Безумный Час

       Река Андуин предстала перед ними длинной нитью между двух миров. Лёгкая влага со странным сладковатым запахом гниющих водяных лилий ложилась на плечи неподвижно. Лодка, данная Белой Королевой, скользила по воде сама.       Чонгук сидел на вёслах, даже пытался иногда грести, но в итоге смирился с их упорным сопротивлением. Напротив него, растянувшись на дне лодки, лежал Тэхён. Из пиджака он соорудил подушку, а шляпу надвинул на лицо, однако Чонгук, всё равно видел, как его длинные пальцы, украшенные причудливыми кольцами, барабанили по борту какую-то мелодию.       Они не обсуждали не только зеркало и прикосновения к плечу, но и тени той другой жизни, что маячила за пределами сна. Сейчас под пустым небом на бесконечной реке тень и проблемы временно отступили. — Знаешь, почему чай в моих чашках всегда холодный? — внезапно спросил Тэхён из-под шляпы. — Потому что ты забываешь его пить? — Чонгук улыбнулся, даже сам не зная почему. — О, это было бы слишком просто и правильно! — мужчина приподнял поля шляпы, одним глазом осматривая парня. — Нет. Он холодный, потому что боится обжечь языки часов. Часы, понимаешь ли, очень чувствительны к температуре. Если слишком горячо, то они начинают спешить, пытаясь убежать от жары. Вот когда холодно, то засыпают. Проблема в том, что мои часы… должны тикать именно так, как тикают. Не быстрее, не медленнее. Поскольку они отсчитывают не время, а промежутки между безумием и ясностью. Поэтому чай у меня всегда ровно той температуры, которая заставляет секундную стрелку колебаться на месте, создавая иллюзию вечного «сейчас».       Чонгук слушал, и смех подкатывался к его горлу. Парень не пытался разобрать логику чужих повествований, нет. Он слышал за этим что-то иное… Огромную, одинокую печаль о чём-то утраченном и не мог понять одной вещи. «Какого это, выпить горячий чай, не думая о вселенских последствиях». — Значит, если я принесу тебе кофе, твои часы окончательно сойдут с ума? — пошутил он, и сам удивился собственной лёгкости.       Тэхён приподнялся на локте, шляпа съехала на затылок, открывая лицо. Оно выглядело бледным, с резкими тенями под глазами, но оживлённое внезапным интересом. — Кофе! — воскликнул он, как будто услышал о новом химическом элементе. — О, это был бы чистый, неразбавленный бунт! Кофеин и мятеж против сонливости! Это могло бы… — Это могло бы создать новое измерение. Между «до» и «после». Между «спросонья» и «бодрствования», очень чистую, дрожащую возможность, — он замер, а взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то внутрь себя.       Он говорил, а Чонгук не сводил с него глаз. Он видел не сумасшедшего, а человека, который просто заблудился в собственной гениальной голове. Парень видел, как в этом хаосе видений есть своеобразная красота. Чонгуку вдруг захотелось понять не слова, а того, кто их говорит, так чтобы услышать не смысл, а его сломанный разум. — Расскажи ещё, — мягко попросил парень, когда лодка замедлила ход и покорно отдалась течению.       Тэхён удивлённо моргнул, поскольку привык, что его истории слушали скорее из вежливости, терпения или страха. Никто не просил больше… — Ещё? — переспросил он. — Ещё о чём? О сёледках, которые танцуют мазурку в уксусных морях? О башмаках, тоскующих по ногам, которые из них выросли? — О чём угодно, — улыбнулся Чонгук. И это было правдой.       Ему было всё равно, хотелось слышать чужой низкий голос, наблюдать, как оживает лицо. В такие моменты в глазах разгорались искры, когда он погружался в свои причудливые миры. Шляпник продо́лжил рассказывать. Истории с удовольствием лились рекой, более интересной, чем Андуин. Сначала об облаке, которое влюбилось в камень и всё пыталось пролиться на него дождём, чтобы смыть в реку и унести с собой, затем о чернильнице с китайской тушью, которая боялась темноты собственного содержимого. Что-то ещё было про дверь, ведущей не в комнату, а в воспоминание, и войти в неё можно было только задом наперёд.       Чонгук смеялся, нет, не из вежливости, а потому что рассказы казались на удивление смешными и трогательными. Местами даже нелепыми и прекрасными. Парень смеялся до слёз, а потом и вовсе до боли в животе. Смех попутчика отзывался в Тэхёне. Будто солнечный луч, наконец-то попал в подвал, где годами копилась пыль странных идей. В этих историях не было логики Шира или стратегии Гондора. Однако в них была своя правда чувств, метафор, тоска по чему-то, что нельзя назвать по имени. — Ты смеёшься, — наконец произнёс Шляпник и замолк.       Он смотрел на Чонгука с безмолвным изумлением, как будто видел впервые. — Над моими историями обычно плачут или под них засыпают. Иногда убегают, а ты же… их слышишь. — Он произнёс это не как Шляпник, эксцентричный и театральный, а как будто застенчиво.       Чонгук утирал слёзы с ресниц, его лицо светилось. — Я слышу именно тебя, — поправил он, не задумываясь.       Правда чистая, как вода горного источника. Он слышал не слова, а человека за ними. Сильное одиночество, страх и блестящий, запутанный ум. Тэхён замер, и привычные шутовские, трагические и безумные маски на миг сползли. Он остался обнажённым, уязвимым, поскольку в жизни привык к кривым зеркалам и бесконечным чаепитиям с призраками. Его обезоружила прямая, честная простота, которая стала чем-то невероятным, пугающим и бесконечно желанным. Чонгук выступил для него мерилом реальности в мире, где та представляла собой игру дурного воображения. Он новый север, полюс и неподвижная ось в водовороте безумия Шляпника.       Внезапно воздух над плечом Тэхёна задрожал, закружился, заструился, и там появилась уже знакомая улыбка и мех Чеширского Кота. Тот устроился, свернувшись калачиком, но его дикие глаза, наблюдали за Чонгуком. — Сахар, — промурлыкал Кот бархатным голосом, пусть и с лёгким привкусом яда. — Сахарная вата, повисла над пропастью. Вы плетёте её друг для друга из этих взглядов, этих смешков. Слишком сладко и нежно для тропы, ведущей к огненной горе. Вы готовите себе горькое послевкусие, милые мои сновидцы.       Тэхён, не глядя, ткнул пальцем в сторону кота, но попал сквозь дымку. — Замолчи, сардина в шкуре философа. Твое брюзжание портит мне рифму к следующей истории о… о тоскующем сапоге! … — Ага, представляю трагедию в семи актах с одним действующим лицом, — фыркнул Кот. — Предсказуемо, как и ваша надвигающаяся беда.       В этот самый момент вода у правого борта вздыбилась. Раздался мерзкий, булькающий звук, как будто со дна поднялся пузырь гнилого газа. Лодку качнуло, и из-под неё вылезли орки. Они не походили на могучих уруков из саг, какие-то твари-карикатуры, порождения само́й кривой их мира. Тела выглядели тощими, сами орки сутулыми, а спины их были покрытыми струпьями и клочьями грязной шерсти. Морды какие-то несоразмерно вытянутые, скорее больше похожие на крысиные. Орки использовали в качестве оружия кривые ножи, ржавые серпы и даже обломки кос — откровенный нелепый ужас. Они не рычали, а щёлкали зубами, походившими на ржавые гвозди.       Инстинкт самосохранения Чонгука во всю кричал: «Беги!» — только бежать было некуда.       Вязкая вонючая вода и пять тварей, которые уже уцепились за борт лодки, угрожая перевернуть её. Тогда он и почувствовал тепло у своей спины, нет, не физическое, а лёгкое присутствие. Тэхён вскочил, и его лицо стало другим. У него исчезла рассеянность и мечтательность, глаза сверкали холодным безумным блеском, словно управляемое безумие. — Спиной! — только и успел крикнуть Чонгук, отступая к центру лодки.       Они не сговариваясь, потому что просто не было времени, коснулись друг друга так близко, что Чонгук почувствовал напряжение мышц Тэхёна. В этой точке упора спина к спине родилось нечто новое, они будто стали фортом одного защищающегося целого. — Левые твои! — выкрикнул Чонгук твёрдо, без дрожи. — Правые — загадка! — отозвался Тэхён боевым кличем.       Первый орк, самый проворный, прыгнул с борта прямо на Чонгука, размахивая обломком косы. Секунда от ржавой стали, до запаха падали из его пасти. Парень действовал на инстинктах. Не было места и времени на финты, тварь — угроза. Чон поднял весло и со всей силы ткнул тупым концом в середину прыгающего тела. Раздался неприятный хруст, и орк с воем отлетел за борт. С другой стороны уже лезли двое. Чонгук обернулся… и увидел как Тэхён… танцует. У него в руках откуда ни возьмись оказалась трость с набалдашником в виде серебряного чайника. Он не бил ею, как дубинкой, а образцово фехтовал. Движения непредсказуемые и дикие: фактически лишённые какой-либо логики. Он описывал тростью восьмёрки, петли. Затем делал мнимые удары, отвлекая и запутывая. Он пел и выкрикивал отрывки своих же безумных стишков: — Раз-два, раз-два! Голова на часах! — Три-четыре, мышь в квартире и нету вас!       От этого абсурдного ритма тупоголовые орки теряли координацию. Один из них неожиданно замер, и трость Тэхёна со свистом опустилась ему на ключицу точным ударом. Монстр захрипел и рухнул на месте.       Чонгук отчаянно защищал свой сектор и дрался уверенно. Сначала удар локтём в вытянутую морду, резкое уклонение от серпа, затем ответный толчок коленом в живот врага. Он не старался быть изящным, лишь эффективным. Он прикрывал спину Тэхёна. Естественно, доверяя ему столь же слепо. Они дополняли друг друга идеально. Хаотичные, отвлекающие манёвры Шляпника рассеивали внимание и ломали примитивную тактику тварей. Танец, где один партнёр импровизировал в ритме своего безумного джаза, а другой отбивал чёткий, неумолимый счёт.       Чонгук почувствовал, как за его спиной Тэхён делает резкий выпад. Через секунд он услышал сдавленное «уфф!» и короткий победный возглас. Сам же он в это время схватил за руку орка, кинувшегося на него с ножом, и со всей силы ударил его лбом об борт. Что-то хрустнуло, и тварь обмякла. Последний орк зашипел и отступил к борту. Чонгук было шагнул вперёд, чтобы добить, но Тэхён оказался быстрее. Трость описала в воздухе изящную петлю и щёлкнула врага по затылку. Тот не упал, а словно выключился и прям там безвольно шлёпнулся в лодку. Наконец, наступила привычная тишина, было слышно лишь тяжёлое дыхание и тихий плеск воды за бортом. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя дрожь в коленях. Чонгук медленно обернулся, Тэхён уже смотрел на него, а на его щеке виднелась длинная неглубокая царапина, из которой тонкой струйкой сочилась кровь цвета тёмной вишни. Волосы растрепались, шляпа и вовсе слетела. В глазах не было ни страха, ни торжества победы, только осознание того, что произошло. Они не просто выжили, а стали единым механизмом выживания. — Ты… — начал Чонгук.       Он поднял руку, неосознанно, кончиками пальцев осторожно касаясь царапины на щеке Тэхёна, отчего кожа в ту же секунду стала горячей. Тот не отстранился, взгляд был прикован к лицу Чонгука. — Мы, — поправил он тихо, хрипло. — Мы только что… составили самую красивую и неправильную загадку на свете. Потом разгадали её без единой подсказки.       Где-то на дне лодки слабо пошевелился оглушённый орк, а вдали закричала птица. Здесь, в этом маленьком пространстве, где их спины всё ещё помнили тепло друг друга, мир ощущался иначе. В глазах отражалась река, серое небо и приятные ощущения от того, что вместе они сила.