"Между вспышками"

Дохён ненавидел тот факт, что начал собираться на обычный рабочий ужин почти за три часа до выхода. В любой другой день его подготовка занимала от силы сорок минут: быстрый душ, первая подходящая рубашка или костюм, часы, ключи от машины — и он уже был бы внизу, параллельно отвечая на сообщения Моники и мысленно проклиная очередное мероприятие, где ему предстояло изображать заинтересованность в людях, которых он с высокой вероятностью забудет уже следующим утром. Сегодня всё пошло невыносимо неправильно. Его спальня выглядела так, будто в квартире произошло локальное стихийное бедствие. На кровати лежали несколько пиджаков, рубашек и брюк, обувь была разбросана по полу, а кресло в углу уже оказалось полностью завалено вещами, которые не прошли его внезапно ставшие абсурдно высокими стандарты. Первый образ показался ему слишком официальным, будто он собирался не на закрытый ужин, а на деловые переговоры. Второй выглядел так, словно он слишком сильно пытался казаться расслаблённым. Третий вариант Дохён снял почти сразу после того, как надел, потому что внезапно осознал, что Чонгук уже видел его в светло-голубой рубашке, и почему-то именно эта мысль заставила его раздражённо выругаться себе под нос. Несколько секунд он просто смотрел на собственное отражение в зеркале гардеробной, всё сильнее ощущая, как стремительно теряет остатки здравого смысла. Со стороны всё выглядело привычно безупречно. Идеально уложенные волосы, дорогие часы, одежда, которая сидела на нём так, будто была сшита исключительно для него, спокойное лицо человека, который давно научился контролировать впечатление, производимое на окружающих. Вот только внутри этой дорогой оболочки происходила самая настоящая катастрофа. Пока он застёгивал манжеты чёрной рубашки, его мысли метались с такой скоростью, что начинала болеть голова. Он пытался убедить себя в том, что это всего лишь очередное мероприятие в Нью-Йорке, где будут дизайнеры, редакторы, модели, инвесторы и другие люди, которым по долгу профессии полагается выглядеть красиво и скучно. Даже если он пересечётся с Чонгуком, ничего страшного не произойдёт. Они обменяются парой вежливых фраз и разойдутся в разные стороны. Дохён будет работать. Чонгук — выполнять обязательства перед брендом. На этом всё закончится. Именно поэтому следующие десять минут он потратил на то, чтобы мысленно репетировать возможный диалог и ненавидеть себя за это. «Добрый вечер». Слишком сухо. «Рад снова вас видеть». Звучит так, будто он корпоративный менеджер среднего звена. «Надеюсь, ваш день проходит лучше, чем мой». Нет. Определённо нет. Дохён резко выдохнул, ослабил воротник рубашки и тихо рассмеялся от абсурдности происходящего. Он снимал людей, чьи лица знал весь мир, пил на закрытых вечеринках с актёрами, которые получали премии, спорил с моделями, стоившими брендам миллионы долларов, и никогда в жизни не вёл себя как нервный подросток перед первым свиданием. Осознание последней мысли заставило его резко замереть посреди комнаты. — Это не свидание, — вслух произнёс он в пустую квартиру. Собственный голос прозвучал настолько жалко, что Дохён раздражённо схватил ключи от машины, телефон и покинул квартиру раньше, чем успел придумать себе ещё один повод остаться дома. Уже в лифте, глядя на своё отражение в зеркальных дверях, он внезапно понял самую неприятную вещь за весь вечер: его пугала вовсе не новая встреча с Чонгуком. Его пугало то, насколько сильно какая-то давно похороненная часть него всё ещё ждала её. Закрытый ужин проходил в одном из верхних залов отеля, и, поднимаясь в лифте вместе с несколькими сотрудниками бренда, Дохён уже заранее знал, что вечер будет до абсурдного дорогим. Однако даже его, человека, которого было сложно впечатлить роскошью, на мгновение заставил замедлить шаг открывшийся перед ним вид. Пространство выглядело так, словно кто-то решил собрать в одном месте все возможные атрибуты богатства и, к удивлению, сделал это со вкусом. Огромный зал утопал в мягком золотистом свете хрустальных люстр, отражавшихся в высоких зеркалах и панорамных окнах, за которыми ночной Нью-Йорк сиял тысячами огней. На длинных столах стояли композиции из белых орхидей и живых роз, между которыми поблёскивали тонкие свечи в стеклянных подсвечниках. Официанты бесшумно скользили между гостями с шампанским, дорогим вином и закусками, стоимость которых, вероятно, превышала месячную аренду средней квартиры в Манхэттене. В дальнем конце зала играл живой джаз-бэнд, настолько ненавязчиво, что музыка лишь подчёркивала атмосферу вечера, а не пыталась перетянуть внимание на себя. Людей было много ровно настолько, чтобы помещение выглядело оживлённым, но не превращалось в хаос. Дохён почти сразу начал замечать знакомые лица. Известные модели, с которыми он работал несколько месяцев назад, редакторы Vogue, дизайнеры, чьи имена регулярно мелькали на неделях моды в Париже, актёры, популярные музыканты и люди, настолько богатые, что их лица знали лишь те, кто вращался в правильных кругах. Здесь всё ощущалось привычным. Именно в таких местах Дохён всегда чувствовал себя куда свободнее, чем в студийной тишине. Здесь никто не требовал от него постоянной концентрации, он мог свободно перемещаться по залу, делать живые фотографии гостей, перебрасываться шутками со знакомыми и хотя бы на несколько часов перестать ощущать себя человеком, которого медленно добивает собственное прошлое. Спустя час и несколько бокалов шампанского он действительно начал расслабляться. Одна модель, с которой он работал для Versace, заставила его смеяться историей о провалившемся показе в Милане. Старый знакомый дизайнер пытался уговорить его принять участие в новой рекламной кампании, а редактор digital-отдела Vogue уже второй раз пыталась вытащить его на танцпол, которого технически даже не существовало. В какой-то момент Дохён почти убедил себя, что вечер действительно пройдёт спокойно.Именно в этот момент он почувствовал чужое присутствие рядом. — Сегодня вы выглядите гораздо менее напряжённым. Голос прозвучал так близко, что Дохён буквально застыл с бокалом в руке. Он медленно повернул голову и почти сразу встретился взглядом с Чонгуком, который стоял рядом так, будто появился из воздуха. На нём больше не было студийного образа — теперь он выглядел одновременно проще и опаснее. Чёрный костюм без галстука, расстёгнутый воротник рубашки, слегка растрёпанные волосы и то расслабленное спокойствие человека, который прекрасно чувствует себя в любой комнате. Дохён несколько секунд молча смотрел на него, ненавидя тот факт, что сердце снова решило забыть о нормальном ритме. — А вы сегодня гораздо менее угрожающе молчаливы, — наконец ровно произнёс он. На губах Чонгука появилась знакомая едва заметная улыбка. — Значит, мы оба умеем удивлять. На губах Чонгука появилась та самая едва заметная улыбка, в которой по-прежнему не было откровенной насмешки, но присутствовало что-то куда более опасное — искреннее любопытство. Он выглядел так, словно наконец увидел версию Дохёна, существование которой подозревал ещё в студии, и теперь внимательно сравнивал её с тем холодным, почти невыносимо собранным фотографом, который несколькими часами ранее смотрел на него исключительно через объектив камеры. — Должен признать, — негромко произнёс Чонгук, скользнув взглядом по залу, где Дохён несколько минут назад смеялся в компании знакомых моделей, — я начал думать, что вы в принципе не умеете улыбаться. Дохён коротко усмехнулся, делая глоток шампанского исключительно для того, чтобы занять руки. — А я начал думать, что вы в принципе не умеете появляться как нормальный человек, а не материализоваться за спиной. Чонгук тихо рассмеялся, и этот звук неожиданно слишком сильно напомнил Дохёну тот смех с фан-встречи десятилетней давности. На короткое мгновение он буквально увидел перед собой восемнадцатилетнего себя, который тогда едва не потерял сознание от одного этого звука. Осознание заставило его быстро сделать ещё один глоток. — Справедливо, — спокойно ответил Чонгук. — Но, если честно, мне стало любопытно. — Любопытно? — В студии вы выглядели так, будто находиться рядом со мной было для вас физически болезненно. Дохён едва не поперхнулся шампанским, но сумел сохранить достаточно спокойное выражение лица, чтобы не опозориться окончательно. — Очень смелое предположение. — Разве? Чонгук слегка склонил голову, продолжая смотреть на него с тем раздражающе внимательным спокойствием, которое Дохён уже начинал считать личным проклятием. — А сейчас вы выглядите так, будто прекрасно проводите время. Дохён обвёл взглядом зал, где действительно чувствовал себя куда увереннее. Мимо прошла знакомая модель, подмигнув ему, кто-то из редакторов махнул рукой с другого конца зала, а официант как раз остановился рядом, предлагая очередной бокал. — Потому что здесь всё предсказуемо, — честно ответил он прежде, чем успел придумать более безопасную ложь. Во взгляде Чонгука мелькнуло что-то заинтересованное. — А я, значит, непредсказуем? Дохён почти сразу понял, насколько опасно продолжать этот разговор в подобном направлении. — Я этого не говорил. — Но подумали. — Вы удивительно самоуверенны. Чонгук негромко усмехнулся, и на этот раз между ними повисла уже не неловкая тишина, а странно комфортная пауза. Они одновременно посмотрели на ночной New York City за панорамными окнами, где огни Манхэттена размывались в дождливой дымке. — Вам нравится Нью-Йорк? — неожиданно спросил Чонгук. Вопрос оказался настолько нормальным, что Дохён на секунду растерялся сильнее, чем от всех предыдущих разговоров. — Иногда, — честно ответил он после короткой паузы. — Этот город умеет заставлять тебя чувствовать себя живым. А потом в ту же секунду пытается тебя уничтожить. Чонгук тихо хмыкнул, делая глоток из своего бокала. — Звучит знакомо. Дохён перевёл на него взгляд и впервые за весь вечер увидел в его лице не мировую звезду, не человека из своего прошлого и даже не объект болезненной ностальгии. А просто очень уставшего мужчину, который, кажется, понимал это чувство лучше, чем кто-либо в этом зале. Дохён сам не заметил, как разговор начал выходить за пределы той безопасной дистанции, которую он так отчаянно пытался удерживать с самого утра. Возможно, именно поэтому голос, окликнувший Чонгука с другого конца зала, прозвучал почти как спасение. Один из его менеджеров быстро направлялся к ним через толпу гостей, на ходу извиняясь перед кем-то из организаторов. На лице мужчины читалось то знакомое выражение профессиональной вежливости, за которым обычно скрывалось очередное расписание, обязательство или человек, с которым «нужно обязательно познакомиться прямо сейчас». Чонгук едва заметно выдохнул, словно уже заранее знал, что его ждёт что-то утомительное. — Похоже, меня снова хотят кому-то продать, — тихо произнёс он, бросив короткий взгляд в сторону менеджера. Дохён невольно усмехнулся. — Разве вас ещё не купили все возможные бренды? На губах Чонгука появилась лёгкая улыбка. — Видимо, рынок всё ещё растёт. Менеджер оказался рядом слишком быстро, и момент между ними предсказуемо рассыпался. Он что-то быстро объяснил Чонгуку на корейском, упоминая имена, которые Дохён не расслышал, но по выражению лица Чонгука было понятно, что выбора у него особенно не оставили. Прежде чем уйти, он вновь посмотрел на Дохёна. — Постарайтесь не стать слишком весёлым без меня. Дохён приподнял бровь. — Я постараюсь пережить эту потерю. Чонгук тихо усмехнулся и наконец позволил увести себя в другую часть зала, где его почти сразу окружили представители бренда, редакторы и люди с той особой улыбкой, которая появляется у тех, кто внезапно оказывается рядом с мировой знаменитостью. Дохён смотрел ему вслед ровно на секунду дольше, чем следовало, после чего резко допил остатки шампанского и заставил себя переключиться обратно на вечер. И это неожиданно сработало. Следующий час растворился в шуме музыки, смеха и дорогого алкоголя настолько легко, что Дохён сам не заметил, в какой момент перестал постоянно оглядываться по сторонам в поисках Чонгука. После их разговора что-то внутри него неожиданно ослабло, будто напряжение, державшее его в тисках весь день, наконец позволило сделать полноценный вдох. Он снова оказался в своей стихии — в том красивом, хаотичном мире модной индустрии, который со стороны выглядел как недостижимая мечта, а изнутри представлял собой смесь безумия, огромных денег, раздутого эго и людей, пытающихся скрыть собственное одиночество за дизайнерской одеждой и идеально отрепетированными улыбками. Музыка в зале стала громче, официанты продолжали бесшумно скользить между гостями с шампанским и коктейлями, а формальный ужин давно превратился в нечто куда менее официальное. Кто-то уже танцевал возле сцены под живой джаз, который постепенно сменился более современной музыкой, несколько моделей сбросили туфли на высоких каблуках и теперь смеялись так громко, что на них начали оборачиваться люди за соседними столами, а один известный дизайнер, с которым Дохён работал прошлой осенью, уже в достаточно пьяном состоянии пытался убедить группу инвесторов, что именно он изменит индустрию моды в ближайшие пять лет. Дохён ловил эти моменты почти инстинктивно. Камера в его руках снова стала продолжением собственного тела. Он снимал живые эмоции, смех, небрежные прикосновения, людей, забывших о том, что за ними кто-то наблюдает. Несколько знакомых моделей буквально утянули его в центр зала, заставляя сделать совместные фотографии, кто-то настойчиво сунул ему в руку новый бокал с шампанским, а одна модель, с которой он когда-то снимал кампанию для Versace, уже второй раз за вечер пыталась уговорить его поехать на закрытое афтерпати в SoHo. И к собственному удивлению, Дохён действительно начал расслабляться. Он смеялся над чужими глупыми шутками, позволял фотографировать себя, чего обычно терпеть не мог, делал кадры буквально на ходу и впервые за весь день чувствовал себя не человеком, балансирующим на грани нервного срыва, а просто частью этого красивого беспорядка. На короткое мгновение ему даже показалось, что он всё-таки пережил худшую часть этого дня. Именно поэтому появление Моники рядом с ним стало почти мгновенным возвращением в реальность. Дохён как раз стоял возле бара, просматривая последние фотографии на экране камеры, когда заметил её отражение в зеркальной поверхности за бутылками элитного алкоголя. По одному выражению её лица он сразу понял, что сейчас услышит что-то, что ему категорически не понравится. — Нет, — устало произнёс Дохён ещё до того, как Моника успела что-либо сказать. Она остановилась рядом с ним и медленно нахмурилась, явно раздражённая тем, что её драматичный выход был испорчен в первую же секунду. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты специально усложняешь мне жизнь, — сухо заметила она. — Ты даже не знаешь, о чём я собиралась говорить. Дохён, не отрываясь от экрана камеры, лениво сделал глоток шампанского и равнодушно пожал плечами. — Опыт подсказывает, что ничего хорошего от тебя после полуночи я обычно не слышу, поэтому предпочитаю заранее отказываться. На губах Моники появилось выражение человека, который одновременно хочет его ударить и вынужден признать, что он, к сожалению, прав. Она без всякого предупреждения забрала из его руки бокал, сделала из него глоток и только после этого произнесла с почти раздражающим спокойствием: — Команда Чонгука хочет тебя на следующую съёмку. Дохён не отреагировал мгновенно. Слова будто достигли его сознания с заметным опозданием, медленно пробиваясь сквозь музыку, чужой смех, звон бокалов и шум этого вечера. Где-то неподалёку кто-то слишком громко смеялся, официанты продолжали разносить алкоголь, а в противоположной части зала Чонгук спокойно разговаривал с представителями бренда, выглядя так, словно вся эта новость не имела к нему никакого отношения. Лишь спустя несколько секунд Дохён медленно повернул голову к Монике. — Что значит… хочет меня? Даже она выглядела слегка ошарашенной. — Это значит, что сегодня утром команде отправили список фотографов для завтрашнего эдиториала для Vogue. Достаточно длинный список, между прочим. И из всех вариантов выбрали именно тебя. На этот раз Дохён уже не пытался скрыть собственное удивление. — Они? Моника медленно перевела взгляд в сторону Чонгука, который в этот момент принимал поздравления от очередного представителя бренда и выглядел до раздражающего спокойно. Дохён ещё несколько секунд молча смотрел в сторону Чонгука, будто надеялся, что если будет достаточно долго игнорировать реальность, она сама каким-то образом изменится. Чонгук в другом конце зала выглядел до абсурдного расслабленным: он слушал кого-то из представителей бренда, вежливо улыбался, кивал в нужных местах и совершенно не походил на человека, который несколько минут назад, вероятно, принял решение окончательно разрушить остатки душевного равновесия Дохёна. — Нет, — наконец произнёс он с пугающим спокойствием. Моника прикрыла глаза так медленно, будто мысленно досчитала до десяти, прежде чем снова посмотреть на него. — Нет... в смысле? — В самом прямом. Найди кого-нибудь другого. Она коротко рассмеялась, но в её смехе не было ни капли веселья. — О, как мило. Ты правда думаешь, что в этой индустрии можно просто сказать "нет" после того, как тебя лично запросила команда человека уровня Чонгука? — Именно это я сейчас и делаю. — Нет, ты сейчас ведёшь себя как драматичный подросток. Дохён резко перевёл на неё взгляд. — Ты даже не знаешь, о чём говоришь. Моника на секунду замолчала, внимательнее вглядываясь в его лицо. За годы совместной работы она научилась замечать моменты, когда его раздражение было чем-то большим, чем обычная усталость. — Тогда объясни мне, — уже тише произнесла она. — Потому что прямо сейчас ты отказываешься от одного из самых дорогих эдиториалов-контрактов этого года. Дохён раздражённо провёл рукой по волосам. — Мне не нужны деньги. Моника едва не поперхнулась шампанским. — Пожалуйста, перестань говорить подобные вещи человеку, который знает, сколько ты тратишь на машины, квартиру и своё нездоровое увлечение винтажными камерами. Он устало закрыл глаза. — Моника... — Нет, теперь ты послушай меня, — она шагнула ближе, понижая голос, хотя вокруг всё равно было слишком шумно, чтобы кто-то мог их услышать. — За одну эту съёмку тебе заплатят столько, сколько некоторые фотографы зарабатывают за несколько месяцев. Кроме того, если всё пройдёт хорошо, за этим контрактом последуют другие. Глобальные бренды. Международные кампании. Ты буквально стоишь в одном шаге от того, чтобы стать ещё богаче, ещё известнее и ещё более невыносимым человеком, чем ты уже есть. Несмотря на всё происходящее, Дохён всё же тихо усмехнулся, устало потирая переносицу. — Спасибо за невероятную эмоциональную поддержку. Именно этого мне сейчас и не хватало. — Я серьёзно, — Моника даже не улыбнулась. — Ты сейчас стоишь на грани карьеры, о которой мечтает половина людей в этом зале, и собираешься отказаться только потому, что внезапно ведёшь себя как человек с очень странным личным кризисом. Улыбка медленно исчезла с его лица. Он уже собирался ответить чем-то колким, но в какой-то момент машинально перевёл взгляд в другой конец зала и замер. Чонгук находился достаточно далеко, чтобы это можно было списать на случайность. Его по-прежнему окружали представители бренда, менеджеры и люди, желающие получить хотя бы несколько минут его внимания, однако в какой-то момент среди этого шума и движения он смотрел прямо на Дохёна. Слишком прямо. Словно прекрасно чувствовал, что разговор сейчас идёт именно о нём. На несколько секунд всё вокруг будто стало тише. Музыка, чужой смех, звон бокалов — всё превратилось в далёкий фон, пока Дохён просто смотрел через переполненный зал на человека, который с пугающей лёгкостью продолжал рушить его внутреннее равновесие. А затем Чонгук заметил, что Дохён поймал его взгляд. И на его губах медленно появилась едва заметная улыбка — настолько лёгкая, что любой другой человек мог бы её даже не заметить. Дохён почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Этот человек однажды разрушил его подростковую психику. Теперь, кажется, он решил добраться и до взрослой версии. — Я ненавижу тебя, — тихо произнёс Дохён. Моника проследила за направлением его взгляда, а затем на её лице появилась слишком довольная улыбка человека, который только что окончательно выиграл спор. — Значит, ты согласен. Дохён медленно закрыл глаза, понимая, что проиграл ещё в тот момент, когда Чонгук впервые вошёл в его студию. Когда он снова открыл их, в его взгляде уже читалась обречённость человека, подписывающего себе приговор. — Я согласен, — сухо произнёс он. — Но если после этого у меня случится нервный срыв, оплачивать мою терапию будешь ты. Моника довольно усмехнулась. — Договорились. Дохён сделал паузу, наблюдая за тем, как Чонгук в другом конце зала всё ещё разговаривает с кем-то из гостей. — И новую машину. Моника закатила глаза. — Не наглей. К полуночи вечер окончательно потерял остатки формальности. Живая музыка давно сменилась глубокими басами, под которые часть гостей уже танцевала в центре зала, официанты продолжали разносить шампанское так, словно ночь только начиналась, а роскошное пространство отеля «Плаза» постепенно превращалось в красивый хаос из дорогого алкоголя, громкого смеха и людей, которые к этому часу окончательно перестали притворяться идеальными. Дохён физически ощущал, как усталость медленно оседает в теле. День был слишком длинным, слишком насыщенным и эмоционально изматывающим, а разговор с Моникой окончательно добил остатки его душевного равновесия. Именно поэтому спустя некоторое время он без лишних объяснений покинул основной зал, проигнорировал настойчивые попытки знакомой модели затащить его на очередное афтерпати  и вышел на открытую террасу, отчаянно нуждаясь хотя бы в нескольких минутах тишины. Ночной Нью-Йорк встретил его прохладным ветром и влажным воздухом после дождя. Огни Манхэттена растекались внизу бесконечным морем света, жёлтые такси двигались по улицам тонкими светящимися линиями, а шум города даже на такой высоте звучал удивительно приглушённо, словно кто-то специально убавил громкость огромного мегаполиса. Дохён медленно ослабил воротник рубашки и опёрся ладонями о холодные перила, пытаясь привести мысли в порядок, но вместо этого в голове с пугающей настойчивостью крутился один и тот же вопрос. Зачем? В Нью-Йорке были десятки фотографов его уровня. Некоторые даже превосходили его в съёмках. У Чонгука не было ни одной объективной причины снова впускать его в своё расписание. Всё это ощущалось слишком личным, а личное в его профессии почти всегда заканчивалось катастрофой. — Вы снова выглядите так, будто хотите сбежать. Голос за спиной прозвучал настолько неожиданно, что Дохён резко выпрямился. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто именно стоит позади. Несколько секунд он просто смотрел на ночной город перед собой, чувствуя, как сердце вновь начинает предательски ускоряться. — Я начинаю подозревать, что вы специально появляетесь в самые неподходящие моменты. Позади него раздался тихий смешок, а затем Дохён почувствовал чужое присутствие совсем рядом. Чонгук остановился возле перил, сохраняя достаточно безопасную дистанцию, но даже этого расстояния оказалось достаточно, чтобы Дохён снова слишком остро ощутил его рядом. Без вспышек камер, без менеджеров, стилистов и представителей брендов Чонгук выглядел иначе. Более настоящим. Более уставшим. Почти обычным. Почти. — Значит, вы всё-таки согласились. Голос Чонгука прозвучал спокойно, почти лениво, пока его взгляд оставался прикованным к ночному Нью-Йорку, будто этот разговор не имел для него особого значения. Именно эта нарочитая лёгкость почему-то раздражала Дохёна сильнее всего. Он медленно повернул голову в его сторону, несколько секунд молча изучая его профиль, а затем тихо усмехнулся — без веселья, скорее с усталой обречённостью человека, который начинает видеть закономерность там, где отчаянно пытался её отрицать. — Так это действительно были вы. Чонгук перевёл на него взгляд, и в его лице появилось искреннее непонимание. — Простите? — Выбирали фотографа. Несколько секунд между ними висела тишина, нарушаемая лишь шумом далёкого города и музыкой, доносящейся из зала. Затем Чонгук едва заметно пожал плечами, будто речь шла о чём-то до смешного очевидном. — Мне понравилось, как вы работаете. Этот простой ответ почему-то выбил почву из-под ног сильнее, чем любая возможная игра или флирт. Всё было бы гораздо проще, окажись Чонгук поверхностным, самоуверенным или предсказуемым. Вместо этого он отвечал с обезоруживающей честностью, к которой Дохён совершенно не был готов. — В Нью-Йорке тысячи талантливых фотографов, — тихо произнёс он, отворачиваясь обратно к огням Манхэттена. — Некоторые из них работают лучше меня. Позади этих слов скрывалось всё то, что он никогда не смог бы произнести вслух. Выберите кого угодно другого. Человека, который не знает, как звучит ваш смех на старых трансляциях. Который не хранил билеты на ваши концерты. Который не провёл часть юности, любя вас настолько отчаянно, что потом ему пришлось буквально вырывать вас из собственной системы координат. Но Чонгук, конечно, не мог услышать ничего из этого. — Но я хотел работать именно с вами, — спокойно ответил он. Дохён резко втянул воздух, чувствуя, как внутри снова поднимается то опасное тепло, которое он безуспешно пытался игнорировать весь день. Он сильнее сжал холодные металлические перила, словно это могло вернуть ему контроль над собственным телом. — Это плохая идея. На этот раз Чонгук повернулся к нему полностью. — Почему? И вот здесь Дохён по-настоящему замолчал, потому что правда была слишком унизительной. Он не мог рассказать о плакатах на стенах своей комнаты в Сеуле, о бессонных ночах перед концертами, о старой камере, на которую снимал выступления с последних рядов, и о фан-встрече, воспоминание о которой до сих пор жило в нём с пугающей ясностью. Словно в насмешку память тут же подбросила ещё один кадр: восемнадцатилетний Дохён выбегает из концертного зала в Сеуле под сереющее утреннее небо, сжимая в руках подписанный альбом и ту самую фотографию, сделанную дрожащими руками. Тогда, стоя посреди почти пустой улицы, он был абсолютно уверен, что ничего счастливее в его жизни уже не случится. Каким же глупым он тогда был. — Потому что вы привыкли получать от людей определённую реакцию, — тихо произнёс Дохён после долгого молчания, находя единственную ложь, которая звучала достаточно правдоподобно. — А я не умею быть удобным. Чонгук долго смотрел на него, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни обиды. Только спокойное понимание, от которого Дохёну почему-то стало ещё тревожнее. — Именно поэтому я и выбрал вас. Во взгляде Чонгука не было ни привычной самоуверенности, ни игры, ни поверхностного любопытства человека, которому просто стало скучно на очередном светском мероприятии. Дохён слишком хорошо видел подобные взгляды за годы работы и всегда безошибочно умел их распознавать. Но сейчас всё ощущалось иначе. В спокойном выражении лица Чонгука было что-то гораздо более опасное — искренний, ничем не прикрытый интерес, от которого внутри начинало неприятно холодеть сильнее, чем от ночного ветра на открытой террасе. Именно это пугало Дохёна больше всего. Если бы Чонгук просто флиртовал, играл или вёл себя как человек, привыкший получать внимание, с этим было бы гораздо проще справиться. Подобных людей Дохён встречал сотни раз. Он бы отмахнулся, сделал свою работу и очень быстро забыл о произошедшем. Но Чонгук смотрел на него с пугающим спокойствием человека, который действительно хотел понять, кто перед ним стоит, и почему-то именно это разрушало его внутреннюю защиту гораздо быстрее. А затем Чонгук просто мягко улыбнулся, словно между ними не происходило ничего катастрофического, словно он не переворачивал чужую жизнь с пугающей лёгкостью всего лишь своим присутствием. — Увидимся завтра, Дохён. Он впервые назвал его по имени. Всего два обычных слова, произнесённых спокойным голосом, но Дохёну этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать, как внутри окончательно рушится что-то очень хрупкое. Он не нашёл в себе сил ответить и лишь молча смотрел, как Чонгук разворачивается и уходит обратно в зал, где его почти сразу вновь поглотили музыка, свет, чужой смех и люди, бесконечно желающие получить хотя бы минуту его внимания. Сам Чонгук исчез в толпе так легко, будто этой сцены между ними вовсе не существовало. Дохён же ещё долго оставался стоять у холодных перил, неподвижно глядя на ночной Манхэттен, где огни города расплывались в мокром воздухе после дождя. В голове снова и снова всплывал голос восемнадцатилетнего Чонгука с той далёкой фан-встречи, который когда-то казался ему самым счастливым воспоминанием в жизни. "Тогда однажды обязательно сфотографируй меня снова." Дохён тихо, почти устало усмехнулся в пустоту. Похоже, у вселенной действительно было очень жестокое чувство юмора. Следующая съёмка началась слишком рано для человека, который вернулся домой под утро и уснул лишь на несколько часов, бесконечно прокручивая в голове события прошлой ночи. Дохён чувствовал себя откровенно ужасно, и единственное, что удерживало его от желания отменить всё к чёрту, — профессиональная гордость, которая не позволяла ему выглядеть жалко перед Чонгуком. К его собственному раздражению, рабочий день с самого начала пошёл подозрительно гладко. Концепция для нового эдиториала Vogue была куда менее формальной, чем их первая совместная работа. Вместо стерильной студии команду отправили в лофт в Сохо с огромными окнами, кирпичными стенами, минималистичным интерьером и выходом на крышу, откуда открывался вид на Манхэттен. Часть кадров снимали внутри, часть на крыше, а затем команда переместилась на улицы города, перекрывая небольшие участки дороги ради нескольких кадров рядом с винтажным автомобилем. Весь день прошёл в постоянном движении, смене света, одежды и локаций, но именно это неожиданно облегчало ситуацию. У Дохёна почти не оставалось времени на самокопание. Хуже было другое. С Чонгуком оказалось пугающе легко работать. Настолько легко, что это начинало откровенно раздражать. Они слишком быстро поймали общий ритм, будто уже давно работали вместе. Чонгук понимал его указания буквально с полуслова, а иногда Дохёну и вовсе не приходилось ничего говорить — тот сам чувствовал нужный ракурс, настроение кадра и движение камеры. Между сменами образов они начали перекидываться короткими фразами, сначала исключительно рабочими, затем всё более обычными. Разговор о погоде неожиданно перешёл в спор о лучших кофейнях Нью-Йорка, затем Чонгук каким-то образом узнал, что Дохён ненавидит утренние съёмки, и следующие несколько часов не упускал возможности напомнить ему о том, насколько ужасно тот выглядел в восемь утра. Дохён, к собственному ужасу, несколько раз действительно смеялся. Именно это беспокоило его сильнее всего. К вечеру съёмка наконец завершилась. Последние кадры утвердили почти сразу, команда заметно расслабилась, стилисты начали собирать вещи, а менеджеры Чонгука обсуждали завтрашние перелёты и расписание. На улице уже начинало темнеть, когда они покинули лофт в Сохо через служебный выход. Первые несколько секунд всё казалось абсолютно нормальным. Холодный воздух после душного помещения приятно ударил в лицо, где-то неподалёку сигналили машины, люди спешили по своим делам, а город жил своей привычной жизнью. А затем начался хаос. Сначала Дохён услышал крики, а уже через секунду всё пространство вокруг буквально взорвалось вспышками. Несколько человек словно материализовались из ниоткуда, выбегая из-за припаркованных машин и направляя камеры прямо в лицо Чонгуку. — Чонгук! Сюда, посмотрите сюда! — Кто мужчина рядом с вами? — Это ваш новый партнёр? — Вы встречаетесь? — Вы прилетели в Нью-Йорк ради него? Голоса обрушились на них одновременно, сливаясь в один агрессивный шум, от которого у Дохёна на секунду буквально заложило уши. Пространство вокруг превратилось в хаотичную вспышку света, криков и чужих тел, двигающихся слишком быстро. Его почти мгновенно ослепили яркие вспышки камер, перед глазами заплясали белые пятна, а в следующую секунду он уже практически ничего не видел, кроме хаотично мелькающих силуэтов. Охрана Чонгука среагировала мгновенно, пытаясь окружить его плотным кольцом, менеджеры начали одновременно кричать что-то на корейском и английском, требуя освободить проход, но толпа папарацци словно только сильнее оживилась, почувствовав чужую панику. Люди буквально напирали со всех сторон, пытаясь прорваться ближе, выкрикивали вопросы, толкались, поднимали камеры всё выше, лишь бы получить нужный кадр. И в какой-то момент один из фотографов оказался слишком близко. Настолько, что практически уткнул объектив прямо в лицо Чонгука. Дохён даже не успел подумать. Его тело среагировало быстрее разума. Он резко перехватил чужую камеру рукой и с такой силой оттолкнул её в сторону, что мужчина пошатнулся, едва удержав равновесие. Объектив опасно ударился о чужое плечо, кто-то громко выругался, а вокруг них хаос словно вспыхнул с новой силой. — Ты совсем охренел? — голос Дохёна прозвучал жёстко и низко, настолько непривычно агрессивно, что он сам едва узнал себя. Фотограф моментально начал кричать в ответ, снова пытаясь прорваться вперёд. — Уйди с дороги! Но Дохён уже сделал шаг вперёд, полностью перекрывая собой пространство между ним и Чонгуком. — Камеру убрал. — Это публичное место! — А это моё последнее предупреждение. В этот момент в его голосе не осталось ни привычной иронии, ни холодной сдержанности. Он действительно выглядел злым — по-настоящему, опасно злым — и это мгновенно почувствовали все вокруг. И Чонгук тоже. Дохён даже не заметил, как чья-то рука резко схватила его за плечо, буквально затаскивая назад. Охрана наконец сумела расчистить проход, менеджеры что-то кричали, людей отталкивали в стороны, а затем их обоих практически втолкнули в чёрный внедорожник прежде, чем ситуация окончательно вышла из-под контроля. Дверь захлопнулась с тяжёлым глухим звуком, мгновенно отрезая их от внешнего хаоса. Но даже через тонированные окна всё ещё были видны бесконечные вспышки камер. Снаружи продолжали кричать люди, кто-то стучал по кузову машины, а водитель резко сорвался с места, заставляя автомобиль дёрнуться вперёд. Внутри же повисла тяжёлая, почти оглушающая тишина. Внутри машины повисла такая плотная тишина, что Дохёну на мгновение показалось, будто он всё ещё слышит собственный пульс громче, чем шум улиц за окнами. Автомобиль резко свернул на соседнюю улицу, оставляя позади вспышки камер, крики и хаос, который ещё несколько секунд назад казался бесконечным, но тело Дохёна по-прежнему оставалось напряжённым до предела. Грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, ладони всё ещё дрожали от выброса адреналина, а в висках неприятно стучала кровь. Именно в этот момент он наконец осознал, что всё ещё держит Чонгука за запястье. Дохён замер. Его пальцы были слишком крепко сомкнуты на чужой коже, словно всё ещё пытались убедиться, что между ними и тем безумным хаосом снаружи действительно появилась безопасная дистанция. Он резко разжал руку, будто обжёгся. — Чёрт... — хрипло выдохнул он, отодвигаясь глубже на сиденье. — Простите. Дохён заставил себя поднять взгляд и в ту же секунду пожалел об этом, потому что Чонгук смотрел на него слишком спокойно для человека, которого несколько минут назад буквально атаковали десятки камер. Его волосы были растрёпаны сильнее обычного, воротник рубашки слегка съехал в сторону, а на нижней губе виднелась тонкая красная царапина, которую Дохён заметил слишком быстро и слишком внимательно. — За что именно? — наконец тихо спросил Чонгук. Дохён нахмурился. — За то, что едва не устроил драку посреди улицы. На губах Чонгука появилась едва заметная усталая улыбка. — А, это. Эта реакция выбила Дохёна сильнее, чем должна была. — "А это"? — он нервно усмехнулся. — Вас сейчас чуть не ударили камерой в лицо. — Такое случается чаще, чем вам кажется. Ответ прозвучал настолько спокойно, что внутри Дохёна что-то неприятно сжалось. Только сейчас, в тишине салона, он начал по-настоящему осознавать, насколько привычным для Чонгука был подобный хаос. Сколько раз это уже происходило. Сколько раз ему приходилось просто молча терпеть это как неизбежную часть собственной жизни. — Это ненормально, — тихо произнёс Дохён. Чонгук некоторое время молчал, наблюдая за огнями Нью-Йорка за окном. — Для вас.—В этой фразе не было жалости к себе. Лишь сухая констатация факта, от которой Дохёну стало ещё тяжелее. Чонгук некоторое время молча наблюдал за ним, словно пытался понять не сам поступок Дохёна, а причину, по которой тот вообще сделал это, не задумываясь о последствиях. За окнами машины ночной Нью-Йорк продолжал стремительно проноситься мимо — красные огни светофоров, мокрый асфальт после дождя, редкие прохожие и бесконечный поток машин, живущий своей привычной жизнью, пока внутри салона повисла почти нереальная тишина. В какой-то момент взгляд Чонгука опустился на руки Дохёна, всё ещё заметно подрагивающие после выброса адреналина, и на его губах появилась едва уловимая улыбка. — Вы всегда так защищаете своих клиентов? Вопрос прозвучал спокойно, почти мягко, но внутри Дохёна всё равно что-то болезненно сжалось. Он коротко усмехнулся, отворачиваясь к окну, будто ночной Манхэттен внезапно стал гораздо безопаснее чужого взгляда. — Только тех, кто ведёт себя особенно раздражающе. Ответ прозвучал сухо, но Чонгук неожиданно тихо рассмеялся, и этот звук окончательно разрушил остатки напряжения, всё ещё висевшего между ними после произошедшего. Впервые за весь вечер тишина в машине перестала ощущаться тяжёлой. Она стала другой — странной, почти интимной, наполненной недосказанностью, которую оба чувствовали слишком хорошо. Дохён смотрел в окно, наблюдая, как город размывается за стеклом длинными полосами света, и отчаянно пытался убедить себя, что его сердце всё ещё бьётся так быстро исключительно из-за недавнего выброса адреналина. Получалось откровенно плохо. Спустя несколько секунд Чонгук слегка повернул голову в его сторону, и когда Дохён всё же заставил себя посмотреть на него, то неожиданно не увидел там ни привычной насмешки, ни игры, ни той лёгкости, с которой Чонгук обычно скрывал собственные мысли. Он выглядел пугающе искренним. — Я не ошибся, выбрав вас. Эти слова были произнесены удивительно спокойно, почти тихо, но внутри Дохёна всё вновь предательски сжалось. Слишком простая фраза почему-то прозвучала так, будто речь шла о чём-то гораздо большем, чем очередная съёмка для журнала. Когда автомобиль наконец остановился возле его дома в Манхэттене, Дохён не сразу пошевелился. Несколько секунд он просто смотрел в окно на знакомое здание, ночного консьержа у входа и пустую улицу, блестящую после дождя, словно пытался морально подготовить себя к возвращению в реальность, где не было Чонгука, хаоса, вспышек камер и этого бесконечного эмоционального напряжения, в котором он жил последние несколько дней. Он медленно выдохнул и наконец потянулся к ручке двери. — Что ж... — тихо произнёс он, слегка повернув голову в сторону Чонгука. — Было приятно с вами работать. Фраза звучала почти профессионально, почти безопасно. Именно поэтому Дохён выбрал её. Простое, вежливое прощание, которое должно было поставить между ними необходимую дистанцию и вернуть всему происходящему хоть какие-то разумные границы. Несколько секунд Чонгук просто смотрел на него. Слишком спокойно. Слишком внимательно. А затем на его губах появилась едва заметная улыбка, от которой у Дохёна уже начинали появляться вполне реальные проблемы с сердцем. — Кто сказал, что это был последний раз? Дохён замер. Внутри всё предательски сжалось, пока он пытался понять, насколько нормальной должна быть его реакция на подобную фразу. — Вы умеете превращать обычные прощания в угрозу, — тихо произнёс он. Чонгук негромко рассмеялся, откидываясь на сиденье. — Спокойной ночи, Дохён. И снова это имя в его исполнении прозвучало слишком лично. Дохён молча кивнул и наконец вышел из машины. Холодный воздух мгновенно ударил в лицо, помогая немного прийти в себя, но даже когда автомобиль скрылся за поворотом, он ещё несколько секунд неподвижно стоял на тротуаре, сжимая в руке ключи и глядя в пустую улицу. Поднимаясь в лифте в собственную квартиру, он внезапно понял вещь, которая пугала его сильнее всего. Его больше не страшило собственное прошлое. Его пугало то, насколько сильно он хотел, чтобы Чонгук оказался прав.