Кровавый дуэт

      Гуменник был один на льду, или, по крайней мере, он отчаянно хотел в это верить. Тренировка длилась уже четвёртый час, и это перешло из разряда подготовки в стадию медленного самоуничтожения.  Петя заложил очередную дугу, чувствуя, как перед глазами плывут мутные серые пятна. Желудок, пустой уже вторые сутки, скрутило спазмом, но Гуменник лишь привычно, до судороги, прикусил внутреннюю сторону щеки. Вкус железа ударил по рецепторам, принося мгновенную, острую ясность. Кровь была тёплой, солоноватой и единственной вещью, которая напоминала ему о том, что он ещё состоит из плоти и костей. Он зашёл на каскад. Прыжок, ещё один... На приземлении мир внезапно качнулся. Лёд под ногами перестал быть твёрдым, он превратился в зыбучий песок. Гуменник попытался вытолкнуть себя в следующий оборот, но темнота, копившаяся на периферии зрения, внезапно сомкнулась в центре.  Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле, мешая дышать. Он почувствовал, как колени подгибаются, но Петя не падал — он просто проваливался во что-то черное и непонятное.  Мужчина ждал удара о жёсткий, изрезанный лёд, ждал боли, которая окончательно выключит сознание. Но вместо этого его подхватили.  Чьи-то руки, пугающе сильные и горячие, обхватили его под лопатки, не давая рухнуть. Петя почувствовал резкий запах чужого адреналина и древесного парфюма, который всегда ассоциировался у него с опасностью.  — Дыши, чёрт тебя дери! Петь!— голос Ильи сорвался на хрип.  Илья не просто держал его — он буквально вжимал Петю в себя, пытаясь передать своё избыточное, бьющее через край тепло этому полумёртвому телу. Гуменник попытался оттолкнуться, его пальцы судорожно вцепились в чужие предплечья, но сил не было даже на то, чтобы поднять голову. — Пусти... — прошептал он, и из уголка его рта скатилась тонкая алая струйка.  Малинин ничего не ответил, он лишь подхватил Петю за талию, легко, словно тот весил не больше ребёнка, и быстро зашагал к выходу со льда.  Воздух в раздевалке казался застоявшимся, тяжелым, пропитанным запахом кожи и резины. Свет мигающей люминесцентной лампы разрезал пространство на неровные полосы, подчеркивая бледность Петра и лихорадочный блеск в глазах Ильи. Парень запер дверь на засов — резкий металлический щелчок прозвучал в тишине как выстрел.  — Ты спятил? — Илья стоял перед ним, тяжело дыша. Его лицо, обычно открытое и улыбчивое, сейчас было искажено такой яростью и болью, что Гуменнику стало не на шутку страшно. — Я смотрел за тобой сорок минут, и ты не тренируешься, ты убиваешь себя. — Я… — Петь, зачем? — голос Малинина дрогнул. А Петя стоял у стены, уронив голову на грудь. Его трясло — мелкая, неуправляемая дрожь била всё тело. Он медленно поднял взгляд на Илью, в тусклом свете ламп его лицо казалось маской, обтянутой фарфоровой кожей.  — Тебе не понять, — голос Петра был бесцветным. — Ты — начало. Ты — тот, кто прыгает и двигается дальше, а я... я заканчиваюсь. И я хочу уйти так, чтобы лед помнил меня, а не мою немощь.  Илья стоял напротив, и его обычно ясные глаза сейчас потемнели от гнева и бессилия. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и резко схватил Петю за плечи. Его пальцы мгновенно нащупали острые, пугающие выступы костей под тонкой тканью. Малинин сделал еще шаг вперёд и резко, почти грубо схватил Петю за края тренировочной куртки, рывком расстегивая молнию.  — Прекрати! — вскрикнул мужчина, пытаясь закрыться руками, но Илья был сильнее.  Он сорвал куртку с чужих плеч ,обнажая тонкую футболку, сквозь которую пугающе отчётливо проступали рёбра. На бледной коже виднелись синяки от падений, а ключицы торчали так остро, что казались лезвиями.  Илья замер, у него перехватило дыхание. — Зачем?— сорвался на крик Малинин. — Зачем ты это делаешь с собой?! Посмотри на себя, Петь! Ты весишь меньше, чем девчонки-юниорки! Ты думаешь, это героизм? Думаешь, я восхищаюсь тем, как ты таешь на глазах? Я вижу не великого фигуриста, я вижу самоубийцу, который решил, что лед стоит его жизни! Гуменник зажмурился, он ненавидел эту жалость. Он ненавидел то, что Илья видит его таким — сломленным, истощённым, жалким.  — Да, стоит! — Петя рванулся, пытаясь сбросить его руки, его лицо исказилось от ярости. — Потому что без льда меня нет, и если я перестану прыгать, если я дам себе слабину, я просто исчезну. Я не умею жить по-другому! А ты... ты просто золотой мальчик, которому всё дается легко! Уходи! — голос дрожал, последние свои слова Гуменник говорил с нескрываемой болью, — Просто уходи к чертовой матери! Они кричали друг на друга, выплескивая всё то, что копилось годами за вежливыми улыбками и дежурными фразами. Спор нарастал, превращаясь в неконтролируемый поток взаимной боли и уничижения. Гуменник кричал о своем праве на разрушение, Илья — о своем праве на страх за него. Но внезапно мужчина замолчал на полуслове. Его лицо, только что багровое от крика, в секунду стало серым. Глаза расширились, теряя фокус, а пальцы, сжимавшие край шкафчика, разжались. Адреналин, который поддерживал его последние минуты, иссяк, оставив после себя лишь звенящую пустоту. — Петь?.. — голос Малинина охрип, гнев сменился ледяным ужасом. Петр качнулся, его колени подогнулись, и он начал медленно оседать на пол, словно тряпичная кукла, из которой выдернули все нити. Илья едва успел подхватить его, падая вместе с ним на колени, прижимая к себе это пугающе легкое, почти невесомое тело. — Петь.. очнись же ты, дурачье, — Малинин затряс его за плечи, но голова Пети все равно бессильно откинулась назад. Ужас охватил Илью. Он видел перед собой мертвенно-бледное лицо, искусанные в кровь губы и веки, которые мелко дрожали. Петя не дышал — или дышал так слабо, что этого не было слышно. — Нет, нет, нет... — зашептал Илья, его руки затряслись. — Не смей, Гуменник! Не здесь! Он начал лихорадочно бить Гуменника по щекам, несильно, но часто, пытаясь вызвать приток крови, вернуть его из того забытья, куда тот провалился. — Петь, смотри на меня!Слышишь? — Илья бил его по бледным щекам, и каждый хлопок эхом отдавался в его собственном сердце. — Пожалуйста, открой глаза... Я не буду больше кричать. Прошла вечность — или всего пара секунд. Илья, если честно, даже и не понял. Петя судорожно вздохнул, его грудная клетка резко поднялась, и он закашлялся, ловя ртом воздух. Глаза открылись, но в них еще не было осознания — только бесконечная муть. Малинин прижал его к себе так крепко, что, казалось, хотел срастись с ним. Он уткнулся лицом в шею Пети, чувствуя, как его самого  бьет крупная дрожь. — Ты напугал меня... — прошептал Илья, и Гуменник почувствовал, как чужие пальцы впились в его предплечья. — Ты больше не пойдешь на лед сегодня,— Малинин казался таким маленьким в его объятиях, — И завтра тоже. Петя не сопротивлялся, у него не осталось сил даже на то, чтобы поднять руку. Он просто лежал в руках Ильи на холодном полу раздевалки, слушая, как бешено колотится чужое сердце. Илья осторожно поднял его, усаживая на скамью и не выпуская из объятий. Мир вокруг них всё еще пах льдом и железом, но в этот момент между ними что-то бесповоротно изменилось. Боль осталась, но теперь у нее был свидетель, и этот свидетель не собирался уходить. Парень потянулся к карману своей куртки и достал смятый шоколадный батончик или какую- то небольшую шоколадку, Петя сначала даже и не понял. Он надорвал обёртку и поднёс ее к губам Гуменника.  — Попробуй, — сказал Илья тихо. — Просто положи в рот один маленький кусочек. Петя отвернулся. В его глазах — та тихая жестокость, которую он сам себе позволял уже много лет: «нет», сказанное без вздоха, без объяснений. Он проживал отказ как ритуал, как доказательство себе, что он еще управляет чем-то в этой жизни. — Не могу, — сухо проговорил он. Голос дрожал, но не умолкал. — Меня тошнит от еды, меня тошнит от всего. Малинин ответил не сразу, его пальцы непроизвольно сжались в шоколаде, бумажка зашуршала. Через несколько секунд он наклонился и зашептал: — Тогда хоть попробуй не съесть, а взять на язык, пусть просто растает. — Почему ты это делаешь? — Петя открыл глаза, и в них плескалась такая бездонная тоска, что Илье на мгновение стало трудно дышать. — Тебе-то что нужно? Ты выиграешь этот сезон, ты заберешь золото, а мой уход  станет просто освобождением места для тебя. Тебе должно быть выгодно, чтобы я исчез. Илья замер. Он медленно опустил руку с шоколадом и посмотрел в чужие глаза. Зеленые такие, с вкраплениями желтого. И в этом взгляде было столько невысказанной боли, что Малинин невольно вжался в скамью. — Ты действительно думаешь, что мне нужно золото ценой твоего трупа? — прошептал Илья, и его голос задрожал. — Ты думаешь, я выхожу на лед, чтобы…чтобы что? Петь, я смотрел все твои программы и видел в них то, чего нет у меня. Интеллект, изящество, пластика, какая- то... святость? — Малинин смотрел из-под челки, взгляд его был острым и болезненным, —Ты для меня не соперник, ты — смысл всей этой гребаной погони. И если ты сломаешься, если ты превратишься в пыль, то ради чего мне прыгать? Ради того, чтобы доказать, что я сильнее того, кто сам себя убил? Гуменник сидел, вцепившись пальцами в край деревянной лавки, и чувствовал, как мир вокруг него начинает медленно крениться. Его мутило не только от голода, но и от этой невыносимой, оглушающей искренности. Ему хотелось закричать, чтобы Илья замолчал, чтобы он забрал эти слова обратно, потому что они разрушали всё то, что Петя строил эти долгие годы. Внутри него что-то с тихим хрустом надломилось, ему всегда было проще верить, что он досадная помеха, что он ничего не стоит. Ведь так было легче оправдывать свои издевательства над телом.  Если ты никто, то и разрушать тебя не жалко.  Но услышать от Ильи — от этого сияющего,сильного несокрушимого парня, — что он и есть та самая цель, ради которой он прыгает свои невозможные четверные... это было пыткой. — Зачем ты это сказал?.. — прошептал Петр, и его голос был похож на шелест сухой листвы. Он медленно поднял голову. Глаза Гуменника, огромные на фоне исхудавшего лица, были полны такой острой боли, что Илья невольно, но вздрогнул.  — Это самое жестокое, что ты мог сказать , Илья, — Петр судорожно вздохнул, и его пальцы задрожали. — Ты возлагаешь на меня ответственность за свой талант, за свои возможности, но ты хотя бы понимаешь, как это страшно — быть «смыслом» для кого-то, когда ты сам для себя — просто кучка хлама? Просто кусок мяса, который не может даже шоколадку съесть без приступа тошноты? Петя прикусил губу не из-за привычки, а чтобы не разрыдаться. Вкус железа привычно обжег язык, но сейчас он показался самым противным, что есть на свете. — Я хотел уйти, — продолжал он, и его голос сорвался на хрип. — Хотел просто раствориться, чтобы никто не заметил, как я исчезаю. А теперь... теперь я смотрю на тебя и понимаю, что если я сдамся, то я убью и тебя тоже. — Гуменник не смотрел на Илью, ему было слишком больно и холодно окунаться в этот ярко-синий океан чужих глаз. — Ты привязываешь меня к себе. Но зачем? Это ведь нечестно. Ты должен был просто перешагнуть через меня и идти дальше. К своему чертову светлому будущему. Его мутило всё сильнее. Петр чувствовал, как холодный пот выступает на лбу.  Он был похож на раненое животное, которое загнали в угол и вместо того, чтобы добить, начали гладить по голове. И эти сострадание и жалость были невыносимым. Они жгли сильнее, чем голод, чем многочасовые тренировки и обмороки. — Не делай меня своим богом, — Петя наконец посмотрел Илье прямо в глаза, и в этом взгляде было отчаянье. — Боги бессмертны, а я... я разваливаюсь на части. Тебе не может нравиться то, что уже почти мертво. Малинин хотел что-то ответить, но мужчина лишь слабо махнул рукой, пресекая  любую попытку утешения. — Если я для тебя смысл... — он замолчал, ловя ртом воздух. — То посмотри на меня, Илья. Посмотри внимательно. Разве это то, ради чего стоит прыгать четверные аксели? Разве это то золото, которое тебе нужно? Гуменник опустил голову, пряча лицо в ладонях, его плечи мелко дрожали. В этой пустой раздевалке он осознал, что его одиночество закончилось, и это было самым болезненным открытием в его жизни. Потому что теперь его смерть — физическая или спортивная — больше не принадлежала только ему одному.  — Уходи, — прошептал он в ладони. — Уходи, пока ты еще можешь спастись от меня, потому что я не смогу тебя вытянуть. Я смогу потянуть только на дно.  Но он знал, что Илья не уйдет. И от этого знания внутри Пети всё сворачивалось в тугой, мучительный узел, ставший для него самым страшным наказанием. Петр отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, но Илья обхватил его лицо ладонью, заставляя смотреть на себя. Его большой палец случайно коснулся нижней губы Гуменника, там, где кожа была содрана до мяса.  — Я никуда не уйду, — прошептал Илья. — Не в этот раз. Петя почувствовал, как к горлу подкатывает ком — не от голода, а от этого невыносимого желания. Желания ударить и поцеловать, оттолкнуть и прижать к себе как можно ближе. Малинин сел рядом так близко, что их колени соприкоснулись. Он просто вытащил из своего кармана ту самую шоколадку и протянул ее Пете. И Гуменник сдался, глядя в эти бесконечно грустные и влажные глаза. Сладость была обжигающей, непривычной. Ему действительно хотелось, чтобы его вырвало, чтобы всё это закончилось прямо сейчас, но он заставил себя сглотнуть, видя, как в глазах Ильи на мгновение вспыхнула надежда. Он проглотил. Совсем мало, ничтожно мало для тех двух дней, что Петя не ел. Малинин вздохнул, но это не был вздох облегчения. Они сидели в тишине, нарушаемой только гулом вентиляции. Петр чувствовал, как внутри него начинается борьба: тело сопротивлялось жизни, к которой его так грубо возвращал Илья. — Тебе не понять, каково это, — тихо сказал мужчина, глядя на пятно на противоположной стене. — Когда тебе двадцать с небольшим, тебе кажется, что ты способен на все, а когда тебе уже тридцать…ты понимаешь, что это конец. Финита ля комедия. —  Петя сделал непонятный жест рукой, а потом скривился. — И этот вкус железа во рту... он честный. Он говорит мне, что я еще здесь, что я еще плачу свою цену за возможность кататься. А еда... еда делает меня обычным. Слабым. — Быть человеком — это не слабость, Петь, — прошептал Илья ему. — Быть живым, а тем более человеком— это самое сложное из всего, что мы делаем. Петя закрыл глаза, ему все еще было физически плохо, его подташнивало, а в голове шумело из-за слабости.  Но здесь, в руках Малинина, узел в его груди начал медленно, ниточка за ниточкой, распускаться.  И это было больно. Это было по-настоящему больно — понимать, что ты так долго строил стены из боли и голода только для того, чтобы один парень разрушил их за один вечер каким-то жалким кусочком шоколада.