нет, не понял. — Тогда потом объяснишь. Пит возник рядом именно в тот момент, когда Гейлу уже начинало казаться, что это утро сейчас свернёт совсем не туда. — Всё хорошо? — спросил он, переводя взгляд с одного на другую. Слишком внимательно. Булочник хренов. Гейл сразу захотел найти ему очень далёкое, очень бессмысленное задание. Желательно в другом штате. — Прекрасно, — мрачно сказала Эмили. — Мне напомнили, что я в бобрах и выгляжу как труп с кофе. Утро удалось. — Всегда пожалуйста, — сказал Гейл. Она посмотрела на него ещё секунду, потом отпила кофе и демонстративно отвернулась. Рой уже ждал у двери и улыбался так широко, что хотелось сразу запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Хоторн, — сказал Рой с мерзкой нежностью. — Ты сейчас выглядел как мужик, который уже мысленно женился и теперь боится спугнуть невесту. — Рой. — Молчу. Но лицо у тебя было не очень. — Насколько? — Семейное. Бенни поравнялся с ними и тихо добавил: — Ты палишься. — Да идите вы оба. — Уже идём, — сказал Рой. — На зарядку. Сейчас посмотрим, как ты будешь героически не смотреть на её бобров. Гейл резко выдохнул через нос и пошёл за всеми в зал. Бег обычно чистил голову. Не лечил. Нет. Просто выносил из неё лишний мусор через лёгкие и боль в боку. Ноги работали. Лёгкие горели. Пот полз по спине под футболкой. Мир обычно сужался до простого: шаг, вдох, выдох, голос Холта. — Ещё круг. Не сдохли. Дальше. Хорошая, честная система. Но сегодня не помогало даже это. На втором круге вокруг площадки Рой, разумеется, сломался первым. Терпение у него было примерно как у спички: ярко, быстро и с запахом гари. — Так, — выдохнул Рой на бегу. — Пока я ещё могу говорить и не вижу прабабку у туннеля, вопрос. С Бэллой что было? Или ты вывел её на улицу просто проветрить и плакаться в грудь? Гейл даже не посмотрел на него. — Ничего. Рой сбился с шага. Потом выровнялся и уставился на него так, будто Гейл только что признался в членстве в секте. — В смысле “ничего”? — В прямом. — Она же сама тебя хотела. — И? — И нормальные мужики в такие моменты не уходят думать о смысле жизни у мусорных баков. Бенни фыркнул с другой стороны. — Я же говорил. — Ты ничего не говорил, — возмутился Рой. — Ты морщился. — У меня это и значит: “я был прав”. Гейл выдохнул через нос. Воздух резанул горло. — Я вышел. Потом сел в машину. Потом поехал к родителям. — К родителям, — повторил Рой с таким уважительным ужасом, будто это уже диагноз. — На ужин, — сухо добавил Гейл. — Господи, — пробормотал Бенни. — Всё. Потеряли пацана. — Не просто на ужин, — протянул Рой, уже почти сияя. — А туда, где была она. Да? Я правильно понимаю? Гейл промолчал слишком красноречиво. Рой аж расправил плечи на ходу. — О-о-о. Всё. Брат, я сейчас расплачусь прямо на бегу. — Не надо, — сказал Гейл. — Надо. Это же чистое искусство. Ты пошёл к Бэлле, не смог, сел в машину и поехал туда, где сидела девушка, которая тебя сломала. Это даже не романтика. Это уже клиника. Бенни бросил на Гейла быстрый взгляд. — И? — Что “и”? — Что дальше? — Бенни перепрыгнул низкий бордюр и выровнял шаг. — Ты сейчас бежишь с лицом мужика, который уже в голове расписал ближайшие три года. Гейл молчал ещё пару шагов. Справа Майкл рявкнул на Пита, чтобы тот не лез под ноги с камерой. Пит извинился так радостно, что в него сразу захотелось кинуть чем-нибудь учебным и тяжёлым. А у дальней стены, на мате, спала Эмили. На спине. Руки раскинуты. Ноги тоже. Чистая морская звезда, только злая и в бобрах. Гейл поймал её боковым зрением — и внутри что-то сразу отпустило. Ненадолго. Но достаточно, чтобы он сам это заметил. Господи. Вот до чего он дошёл. Уже радуется, что человек просто лежит на полу и дышит. — Дальше, — сказал он наконец, — я буду за ней ухаживать. Рой поперхнулся воздухом. — Что? — Что слышал. — Нет, стой. Не “хочу переспать”. Не “хочу её поцеловать”. Не “мне надо срочно не сойти с ума”. А прямо… ухаживать? — Да. Бенни на секунду прикрыл глаза. — Ну всё. — Что “всё”? — Что “всё”? — Финиш, Хоторн. Приехали. Ты себя вообще слышишь? — Слышу. — И тебя это не пугает? — Пугает. — И всё равно? — Всё равно. Рой резко выдохнул и уставился вперёд с таким лицом, будто только что увидел, как медведь сел за пианино и заиграл гимн. — Блядь, — сказал он почти восхищённо. — Бенни, ты слышишь? Он реально собрался не просто вляпаться, а ещё и с букетом. — Без букета, — отрезал Гейл. — Слава богу, — сказал Бенни. — С букетом она тебя точно закопает. — Она и без букета справится, — радостно добавил Рой. — Но это уже детали. Гейл провёл языком по пересохшим губам. — Я серьёзно. — Мы тоже, — сказал Бенни. И посмотрел уже без смеха. — Если ты серьёзно, тогда забудь весь свой старый мужской бред. Не лезь с самоуверенной рожей. Не думай, что один красивый взгляд — и всё. И главное: не путай “ухаживать” с “продавить”. Гейл коротко кивнул. — Я знаю. Рой покосился на него. — О нет. Вот это твоё “знаю” меня вообще не успокаивает. Ты сейчас звучишь как мужик, который уже мысленно выбрал школу детям. — Отъебись. — Не могу. Я уже эмоционально вложился. Они ушли на следующий круг. Плечи горели. Воздух стал горячим. Холт где-то сбоку уже смотрел так, что лучше было не сбавлять. Пит в этот момент опять щёлкнул камерой. Майкл рявкнул на него уже по имени. Пит показал большой палец и, конечно, сделал ещё один кадр. Эмили на мате даже не шевельнулась. Гейл глянул туда снова. Она спала в своей дикой, неудобной позе и всё равно умудрялась выглядеть так, что у него в груди сразу что-то смещалось. Волосы выползли из резинки. Кофта чуть задралась на боку. Один бобёр смотрел в потолок, второй — в сторону стены. Нос ещё чуть припухший. Лицо без своей обычной колючести. Просто усталое. — Ты сейчас улыбаешься? — спросил Рой с ужасом. Гейл сразу выровнял лицо. — Нет. — Врёшь. — Рой. — Всё, всё. Молчу. Просто я впервые вижу, как ты умиляешься человеку, который спит в бобрах посреди тренировки. Бенни хмыкнул. — Сильный образ, между прочим. — Какой ещё образ? — Любви. — Не говори это слово, — сказал Гейл слишком быстро. Рой аж расплылся. — О-о-о. А вот это особенно интересно. Значит, слово уже страшное. — Я тебя сейчас уроню. — На бегу? Это будет красивая смерть. Тренировка покатилась дальше: выпады, планка, отжимания, канаты — короткий ад с таймером. Гейл работал нормально. Даже слишком нормально. Тело радовалось простой задаче: делай, тяни, держи, не сдохни. Голова, конечно, продолжала заниматься саботажем. Потому что Эмили всё равно лежала там. У дальней стены. На мате. В этих грёбаных бобрах. Иногда она просыпалась на секунду, переворачивалась, утыкалась щекой в мат и снова отключалась. Пит пару раз снимал и её тоже, и Гейл каждый раз чувствовал это короткое, тупое раздражение. Не на Пита даже. На сам факт, что тот может вот так спокойно ходить вокруг неё с камерой и видеть всё это первым. Её сонную. Тихую. Без колючек. Когда тренировка почти закончилась и Холт что-то говорил Майклу у ворот, Гейл сам не понял, зачем подошёл ближе. Просто оказался у матов. Эмили всё ещё спала. Теперь на боку, ладонь под щекой. Ресницы чуть дрожали. Бобры съехали набок. На лбу залегла мелкая складка — даже во сне она, похоже, с кем-то спорила и не собиралась уступать. Он присел рядом. Проверить. Посмотреть. Да что угодно, лишь бы не называть это тем, чем оно было. Вблизи всё стало хуже. Ещё тише. Ещё ближе к коже. Слишком близко к рукам. Ему захотелось убрать волосы с её лица. Пальцы уже дёрнулись сами. Вот так просто. И в этот момент над станцией взвыла сирена. Эмили дёрнулась так резко, что едва не съехала с мата. — Что? — хрипло выдохнула она, вскакивая на локти. Гейл уже поднялся. — Вызов, — бросил он. — Не паникуй. Она смотрела на него снизу вверх пару секунд. Ещё сонная. Совсем не собранная. Потом моргнула и резко села. — Я не паникую. — Конечно. — Хоторн. — Что? — Не… Договорить она не успела. Станция уже сорвалась с места... Все задвигались разом. Холт коротко бросил что-то Майклу. Рой с Бенни уже лезли к машине. Пит схватил камеру обеими руками с таким счастьем, что его хотелось сразу пристегнуть к стене для общей безопасности. — Вы едете, — сказал Холт Питу и Эмили. Пит просиял. Эмили уставилась на него. — Мы что? — Лёгкий вызов, — повторил Холт. — Сели, пристегнулись, никому не мешаете, под ноги не лезете. — Я ещё не проснулась, — пробормотала Эмили. — Прекрасно. Значит, будет меньше вопросов. Через две минуты их уже загружали в машину. И Эмили, судя по лицу, всё ещё не до конца верила, что её организм на это подписался. Пит, конечно, оказался впереди — рядом с Майклом и Холтом, со своей камерой, сияющим лицом и всей личной ненавистью Гейла в комплекте. А Эмили, по какой-то очень сомнительной логике вселенной, впихнули назад. Прямо к нему. Рой сел с одной стороны, Бенни — с другой, и Гейл сразу понял по их мордам: эти двое уже устроили внутренний праздник и заказали салют. Эмили плюхнулась рядом с ним, ещё сонная, ещё тёплая после мата. Всё ещё пахла кофе и домом, а не станцией. Коленом задела его бедро. Плечом — его руку. И всё. Точка. Организм, этот предатель без мозгов, тут же поднял голову и сказал: о, мы играем? Гейл уставился перед собой. Надо было сказать что-нибудь нормальное. Человеческое. Не “отодвинься, пока я не умер”. Раз уж он теперь весь из себя решил ухаживать, а не ходить вокруг неё с лицом проклятого лесного духа. — Ты хоть проснулась? — спросил он. Эмили повернула голову так медленно, словно не была уверена, что голос вообще принадлежал ему. — Что? — Проснулась, спрашиваю? Она прищурилась. Потом нахмурилась. А потом, к его полному краху, подняла руку и приложила ладонь ему к щеке. Прямо так. Без предупреждения. Без разрешения. Без малейшего уважения к его попыткам выжить. Он замер. Весь. Даже дыхание где-то застряло и отказалось участвовать. У неё ладонь была прохладная мягкая. Пальцы легли ему под скулу, и от одного этого прикосновения у него всё внутри резко, глухо стянуло. — Ты заболел? — спросила она совершенно серьёзно. Рой рядом перестал дышать. Бенни тоже. Гейл слышал это почти физически — их молчаливое, ликующее “о-о-о, мать вашу, да”. — Что? — выдавил он. Голос предательски сел. Эмили нахмурилась ещё сильнее и потрогала второй рукой его лоб. Второй, мать её, рукой. — Ты со мной разговариваешь как нормальный человек, — сказала она. — И утром шептал. У тебя температуры нет? Гейл смотрел на неё и чувствовал, как его крутит от её ладоней. От того, что она сидит вплотную. От её колена у его бедра. От запаха кофе у неё на рукаве. От самого факта, что она его сейчас трогает просто потому, что искренне решила: наверное, у Хоторна жар. — Эмили, — сказал он хрипло. — Что? — Руки убери. Она тут же отдёрнула ладони. — Господи. Ладно. Не психуй. Я просто проверила. — Добрая у тебя диагностика. — Странный у тебя тон. — У меня нормальный тон. — Нет. Рой отвернулся к окну. Слишком резко. Плечи у него тряслись. Бенни смотрел в пол с лицом человека, который сейчас либо лопнет, либо получит по шее и даже не обидится, потому что заслужил. Эмили перевела взгляд с одного на другого, потом обратно на Гейла. — Что? — спросила она с нарастающим подозрением. — Ничего, — сказал он. — Нет, что-то. — Всё нормально. — Хоторн. — Эмили. — Не делай голос. — Какой голос? — Вот этот. Почему они оба сейчас выглядят так, будто знают про меня что-то, чего я не знаю? Рой издал звук, очень похожий на предсмертный кашель — Мы ничего не знаем, — выдавил он. — Мы просто за здоровье коллектива. — Ты врёшь хуже, чем Сэм в три года, — сказала Эмили. — Это сложный возраст, — прохрипел Рой. Гейл провёл ладонью по рту. Если сейчас не сменить тему, он либо убьёт Роя, либо сам выйдет из машины на ходу. Надо было срочно думать о чём-то другом. О вызове. О дороге. О чём угодно. Потому что если он ещё секунду просидит вот так — с её теплом на щеке, с её коленом у своего бедра и с этими двумя счастливыми шакалами по бокам, — он просто начнёт смеяться. Или сдохнет. Там уже как повезёт. — Нос как? — спросил он. Эмили посмотрела на него с подозрением ещё секунду, потом всё-таки тронула переносицу. Очень осторожно. И сразу поморщилась. — Отвратительно. Но уже не хочется отрезать себе лицо тупыми ножницами, так что, наверное, прогресс. — Точное медицинское описание, — сказал Бенни. — Я очень образованная, — буркнула она. — Особенно в тапках-бобрах, — не удержался Рой. Эмили медленно повернула к нему голову. — Ты сейчас выбираешь смерть? — Нет. Я хочу жить долго и видеть продолжение этого утра. — Как жаль. Вызов оказался таким героическим, что Рой, едва вылез из машины, оглядел пустую тихую улицу и спросил с оскорблённым достоинством: — Где пожар? Где труп? Где хотя бы одна драма, ради которой я вообще поднимал свою прекрасную задницу? Драма была наверху. Рыжий кот распластался на развилке старого клёна и орал на весь квартал. Не мяукал. Именно орал — с надрывом, претензией и полной уверенностью, что весь мир обязан срочно бросить дела и заняться его личной трагедией. Внизу металась бабуся в халате и кофте наизнанку. Хваталась то за сердце, то за забор, то почему-то за Майкла. — Сыночки, он же там с ночи! — ахала бабуся. — Он же домашний! Он же не умеет! Он же сейчас свалится и разобьётся! Кот, услышав это, свесил морду вниз и заорал ещё громче. Итан задрал голову. — По-моему, он прекрасно умеет. Особенно вот это. — Это не умение, — сказал Бенни. — Это сильная личность. — Противная, — добавил Майкл. Кот снова заорал. — Ещё и с аргументами, — сказал Итан. Рой стоял, уперев руки в бока, и смотрел наверх с лицом человека, которого вот-вот назначат главным переговорщиком по котам. — Я не полезу, — сразу сказал Майкл. — А кто сказал, что полезешь ты? — оживился Рой. — Может, Хоторн сегодня хочет показать даме, как он прекрасен среди листвы. Гейл даже головы к нему не повернул. Потому что Эмили стояла рядом. Чуть в стороне от бабуси. Сонная, с камерой на шее, в этих своих проклятых бобрах. Смотрела на кота так, что кот, будь у него хоть капля инстинкта самосохранения, сам бы спустился, извинился и ушёл в монастырь. Потом тяжело вздохнула. — А корм у вас есть? — спросила она у бабуси. Та сразу обернулась. — Что? — Корм, — повторила Эмили. — Банка. Пакетик. Что угодно, на что он обычно продаёт свою душу. Принесите и потрясите. Рой медленно повернул голову к коту. Потом к Эмили. Потом снова к коту. — Нет, — сказал он с обидой. — Только не говори, что мы сейчас победим ситуацию пакетом кошачьей жижи. — Ты можешь полезть на дерево, — сонно сказала Эмили. — А я пока попробую способ для людей с зачатками мозга. Бенни тихо присвистнул. — Доброе утро, Рой. — Она меня ранила. — Не заплачь только. Бабуся тут же метнулась в дом так быстро, что халат за ней почти не поспевал. Гейл и сам не заметил, что смотрит уже не на кота. На Эмили. На мёртвый утренний взгляд. На то, как она зевнула, даже не пытаясь прикрыться. На то, как поправила ремень камеры и тут же поморщилась — нос всё ещё ныл. — Ты вообще спишь иногда? — тихо спросил он. Эмили сразу повернула к нему голову. Быстро. Настороженно. Сон с неё слетел ровно на столько, чтобы заподозрить неладное. — Почему ты опять разговариваешь со мной нормально? Господи. — Я и раньше умел. — Нет. Раньше ты был самодовольным бедствием. — А сейчас? Она прищурилась. — Подозрительным самодовольным бедствием. — Прогресс. — Не обольщайся. Рой за их спинами кашлянул так театрально, что Майкл сразу врезал ему локтем под рёбра. Бабуся уже выбежала обратно с миской и пакетом. — Вот! Рыбный! Он рыбный любит! — Конечно любит, — сказал Бенни. — С таким характером только рыбный и остаётся. — Я тоже люблю рыбу, — пробормотал Итан. — Но пока держусь. На клён не лезу. Эмили взяла пакет и тряхнула им один раз. Рыжая морда наверху дёрнулась. Уши встали торчком. Потом эта тварь, вообще никуда не торопясь, начала спускаться сама. Ловко. Спокойно. С оскорбительным чувством собственного достоинства. Кот спрыгнул на забор, потом на землю. И тут же зашипел на пожарных. Обвинил всех. Всем всё высказал. И, кажется, остался собой доволен. — Неблагодарная дрянь, — пробормотал Майкл. — Кошка, — пожал плечом Итан. — Это кот, — поправила его Эмили. — Тем более. Бабуся уже схватила своего любимца на руки и чуть не расплакалась от счастья. — Ой, сыночки, спасибо вам! Золотые мои! Спасли! Спасли мальчика! Мальчик вцепился когтями в её халат и продолжал ненавидеть мир. Кот продолжал шипеть поверх её плеча. Особенно почему-то на Роя. — Я ему не нравлюсь, — сказал тот с достоинством. — Ты и людям не всем нравишься, — сказал Бенни. — Кот просто честнее. Эмили ещё раз зевнула. На этот раз с закрытыми глазами. Потом просто развернулась и пошла к машине. Пока бабуся благодарила всех подряд, пока Майкл кивал с лицом святого, а Рой пытался объяснить коту, что они могли бы начать заново, Эмили уже слилась. Гейл пошёл за ней раньше, чем успел придумать нормальную причину. Она дошла до подножки и на секунду замерла. Гейл молча протянул руку. Эмили посмотрела сначала на его ладонь. Потом на него. И вот тут в её лице снова мелькнуло это новое выражение. Не злость. Не привычная готовность кусаться. Подозрение. — Что? — спросила она. — Что “что”? — Почему ты опять помогаешь мне залезть в машину? Я, по-твоему, могу погибнуть от ступеньки? — Потому что ты сейчас уснёшь на подножке. А потом нам придётся оформлять это как служебный инцидент. — Ты странный. — Ты приехала на вызов в тапках-бобрах. Давай сегодня не тебе судить. Она опустила взгляд на ноги. — Они удобные. — Я не спорю. — И не смей. Эмили ещё секунду смотрела на него, потом всё-таки вложила пальцы в его ладонь. С неохотой. Но вложила. И у Гейла снова внутри коротко коротнуло. Просто от её руки. От веса её пальцев. От этих двух секунд доверия, пусть даже она просто была слишком сонная, чтобы держать оборону на полную ставку. Он помог ей забраться. Слишком осторожно. Понял это сразу. Эмили, судя по лицу, тоже. Вот и отлично. Теперь его подозревали даже за аккуратность. Уже усевшись, Эмили посмотрела на него снизу вверх и тихо сказала: — Я всё ещё не понимаю, что с тобой происходит. Гейл опёрся ладонью о дверцу. — Отлично. Значит, я пока выигрываю. Она скривилась. — Самодовольный. — Есть немного. — Много. — Ладно. Много. — Вот это уже ближе к правде. — Привыкай. — Даже не мечтай. Она всё-таки вредно захлопнула дверь перед носом. Гейл ещё секунду стоял снаружи и смотрел в мутное стекло. За стеклом Эмили уже устраивалась на сиденье, прижимала к себе камеру и делала вид, что не смотрит на него краем глаза. Он усмехнулся. Едва. День даже не думал сбавлять обороты. И, что хуже всего, Гейл уже не был уверен, что хочет, чтобы он сбавлял. Вызов с котом оказался последним, где кто-то орал не из-за огня. Дальше служба быстро вспомнила, кто тут главный: только успел выдохнуть — и тебя уже тащат дальше. Без паузы. Без сочувствия. Без права на героическое “я сейчас сяду”. Сначала лесополоса у трассы. Сухая трава, ветер, дым прямо в лицо, жара — такая, что горло саднило после каждого вдоха. Потом склад с дымящейся проводкой — не катастрофа, но сплошные лестницы, кабели, мат в рацию и пот, который течёт по спине ручьями. Потом чей-то гараж. Потом снова трава. Потом ещё какая-то мелкая дрянь, которая по отдельности тянет разве что на раздражение, но вместе за несколько часов превращала человека в мокрого, злого и очень голодного ублюдка. Гейл работал на автомате. Шланг. Маска. Рация. Короткая команда. Короткий ответ. Поднять. Дотащить. Удержать. Не сдохнуть. Не дать сдохнуть другим. Никакой романтики. Никакого внутреннего кино. Обычная работа, после которой спина вспоминает каждое движение отдельно. И всё равно где-то фоном сидела заноза. Эмили. Не так, что он под дымом терял голову и шептал её имя в маску и терял связь с реальностью. Он просто знал, что она на станции. С Питом. Где-то там — среди стен, папок, камер, кофе и этой их новой студенческой жизни, которая Гейла раздражала ещё до того, как успела толком начаться. И дело даже не в Пите. Пит не раздражал как мужчина. Не бесил своей крутостью, силой или чем-нибудь ещё в этом духе. Пит бесил другим. С ним у Эмили всё выходило легко. Она огрызалась — он не дёргался. Подкалывала — не обижался. Молчала — он не лез ломом в дверь. Он стоял рядом с ней спокойно. Вот это и било под рёбра. Когда они наконец вернулись, первым, кого Гейл увидел у кухни, оказался Пит. Пит заметил их и махнул бутылкой. — О, вы живые. — К сожалению, — бросил Рой, проходя мимо. — Но мы старались. — Эмили где? — спросил Гейл раньше, чем придумал вопрос поумнее. Пит моргнул. Потом слишком быстро улыбнулся. — В архиве. У нее часы работы. Ну конечно. Гейл кивнул и ушёл в душ, уже злясь на себя за то, как это прозвучало. На то, что Пит всё услышал именно так, как надо. Холодная вода помогла только телу. Смыла пот. Остудила кожу. Вернула мышцам хоть какую-то человеческую форму. В голове — ни черта. Там всё ещё стояла она. И рядом, конечно, этот солнечный булочник с камерой. Он вытерся, натянул чистую футболку, зашёл на кухню и на секунду завис у стола. Кофе? Нет. Чай. Эмили чаще брала чай. Что-нибудь сладкое? Да. Не романтика. Не жест. Не ухаживание с фанфарами, господи упаси. Просто не заходить же в архив с пустыми руками и лицом: привет, я снова пришёл бесить тебя своим существованием. Он налил чай, взял со стола кекс с корицей в упаковке и посмотрел на всё это у себя в руках. Чай. Кекс. Мужчина тридцать минут назад тушил траву у трассы, а теперь стоял в кухне и собирал подношение злой девушке из архива. — Если ты сейчас ещё и цветы найдёшь, я лично тебя пристрелю, — лениво сказал Рой за спиной. Гейл даже не обернулся. — Иди нахер. — Иду. Но кино отличное, Хоторн. Архив встретил его тишиной, запахом бумаги и Эмили, которая подняла голову ещё до того, как он успел войти. Она сидела за столом боком, с папкой перед собой и линейкой в правой руке. Левая — в кармане толстовки. Гейл заметил сразу. Рука болела. Опять. Он сжал кружку чуть крепче. Дурацкая мелочь. А внутри всё равно стянуло. — Стой, — сказала Эмили, приподнимая линейку. — Ещё шаг, и я начну защищать территорию канцелярией. Гейл остановился. — Убедительно. — У меня день такой. Что тебе надо? Он подошёл ровно настолько, чтобы она не начала размахивать линейкой всерьёз, и поставил кружку с кексом на край стола. Эмили тут же сощурилась. — Что это? — Чай. — Я вижу, что не кирпич. — Тогда зачем спросила? — Потому что от тебя теперь можно ждать чего угодно. Ты плюнул туда? Подсыпал яд? Решил действовать тоньше? Гейл молча взял кружку и сделал длинный глоток, глядя ей прямо в глаза. Поставил обратно. — Ещё вопросы? Эмили протянула руку, забрала кружку себе и сказала: — Вообще-то ты принёс это мне. Значит, теперь чай мой. Нефиг его пить. — Я проверял. — Поздно. Ты уже потерял права на этот напиток. — Потрясающе. Ты даже напитки отжимать умеешь. — Я многогранная личность. Она отпила. Потом ещё раз. Потом только подняла глаза. — Ладно. Не яд. — Рад, что ты доверяешь. — Не перегибай. Гейл кивнул на её карман. — Болит? Эмили сразу опустила взгляд на карман. Потом подняла обратно. — Нет. — Врёшь. — Какая трогательная вера в людей. — Я просто не слепой. Она медленно поставила кружку на стол. — А тебе не приходило в голову, что я, может, не хочу обсуждать с тобой руку? Или нос? Или день? Или вообще свою прекрасную разваливающуюся жизнь? — Приходило. — И? — И я не обсуждаю. Я спросил. Эмили хмыкнула. — Ты пришел меня побесить? — Я пришёл не за эти… — Конечно. Ты просто ходишь по архиву с чаем и выпечкой. Социальная программа для раздражающих пожарных. Он посмотрел на неё прямо. — Я пришёл сказать, что нам лучше зарыть топор войны. Эмили моргнула. Потом ещё раз. Лицо у неё стало таким раздражённым, что Гейл сразу понял: поздравляю, Хоторн, ты выбрал худшую фразу из всех возможных. — Что? — переспросила она. — Мы две недели будем жить под одной крышей. Драться каждые полчаса — тупо. — А кто сказал, что я с тобой дерусь? — очень вежливо спросила Эмили. — Я рядом с тобой выживаю. Это другое. — Эмили. — Нет, подожди. Ты сейчас правда пришёл ко мне с чаем, кексом и этим своим новым взрослым голосом сказать: “давай жить дружно”? — Примерно. Она медленно откинулась на спинку стула. — Ненавижу тебя. — За что именно? — Что ты решил внезапно быть нормальным человеком. — Удобная претензия. — Заслуженная. — Я стараюсь. — Вот это и пугает. Она снова взяла кружку и отпила. — И что теперь? — спросила она. — Ты будешь вот так? Нормально разговаривать? Помогать? Приносить чай? Открывать двери? Предлагать плед, если мне холодно? — С пледом не разгоняйся. — То есть двери и чай оставляем? — Я сказал про топор войны. — Как скучно. Без огонька. У него дёрнулся рот. — С огнём у нас и так проблем хватает. Эмили подняла линейку и ткнула в его сторону. — Вот это сейчас было подозрительно похоже на флирт. — Нет. — Да. — Нет. Она смотрела на него ещё секунду. Потом отвела глаза в папку, но всего на миг. Дольше не получилось. Потому что чай она всё-таки продолжала пить. И это радовало сильнее, чем должно было. За дверью что-то грохнуло. Кто-то быстро пробежал по коридору. Гейл машинально повернул голову на шум. И в ту же секунду получил линейкой по заднице. Не сильно. Но точно. Он резко обернулся. Эмили сидела с самым невинным лицом в штате. Линейка лежала у неё в руке спокойно. Почти официально. — Что ты сейчас сделала? — Попросила тебя покинуть помещение. — Линейкой? — У меня ограниченный инвентарь. — Ты больная. — А ты задержался на моей территории. — Я принёс чай. — Смягчающее обстоятельство. Не оправдание. Гейл смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается идиотский смех. Неделю назад между ними любая такая сцена закончилась бы желанием кого-нибудь придушить. А сейчас она лупила его линейкой, пила его чай и выглядела так, будто сама не до конца понимает, почему уже не выгоняет его всерьёз. — Всё? — спросила Эмили. — Или тебе нужно ещё одно унижение на дорожку? — Я подумаю. — Думай за дверью, мазохист. Он оттолкнулся от шкафа и пошёл к двери. Уже на пороге услышал: — Я не люблю корицу, в следующий раз принеси другой . Гейл не обернулся. — Конечно. — И кружку потом забери. — Конечно. — И не надейся, что это что-то меняет. Ты не станешь мои другом. Он всё-таки повернул голову. — Мы станем лучшими друзьями, — сказал он. Она мгновенно сощурилась. — Вон. Линейка снова угрожающе приподнялась. Гейл вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и только там позволил себе выдохнуть. После архива день снова пошёл вразнос. Авария на выезде из города. Пьяный водитель. Стекло. Металл. Кровь. Бензин. Чужой мат. И это мерзкое тесное пространство, где руки всё время упираются не туда, времени нет, а нормальные мысли вообще лучше не включать. Гейл работал молча. Потому что там, где пахнет бензином и кровью, разговоры обычно только мешают. Потом ребёнок, запертый в туалете. На фоне аварии — почти комедия. Если не считать мать, которая успела накрутить себя до состояния “мой сын погибает за дверью с уточками на холодном кафеле.“ Холт взял Эмили и Пита с собой и сухо предупредил ещё у машины: — Людей не снимаем. Только работу. Если кто-то умрёт от дверной ручки, весь материал удаляется. — Если ребёнка правда сожрёт унитаз, я ухожу из фотожурналистики, — буркнула Эмили за спиной. — Ты туда ещё не вошла, — напомнил Пит. — Вот и отлично. Сэкономлю всем нервы. — Себе в первую очередь? — Себе я уже ничего не сэкономлю. Гейл не обернулся, но рот всё равно дёрнулся. Пацана вытащили за две минуты. Бенни открыл замок отвёрткой, ребёнок вылетел к матери, рыдая так, будто пережил войну. Мать схватила его так, что у Гейла даже плечи напряглись: ещё немного — и ребёнка спасать пришлось бы уже от объятий. Эмили стояла у стены с камерой. Не снимала мать. Не снимала мальчишку. Смотрела на Гейла. Опять этим новым подозрительным взглядом. А когда они уже выходили, она подняла фотоаппарат и щёлкнула его прямо в лицо. Гейл остановился на полшага позже, чем надо. — Серьёзно? — спросил он. Эмили опустила камеру. — Для истории. — Какой ещё истории? Она посмотрела на дисплей, потом на него. — Пока думаю. Может, “до и после похищения”. — Меня похищали? Он уже открыл рот, чтобы спросить, что за хрень она сейчас несёт, но Пит позвал её к машине, и Эмили ушла, не поясняя. Третий вызов сначала выглядел нервно, а потом очень быстро сдулся до старушечьего спектакля на диване. Бабка в хорошем районе легла на диван и встретила их с видом женщины, которую, по её личной версии, уже почти провожают в иной мир. На деле у неё было давление, одиночество и жгучая потребность, чтобы вокруг наконец кто-нибудь засуетился. Пока Майкл мерил показатели, а Итан с железным терпением выяснял, что именно у неё “ужасно давит”, Эмили стояла у окна и снимала кружевные занавески. Лицо у неё было такое, что ещё пять минут в этой гостиной — и она сама ляжет рядом, сложит руки на груди и попросит кислород. Пит тихо наклонился к ней и что-то показал на экране камеры. Она закатила глаза. Потом, конечно, всё равно посмотрела. Потому что любопытство у неё было сильнее принципов, хоть она бы и умерла, прежде чем признала это вслух. Потом что-то сказала ему сквозь зубы. Пит не обиделся. Просто улыбнулся, зараза. Гейл, стоявший у двери, поймал себя на том, что уже слишком долго смотрит на них обоих. Чёрт. На обратной дороге он молчал дольше обычного. Рой заметил. Бенни тоже. Но оба в этот раз благоразумно ничего не сказали. Видимо, даже у них иногда срабатывал инстинкт самосохранения. Или Холт своим взглядом заранее пригвоздил всех к сиденьям. К вечеру станция уже звенела усталостью. На нервах, на кофе, на грязных футболках и недосказанном мате. Движения у всех стали короче. Злее. Экономнее. Хотелось есть. Пить. Сесть. Лечь. Исчезнуть. Порядок значения не имел. Пит стоял у стены у подсобки с переносным блоком питания в руках, а Эмили, матерясь шёпотом, пыталась одной рукой распутать ремешок камеры и кабель зарядки так, чтобы не уронить ни то, ни другое. Левую руку она почти не подключала. — Да не так, — сказал Пит спокойно. — Подожди. Тут петля. — Я вижу, что тут петля, — огрызнулась Эмили. — Она просто организована дьяволом. — Дай сюда. — Не командуй мной, Мелларк. — Я не командую. Я пытаюсь спасти технику из твоих рук. — Очень смело с твоей стороны. Пит уже потянулся к шнуру. И вот именно это почему-то стало последней каплей. Гейл шагнул к ним раньше, чем успел хоть что-то решить головой. Тело уже всё решило за него. Как обычно. Спасибо ему большое. — Я сам, — сказал он. Он забрал блок у Пита. Кабель — у Эмили. Пальцы у неё на секунду задели его костяшки, и Гейл сделал вид, что ничего не почувствовал. Получилось отвратительно. Узел он распутал за пару движений и воткнул штекер куда надо. Тишина продержалась секунды две. Потом Пит сказал очень вежливо: — Спасибо. И это “спасибо” прозвучало так, что Гейл на секунду захотел вернуть кабель обратно в узел и удавиться им в воспитательных целях. Эмили смотрела на него, прищурившись. Опять тем самым взглядом. — Что? — спросил он жёстче, чем собирался. — Ничего, — ответила она. — Просто фиксирую. — Что фиксируешь? Она пожала плечом. — Поведение объекта. — Я теперь объект? — Пока да. — Для проекта? Пит забрал у него блок. С таким лицом, что Гейлу захотелось сказать: не смотри на меня так, булочник, я сам знаю. — Мы, наверное, пойдём. — Конечно, — сказал Гейл. Они отошли. Эмили ещё раз оглянулась. Быстро. На полсекунды. И этого хватило, чтобы Гейл окончательно разозлился на весь свой организм. Потому что что это вообще было — “я сам”? Серьёзно? По какому, мать его, праву? Пит не делал ничего лишнего. Эмили тоже. Обычная мелочь. Шнур. Зарядка. Один человек помогает другому. Нормальная бытовая мелочь. А он влез так, словно Пит уже стоял с кольцом и планом на ипотеку. А у него внутри поднялось что-то тёмное, тупое и собственническое. Не мысль даже. Рычание. Вот и весь великий план ухаживать по-взрослому. Дальше он видел Эмили урывками. То она сидела на скамье у гаража, свесив голову и жуя что-то, пока Пит показывал Холту кадры. То шла по коридору с двумя папками, камерой и лицом человека, который сейчас либо уснёт, либо укусит первого встречного. То стояла на улице у машины и щурилась в объектив, снимая Бенни, который безуспешно пытался выглядеть естественно. И каждый раз, когда замечала Гейла, прищуривалась ещё сильнее. Как биолог, который уже почти доказал существование новой странной формы жизни. И теперь наука в замешательстве. На одном из коротких перерывов он нашёл её у кофемашины. Не поймал. Нет. Просто шёл мимо и, разумеется, оказался именно там, где она. Эмили медленно повернула голову. Потом, не говоря ни слова, снова приложила ладонь ему ко лбу. Гейл застыл. Даже дышать стал аккуратнее, что уже было унизительно само по себе. Потому что ладонь у неё была прохладная. А у него от этого простого касания по телу опять прошёл тот самый короткий ток, от которого хотелось выругаться и одновременно податься ближе. Эмили очень серьёзно нахмурилась. — Температуры нет, — пробормотала она. И выглядела при этом почти разочарованной. — Что ты делаешь? — Голос вышел ниже, чем надо. — Проверяю. — Меня? — Нет, кофемашину. Конечно тебя. — Зачем? Она убрала руку и это тоже было проблемой, потому что кожа на лбу ещё помнила её пальцы. — Не подменили ли тебя инопланетяне. Гейл моргнул. — Что? — Ты весь день странный. — Спасибо. — Нет, правда. Сначала чай. Потом нормальные слова. Потом ты не орёшь. Потом помогаешь с зарядкой. Это подозрительно. — Она прищурилась. — Либо ты заболел, либо тебя украли инопланетяне и собрали обратно без той части мозга, которая отвечает за агрессию. Он смотрел на неё, и рот сам тянуло в улыбку. — И что говорит следствие? — Пока вывод промежуточный. — И? Эмили скрестила руки на груди. Скривила лицо от боли вспомнила про левую и сразу вернула её вниз. С обидой на собственное тело. — Либо ты решил стать нормальным. — Она произнесла это так, будто речь шла о редком и опасном диагнозе. — Ужасная версия. — Согласна. Поэтому я всё ещё ставлю на пришельцев. — Очень лестно. Она смотрела на него слишком внимательно. Потом вдруг подняла фотоаппарат и снова щёлкнула. — Эй. — Для дела. — У тебя уже слишком много “для дела”. — Это не моя вина, что ты вдруг стал фотогенично подозрительным. Он сделал полшага ближе. Не специально. Само вышло. Все самые идиотские вещи у него последнее время происходили “не специально”. Великолепное оправдание для мужчины с ростом метр девяносто восемь и полным отсутствием самоконтроля рядом с одной конкретной девчонкой. Эмили сразу прищурилась ещё сильнее. — Вот, — сказала она. — Снова. — Что снова? — Это лицо. — Какое? — Дурацкое. — Удивительно страшное обвинение. — Я ещё не закончила расследование. Из конца коридора раздался голос Пита: — Эмили! Холт тебя зовёт! Она закатила глаза к потолку. С таким видом, будто небеса лично отвечали за расписание её мучений. — Конечно. Почему бы мне не понадобиться ещё кому-то. Потом снова посмотрела на Гейла. Но не сразу ушла. И это он тоже заметил. — Я за тобой слежу, Хоторн. — Это уже звучит почти романтично. — Боже. Не льсти себе. Это научный интерес. Она ушла быстро. Как всегда, когда между ними становилось хоть немного странно. Гейл остался у кофемашины и смотрел ей вслед дольше, чем надо. Не потому, что на что-то надеялся. Просто уже не мог не смотреть. И это, конечно, было очень хреновой новостью. К ночи станция держалась на кофе, привычке и чистом упрямстве. Итан спорил с принтером и проигрывал. Бенни сидел у стола с таким лицом, с каким люди обычно смотрят не в стену, а в собственный жизненный выбор. Майкл грел кофе, который уже не должен был называться кофе. Холт просматривал бумаги и выглядел собранно, хотя у него под глазами залегла такая усталость, что её можно было оформить отдельным документом. Эмили стояла у стола у стены и собирала сумку. Медленно. С той злой аккуратностью, которая появляется у человека, если он устал настолько, что уже боится сделать лишнее движение. Камера, блок питания, папки, зарядка, какие-то листы, стакан с недопитым чаем. Волосы выбились из резинки, нос всё ещё был чуть припухший, глаза сонные, недовольные. И тапки. Эти чёртовы домашние тапки-бобры. Гейл сидел с кружкой холодного кофе и старался не смотреть. Рой в этот момент пытался сунуть ей бутерброд. — Мур, ну пожалуйста. Я не могу смотреть, как ты умираешь от голода. Мне потом сниться будет. — Отойди. — Там индейка. — Я не хочу индейку. — Сыр. — Рой. — И соус. Правда, я не знаю из чего, но пока никто не умер. Эмили подняла на него глаза. — Это худшая реклама еды, которую я слышала в жизни. — Зато честная. — Унеси это от меня. Рой повернулся к Бенни. — Видишь? Я к ней с заботой, а она… — Ты к ней с бутербродом, который выглядит, как биологическое оружие, — сказал Бенни. — Я бы тоже защищался. Холт прошёл мимо, остановился и посмотрел на тарелку в руках Роя. — Она ела? — Она унижает мой бутерброд, — пожаловался Рой. — Он сам себя унижает, — сказала Эмили. — Я просто не хочу умереть от отравления. Холт взял тарелку у Роя и поставил перед ней. — Мур. — Нет. — Ешь. — Я жду Алекса. Он заберёт меня, и дома я поем. — Ты дома уснёшь в прихожей. — Значит, поем завтра. — Ешь. — Лейтенант Холт, я вас уважаю, но сейчас готова очень вежливо послать. Я взрослый человек и могу сама… Он щёлкнул её костяшками по макушке. Легко, почти без силы. Жест вышел не начальственный. Свойский. Как с младшей сестрой, которая достала, но всё равно своя. — Ешь, пока я не позвонил Алексу. Эмили потерла макушку и посмотрела на него с искренней обидой. — Вы все сегодня против меня. — Да, — спокойно сказал Холт. — Заговор взрослых людей с работающими мозгами. Дверь станции открылась. Все обернулись. На пороге стояла Лиз. Гейл видел её раньше пару раз. Жена Холта. На большом сроке, с круглым животом, сумкой на плече и пирогом в руках. Щёки розовые после улицы, волосы собраны кое-как, лицо усталое, красивое, живое. Она вошла не со скандалом. Просто пришла к мужу. Принесла пирог. Наверное, хотела увидеть его на пять минут, убедиться, что он цел, и уехать домой. — Я принесла пирог, — сказала она. — Если вы его не съедите, я обижусь. А я сегодня обижаюсь быстро, предупреждаю сразу. Рой вытянулся на стуле. — Лиз, ради вашего пирога я готов стать лучше. — Не надо таких жертв, — сказала она. — Просто руки помой. Бенни тихо хмыкнул. Холт подошёл к ней и забрал пирог. — Ты зачем сама приехала? — Потому что ты отвечаешь на сообщения раз в сто лет, Дерек. — Я был на вызове. — Я знаю. Поэтому не убиваю тебя. Пока. Он положил ладонь ей на спину. Коротко, осторожно. И лицо у него стало совсем другим. Гейл это заметил. Все заметили. Холт на смене был сухим, собранным, почти железным. Команды, короткие фразы, взгляд, после которого даже Рой вспоминал, что у него есть инстинкт самосохранения. А сейчас он стоял рядом с женой и держал её так, будто она была единственным нормальным местом в этом вечере. Лиз тоже сначала смягчилась. На секунду. А потом её взгляд ушёл за его плечо. На Эмили. На тарелку с бутербродом перед ней. На руку Холта, которая секунду назад стукнула её по макушке. На тапки-бобры. Улыбка у Лиз не исчезла. Она просто стала тоньше. — Я смотрю, у вас тут уютно, — сказала она. Гейл сразу напрягся. Холт тоже. — Лиз. — Что? — она посмотрела на мужа. — Я просто сказала. Уютно. Ты её уже по голове стучишь? Есть заставляешь? Может, ещё плед ей принесёшь? Ножки помнёшь? Эмили медленно подняла голову. Сначала ничего не поняла. Потом поняла. И по её лицу Гейл увидел: день только что стал ещё хуже. — О нет, — тихо сказала она. Лиз поставила сумку на ближайший стул. — Это та самая Эмили? Холт очень медленно вдохнул. — Не надо. — Та, которой ты писал ”как она“? Та, из-за которой ты сидел с телефоном и делал лицо, что ничего не происходит? — Я не сидел с телефоном. — Сидел, Дерек. Рой открыл рот. Бенни ткнул его локтем раньше, чем тот успел себя похоронить. Холт шагнул к жене. — Пойдём выйдем на минуту. — Нет. Я не хочу выходить. Я хочу понять, почему мой муж пишет какой-то девочке, а мне отвечает через час одним словом. Сказала она это резко. Зло. Но в голосе там была не только ревность. Обида. Усталость. Беременная, тяжёлая, накопленная за день злость на всё сразу: на детей, на живот, на одиночество, на смены, на телефон, на то, что муж нужен всем и всегда, а дома его всё время не хватает. Эмили подняла обе руки. Одну — нормально, вторую не до конца. — Я не сплю с вашим мужем. В комнате стало мёртво тихо. Холт закрыл глаза. — Мур. — Что? — Эмили посмотрела на него. — Мы все устали. Давайте без кружев. Мне скрывать нечего. Лиз моргнула. Не такого ответа она ждала. Это было видно. Эмили кивнула на себя. — Мне нужен сон. Душ. Дом. Возможно, новый нос. Но точно не женатый мужчина с детьми, ипотекой и с лицом, который не отдыхал со времён древних цивилизаций. Да и в целом, он же теоретически мог быть моим отцом! Майкл отвернулся к кофеварке. Рой зажал рот кулаком. Гейл опустил взгляд в кружку, потому что если посмотрит на Эмили ещё секунду — улыбнётся. А сейчас улыбаться было опасно для здоровья. Лиз всё ещё смотрела на неё. Злость не ушла, но сбилась с шага. — Тогда почему он тебе писал? Эмили открыла рот. — Потому что я на позапрошлой смене чуть не сломала нос об… Она замялась. Гейл влез раньше, чем она успела подобрать очередное ядовитое описание. — Об меня, — сказал он. Эмили резко повернулась. — Я сама могла объяснить. — Ты зависла на слове “об”. — Я подбирала формулировку. — Долго. — Хоторн. — Эмили. — Иди в задницу, командующий идиот! Лиз перевела взгляд с неё на него. И вот тут, кажется, заметила, как Эмили сразу ожила. Как Гейл слишком спокойно с ней спорит. Как он смотрит. — Об него? — переспросила Лиз уже тише. Эмили поджала губы. — Я спешила. А он кинулся… — Я стоял в коридоре, — сказал Гейл. — Нет, ты выскочил на меня! — Это был проход. — Ты огромный. Ты обязан смотреть по сторонам, чтобы не травмировать таких маленьких людей, как я! Рой издал тихий хрип. Холт даже не повернулся. — Рой, молчать. — Я и молчу, — прошептал Рой. — Это кашель. Гейл посмотрел на Эмили. — Нос опух, она расплакалась, Итан её осмотрел, потом она уснула в комнате отдыха. Холт написал Алексу, чтобы тот её забрал. — И всё? — спросила Лиз. — И всё, — сказала Эмили. Потом добавила после короткой паузы: — Ну ещё я опозорилась перед женой мэра. Но это не так важно. Лиз посмотрела на её лицо. На нос, который ещё не до конца сошёл. На тени под глазами. На камеру, торчащую из сумки. На левую руку в кармане. На тапки. Эмили заметила, куда она смотрит, и сама опустила глаза. — Да, — сказала она сухо. — Это бобры. Я знаю. У меня не лучший день для защиты репутации, но младший брат попросил пойти в них на работу. Лиз выдохнула. Злость в ней исчезла. Оставив после себя стыд. — Господи, — сказала она и прикрыла лицо ладонью. — Я устроила сцену девочке в тапках-бобрах. — Мне восемнадцать, я взрослый человек, — автоматически сказала Эмили. Холт подошёл ближе, но уже осторожно. — Лиз. Она покачала головой. — Нет. Дай мне секунду. Я сейчас сама себя ненавижу. Это все гормоны. — Не надо. — Надо. Я приехала с пирогом увидеть тебя, а практически начала допрос. — Практически? — тихо сказал Рой. Холт повернул голову. Рой тут же уставился в стол. Лиз вдруг всхлипнула. Зло, коротко, как будто сама разозлилась на собственные слёзы. — Я просто устала, Дерек. Я всё время злая. На тебя. На работу. На твоих детей. На этот живот. На то, что ты уходишь, а я остаюсь. На то, что ты всем здесь нужен спокойный, собранный, нормальный, а домой приходишь уже пустой и уставший. Я знаю, что ты стараешься для нас. Я всё знаю. Но меня всё равно клинит. Холт сел перед ней на корточки. Прямо посреди станции. И вот тут мужики точно увидели его таким, каким не видели почти никогда. Он не сказал “успокойся”. Не сделал вид, что она перегибает. Не стал оправдываться перед сменой. Просто взял её за руку. — Я должен был написать тебе сегодня и позвонить, — сказал он тихо. — И сказать про Эмили сразу. Прости. Я просто не хотел, чтобы ты переживала. Лиз посмотрела на него. — Я ужасная. — Сегодня? Немного. — Дерек! — Но я тебя люблю. Даже ужасную. Она шмыгнула носом и ударила его ладонью по плечу. Слабо. — Ненавижу, когда ты хороший. — Хоть это меня спасает. Эмили стояла рядом с бутербродом, сумкой и лицом человека, который очень хочет исчезнуть, но не знает, можно ли уйти, если тебя уже втянули в чужой брак. — Можно я пойду? — сказала она. — Подожду Алекса на улице, воздухом подышу… Лиз резко повернулась к ней. — Нет. Ты остаёшься. И ешь пирог. — Почему все сегодня меня кормят? — Потому что ты выглядишь так, что тебя хочется завернуть в плед и отправить спать на три дня. — На три дня я согласна. — Вот видишь. Лиз шмыгнула носом и пошла к столу, отрезала большой кусок пирога и поставила перед Эмили тарелку. — Ешь. Эмили посмотрела на пирог. Потом на бутерброд. Потом на Роя. — Если я сейчас съем всё, что вы мне суёте, меня Алекс будет забирать на каталке. — Я помогу, — сказал Гейл. Она медленно повернулась к нему. — А тебя кто-то спрашивал? — Нет. — Тогда молчи, инопланетная копия. Лиз застыла с ножом в руке. — Инопланетная копия? Эмили тут же поморщилась. — Неважно. — Нет, мне уже интересно. Гейл откинулся на спинку стула. — Она считает, что меня похитили инопланетяне. — Я не считаю. Я проверяю версию, у меня есть доказательства. — Очень научно. — Ты весь день подозрительно нормальный. — Ужасное преступление. — Для тебя — да. Лиз смотрела на них уже совсем иначе. Спокойнее. И внимательнее. — О, вы встречаетесь? — Нет, — сказала Эмили мгновенно. Гейл промолчал. Потому что Эмили тут же повернулась к нему. — Скажи “нет”. — Зачем? — Потому что это правда. — Ты уже сказала. Она посмотрела на него так, будто сейчас швырнёт пирогом. Лиз медленно подняла брови. — Ясно. — Нет, — сказала Эмили. — Вам ничего не ясно. Я до сегодняшнего дня даже не знала, что лейтенанта Холта зовут Дерек. И если честно, я его побаиваюсь. Он тихий. Слишком собранный. Смотрит так, что сразу хочется признаться во всём, даже если ты ничего не делал. Знаете, вы часто проверяете подвал в вашем доме? Он не держит там провинившихся перед ним людей? Холт поднял глаза. — Мур. — Простите. Гейл усмехнулся. Едва заметно. Эмили заметила. — И ты не улыбайся. — Я не улыбаюсь. Лиз посмотрела на Холта. Потом на них. Потом снова на Холта. — Всё. Я ухожу. Пока не сказала ещё что-нибудь, из-за чего мне потом будет стыдно в третьем триместре и после родов. — Я провожу, — сказал Холт. — Я сама дойду до машины. — Лиз. — Ладно. Проводи. Она взяла сумку, потом обернулась к Эмили. — Ты не обижайся на… нас. Эмили сжала тарелку чуть крепче. — Нормально всё. — Нет. Ненормально. — Это все гармоны, я женщина и я понимаю миссис Холт. Лиз кивнула. — И выкинь эти тапки. Они милые, но в них нельзя принимать серьёзные жизненные решения. Эмили посмотрела вниз. — А я-то думаю, почему всё пошло по кривой. Лиз впервые за вечер улыбнулась без злости. — Ешь пирог. — Да, мэм. Холт увёл её к выходу. Дверь закрылась не сразу. Снаружи ещё пару секунд слышались их голоса: её быстрый, всё ещё обиженный, его низкий, спокойный. Потом тише. Потом ничего. Рой сидел красный, с глазами человека, который увидел величайшую сцену жизни и теперь умирает от невозможности обсудить. Бенни смотрел в кружку. Майкл медленно резал себе пирог, делая вид, что весь вечер занимался именно этим. Итан молча забрал бутерброд Роя со стола и укусил. — Эй, — возмутился Рой шёпотом. — Молчи, — так же тихо сказал Бенни. — Живым останешься. Холт вернулся через пару минут. Один. Лицо уже обычное. Почти. Только глаза мягче. И усталость глубже. Он остановился у двери и посмотрел на смену. — Никто, — сказал он ровно, — не открывает рот. Рой поднял палец. Холт просто посмотрел на него. Рой медленно опустил палец. — Умное решение, — сказал Майкл. Холт перевёл взгляд на Эмили. — Пирог. — Я ем. — Быстрее. — Вы с Гейлом точно не родственники? Гейл поднял глаза. — Теперь я виноват? — Конечно. Ты заразный. — Чем? — Этим вашим командным тоном. — Мур, — сказал Холт. — Всё, ем. Она подцепила вилкой кусок пирога и сунула в рот. Гейл смотрел на неё уже почти открыто. Она поймала взгляд. — Что? — Ничего. — Отстань от меня. Он усмехнулся. Эмили опустила глаза в тарелку и начала резать пирог с такой сосредоточенностью, будто это была сложная хирургическая операция. И Гейл наконец откинулся на спинку стула. Усталость никуда не делась. День всё ещё был тяжёлым, липким, разбитым на вызовы, дым, ревность и чужие нервы. Но Эмили стояла рядом с пирогом, бобрами на ногах и злым румянцем на щеках. И он больше не пытался делать вид, что не смотрит.