"Между вспышками"

Кан Дохён стоял в толпе людей, с которыми, казалось бы, его ничего не связывало. На первый взгляд — лишь сотни незнакомых лиц, чужих голосов и историй, о которых он никогда не узнает. Кто-то приехал из других городов ещё ночью, кто-то сидел прямо на асфальте, крепко прижимая к груди плакаты и пакеты с мерчем, кто-то нервно поправлял макияж, надеясь, что, если ему вдруг повезёт оказаться достаточно близко к сцене, его кумиры хотя бы на секунду посмотрят в его сторону. Дохён не знал этих людей и, если быть честным, не хотел знать. Сегодня их объединяло нечто куда более сильное, чем дружба или случайное знакомство. Они все были одинаково безумны в своей любви к BTS. Весь Сеул уже несколько недель жил предстоящим концертом. Огромные рекламные баннеры висели на зданиях, экраны в торговых центрах бесконечно крутили тизеры выступления, а социальные сети буквально захлёбывались фотографиями фанатов, которые приезжали в столицу со всей страны. Казалось, весь город знал, что сегодня вечером десятки тысяч людей будут кричать имена семерых парней так громко, словно от этого зависела их жизнь. Возможно, для Дохёна так и было. Людей у входа в стадион было настолько много, что, если бы кто-то неудачно упал в этой давке, толпа бы просто пошла дальше, даже не заметив этого. Но в восемнадцать лет подобные вещи кажутся смешной мелочью, особенно когда через каких-то пару часов ты увидишь человека, в которого был безнадёжно влюблён уже несколько лет. Дохён не спал всю ночь. С вечера он несколько раз проверил билет, зарядил аккумулятор для камеры, протёр объектив и, кажется, раз десять убедился, что карта памяти действительно лежит в боковом кармане рюкзака. На его груди висела недорогая камера, купленная месяц назад на деньги, которые он собирал почти полгода. После школы он подрабатывал в маленьком кафе неподалёку от дома, терпел грубых посетителей и возвращался домой глубоко за полночь лишь ради того, чтобы наконец накопить на неё до концерта. Фотографировать на телефон ему никогда не нравилось — снимки казались плоскими, мёртвыми, будто не могли передать настоящую атмосферу момента. Камера же улавливала свет иначе. Она могла поймать блеск софитов, дрожащую тень на лице, случайный взгляд, который длился всего секунду, но оставался навсегда. Тогда Дохён ещё не до конца понимал, что именно в этот период в нём рождалась любовь к фотографии, способная однажды полностью изменить его жизнь. Но фотография всё ещё занимала в его сердце лишь второе место. На первом был Чонгук. Его комната давно перестала выглядеть как спальня обычного подростка. Белые стены были полностью скрыты под постерами BTS, полки ломились от альбомов, фотокарточек и редкого мерча, а несколько особенно любимых плакатов висели даже на потолке, так что, просыпаясь утром, первым, что видел Дохён, было лицо Чонгука. Он любил всю группу — искренне, преданно, почти болезненно, — но именно к Чонгуку его тянуло с пугающей силой. Его голос, его смех, привычка смущённо опускать взгляд, когда участники дразнили его во время эфиров, его почти невозможная красота — всё это прочно засело у Дохёна под кожей. Он достаточно рано понял, что девушки его не интересуют, и вместо мучительных попыток заставить себя быть «нормальным» просто молча принял тот факт, что его первое настоящее чувство принадлежит человеку, который, вероятнее всего, никогда даже не узнает о его существовании. Когда агентство объявило, что после концерта состоится короткая встреча с фанатами, а у нескольких счастливчиков появится возможность лично сфотографироваться с участниками группы, Дохён несколько дней жил в состоянии, близком к помешательству. Он прокручивал в голове десятки сценариев их встречи, представлял, что скажет, как будет выглядеть и сможет ли вообще не потерять дар речи, если Чонгук вдруг посмотрит на него чуть дольше обычного. Поток мыслей оборвал оглушительный крик толпы. Ограждения начали убирать, охрана открыла проходы, а сотрудники стадиона уже проверяли первые билеты. Люди вокруг пришли в движение, подталкивая друг друга вперёд, и Дохён внезапно почувствовал, как сердце начинает биться где-то в горле. Его ладони вспотели, дыхание стало прерывистым, а пальцы крепче сжали ремешок камеры. Ещё немного. Всего несколько минут — и он снова увидит человека, которого, как ему тогда казалось, ему суждено любить всю жизнь исключительно издалека. Тогда Дохён ещё не знал, насколько жестокой может быть судьба, когда спустя годы она всё-таки решает исполнить чужую мечту. Утро накрыло Нью-Йорк холодным, промозглым дождём. Серое небо так плотно затянуло город тяжёлыми тучами, что казалось, солнце навсегда исчезло где-то за ними, оставив Манхэттен тонуть в сыром апрельском мраке. Капли с глухим стуком разбивались о панорамные окна квартиры, стекали по стеклу неровными дорожками и размывали очертания небоскрёбов напротив. Город за окном жил своей привычной жизнью — жёлтые такси скользили по мокрым дорогам, где-то внизу гудели машины, спешили люди под чёрными зонтами, а в квартире Кан Дохёна царил настоящий послевоенный хаос. На полу валялась одежда, вперемешку с распечатанными контрактами, проводами от техники и пустыми коробками из-под еды. На кухонной стойке стояли несколько недопитых стаканов с кофе, пепельница была переполнена окурками, а на диване в гостиной небрежно лежала дорогая камера, которую Дохён вчера просто бросил, едва переступив порог квартиры. Возле кровати сиротливо стояла почти пустая бутылка виски, а рядом с ней — пара дизайнерских туфель, которые он даже не удосужился снять нормально, когда вернулся домой глубоко за полночь. Стрелки часов лениво подползали к восьми утра, когда тишину квартиры разрезал настойчивый звонок телефона. Дохён даже не пошевелился. Он спал, уткнувшись лицом в подушку и накрыв голову одеялом, словно это могло защитить его от реальности. Сон всё ещё крепко держал его сознание в вязкой темноте, а тело отказывалось реагировать на внешний мир. На первый звонок он не ответил. На второй тоже. На третий лишь сильнее вжал лицо в подушку, глухо простонав от пульсирующей боли в висках. Прошлая ночь закончилась слишком поздно. Новая рекламная кампания для Gucci вытянула из него последние силы. Несколько недель бесконечных съёмок превратились в настоящий ад: модели капризничали, бренд менял концепции в последний момент, команда работала далеко за пределами оговорённых часов, а его менеджер Моника, казалось, решила выжать из Дохёна всё до последней капли энергии перед своей предстоящей свадьбой. Она постоянно повторяла, что хочет спокойно уехать в медовый месяц и заранее закрыть как можно больше контрактов, будто её личная жизнь каким-то образом должна была стать проблемой самого Дохёна. Он вернулся домой около четырёх утра — пьяный, злой и смертельно уставший. После афтерпати его ещё долго мутило, комната вращалась перед глазами, а желудок отчаянно протестовал против количества выпитого алкоголя. Уснуть он смог лишь под утро, провалившись в тяжёлый, беспокойный сон всего на несколько часов. Телефон зазвонил снова. На этот раз Дохён резко выдохнул сквозь зубы, нащупал устройство на прикроватной тумбе и едва не смахнул его на пол вместе с зарядкой. Провод с треском вылетел из розетки, но ему было совершенно плевать. Щурясь от яркости экрана, он с трудом сфокусировал взгляд на имени контакта. Моника. Дохён обречённо закрыл глаза. — Моника… ты вообще видела, который сейчас час? — хрипло пробормотал он, принимая звонок. Горло пересохло, голова раскалывалась так, будто внутри кто-то методично бил молотком по вискам, а во рту ощущался мерзкий привкус вчерашнего алкоголя. — Дохён! Почему я должна тратить тридцать минут своей жизни, чтобы дозвониться до тебя? — её голос буквально взорвал тишину квартиры. — И только не говори, что ты всё ещё в кровати. — А где, по-твоему, я должен быть в восемь утра в субботу? — Господи, у тебя память отшибло? Хорошо, что я решила позвонить раньше, чем планировала. Чувствовала, что ты опять всё испортишь. Дохён болезненно поморщился, прижимая телефон подальше от уха. — О чём ты вообще? — У тебя через час съёмка для Vogue. В комнате повисла тишина.Дохён медленно открыл глаза, уставившись в серый потолок. — Чёрт. — Я даю тебе десять минут, чтобы ты оторвал свою задницу от кровати, — холодно продолжила Моника. — Если ты снова уснёшь, клянусь, я лично приеду и придушу тебя. Связь оборвалась. Несколько секунд Дохён продолжал лежать неподвижно, с телефоном в руке, пытаясь справиться одновременно с похмельем, тошнотой и внезапным приступом паники. Затем он медленно сел на кровати,мир тут же качнулся перед глазами. — Блять… — хрипло выдохнул он, проводя ладонью по лицу. Он действительно забыл про съёмку для Vogue.И, будь это любой другой контракт, Дохён без сожаления отменил бы его прямо сейчас.Но на съёмки такого уровня люди не опаздывали. Даже если за несколько часов до этого напились до беспамятства и мечтали умереть в собственной постели. Дохён собрался удивительно быстро — годы работы в индустрии, где опоздание стоило репутации, давно превратили хаос в отточенный инстинкт выживания. Первым делом он направился в ванную, едва удерживая равновесие на ходу. Холодный мраморный пол неприятно обжигал босые ступни, а отражение в зеркале заставило его тихо выругаться. Покрасневшие глаза, помятые волосы, бледное лицо и едва заметные тени под глазами делали его больше похожим на человека, пережившего недельный запой, чем на фотографа, чьи работы печатали в крупнейших модных изданиях мира. — Великолепно, — хрипло пробормотал он своему отражению. Дохён включил душ на максимально холодную температуру и почти сразу пожалел об этом, когда ледяная вода обрушилась на его плечи. Из груди вырвался резкий вдох, тело напряглось, но уже через несколько секунд он почувствовал, как сознание начинает проясняться. Холодные струи стекали по его лицу, шее, спине, смывая остатки тяжёлой ночи, запах алкоголя и липкое ощущение усталости, въевшееся под кожу за последние недели. Мир перестал кружиться перед глазами, а пульсирующая боль в висках постепенно отступила, позволяя ему впервые за утро нормально вдохнуть. Он стоял под водой дольше, чем следовало, упершись ладонями в холодную плитку и закрыв глаза. Иногда Дохёну казалось, что его жизнь давно превратилась в бесконечную гонку между аэропортами, съёмочными площадками, контрактами и редкими ночами, которые он бездумно топил в алкоголе только ради нескольких часов пустоты в голове. Когда-то фотография казалась ему мечтой. Теперь она стала работой, которая приносила слишком много денег и слишком мало счастья. Выйдя из душа, он быстро вытер волосы полотенцем и направился к гардеробной. В отличие от остальной квартиры, напоминавшей последствия стихийного бедствия, шкаф выглядел почти пугающе идеально. Его домработница, появлявшаяся несколько раз в неделю, упрямо пыталась сохранить в его жизни хотя бы видимость порядка, будто искренне верила, что однажды это спасёт его от окончательного саморазрушения. На отдельной секции уже висела подготовленная одежда: идеально выглаженная светло-голубая рубашка, тёмно-синие брюки и кожаный ремень. Видимо, прошлой ночью, находясь в куда более трезвом состоянии, Дохён всё же вспомнил о важной съёмке и подготовил всё заранее — редкий проблеск ответственности, за который сейчас он был себе почти благодарен. Через несколько минут от его утреннего состояния не осталось и следа. Волосы были небрежно уложены назад, рубашка идеально сидела на фигуре, дорогие часы привычно легли на запястье, а усталость в глазах теперь выглядела скорее как часть его образа, чем как последствие ночного запоя. Дохён выглядел именно так, как и должен был выглядеть человек, чьё имя знала вся модная индустрия Нью-Йорка. Последней он собрал рабочую сумку. Она была почти абсурдно тяжёлой и напоминала небольшой переносной склад: несколько объективов, запасные аккумуляторы, карты памяти, вспышки, фильтры, крепления и сама камера, без которой он не выходил из дома так же, как другие люди не выходили без телефона. В отдельном отделении лежал сложенный штатив. Когда всё было готово, Дохён остановился у зеркала в прихожей, распылил на шею дорогой парфюм, бросил в рот мятную жвачку и на мгновение замер, глядя на своё отражение. Человек в зеркале выглядел собранным, успешным и до неприличия дорогим. Никто бы не догадался, что всего сорок минут назад он лежал в собственной постели и искренне надеялся умереть от похмелья. Тихо усмехнувшись этой мысли, он подхватил ключи и покинул квартиру. На подземной парковке его ждала изумрудная Феррари, поблёскивающая в холодном свете ламп. Дохён бросил сумку в багажник и на секунду поморщился, заметив, как первые капли дождя уже оставили следы на идеально чистом кузове. Машину он помыл всего несколько дней назад, и теперь погода безжалостно уничтожала результат. Впрочем, это была далеко не самая большая проблема в его жизни. Устало выдохнув, Дохён сел за руль, завёл двигатель и выехал на мокрые улицы Манхэттена, где серое утро медленно поглощало город. К тому моменту, как Дохён добрался до фотостудии в SoHo, дождь только усилился. Крупные капли с силой разбивались о лобовое стекло, превращая улицы Манхэттена в размытую серую картину из огней светофоров, мокрого асфальта и бесконечных сигналов автомобилей. Припарковав машину у служебного входа, он несколько секунд неподвижно сидел за рулём, наблюдая, как вода стекает по стеклу неровными дорожками. Голова всё ещё неприятно ныла после бессонной ночи, но холодный душ и крепкий кофе, выпитый по дороге, сделали своё дело — по крайней мере теперь его не мутило от собственного существования. Подхватив сумку с техникой, Дохён быстро пересёк улицу и скрылся под навесом здания, раздражённо стряхивая капли дождя с плеч пальто. Уже в лифте он привычным движением проверил телефон — несколько непрочитанных сообщений от Моники, напоминание о тайминге съёмки и короткое: "Только не опаздывай сильнее." Дохён усмехнулся, убирая телефон в карман. Будто сейчас это уже имело значение. Двери лифта открылись на нужном этаже, и он почти сразу понял, что что-то было не так. Студия жила в привычном хаосе перед крупными съёмками, но сегодня этот хаос ощущался иначе — напряжённее, нервнее, будто воздух в помещении был заряжен электричеством. Ассистенты стремительно перемещались между стойками с одеждой, визажисты раскладывали косметику, стилисты отпаривали дорогие ткани, а продюсеры площадки бесконечно переговаривались по гарнитурам. Несколько человек, которых Дохён никогда раньше здесь не видел, стояли у входа с планшетами в руках, сверяя какие-то списки.Охраны тоже было подозрительно много. Дохён нахмурился. Обычно Vogue, конечно, умел устраивать масштабные съёмки, но подобное количество охраны он видел разве что во время работы с политиками, крупными бизнесменами или артистами мирового уровня.Он медленно снял с плеча тяжёлую сумку с техникой и передал её одному из ассистентов. — Что здесь происходит? — негромко спросил Дохён у знакомой стилистки, которая торопливо проходила мимо него с охапкой одежды в руках. Девушка резко остановилась, будто только сейчас заметила его присутствие, и на её лице появилось странное выражение — смесь удивления и плохо скрываемого волнения. — Подожди… тебе правда ничего не сказали? — недоверчиво переспросила она. Дохён раздражённо выдохнул. — Если бы сказали, я бы не спрашивал. На её губах появилась нервная улыбка, словно она едва сдерживалась, чтобы не выболтать что-то раньше времени, но в следующую секунду её окликнули с другого конца студии, и она лишь торопливо бросила короткое: — Скоро сам всё увидишь. Она исчезла среди людей раньше, чем Дохён успел сказать что-то ещё. Раздражение внутри медленно начинало закипать. Он терпеть не мог подобные сюрпризы. Особенно после трёх часов сна, похмелья и утренней истерики от Моники. Словно услышав его мысли, она появилась рядом почти мгновенно. Уверенная, безупречно собранная, на высоких каблуках, с планшетом в одной руке и стаканом кофе в другой, Моника выглядела так, будто утро началось для неё не с угроз убить собственного клиента, а с расслабляющего массажа и завтрака в дорогом ресторане. — Ну наконец-то, — сухо произнесла она, окидывая его внимательным взглядом. — Честно говоря, я уже начала мысленно искать тебе замену. Дохён устало усмехнулся, хотя виски всё ещё неприятно пульсировали после вчерашней ночи. — Ты всё равно не найдёшь никого лучше меня. В уголках губ Моники мелькнула короткая усмешка, больше похожая на раздражение, чем на веселье. — Твоя самоуверенность — единственное, что в тебе никогда не умирает. Она протянула ему стакан с кофе, и Дохён молча забрал его, почти сразу делая большой глоток. Горячая горечь обожгла язык, окончательно вытаскивая его сознание из остатков тяжёлого сна. На секунду он прикрыл глаза, чувствуя, как кофеин медленно начинает возвращать его к жизни. Моника тем временем внимательно оглядела его с головы до ног, будто оценивая ущерб после очередной бурной ночи. — Выглядишь ужасно. — Спасибо, — сухо отозвался Дохён. — Ты, как всегда, умеешь поддержать человека в трудную минуту. Она закатила глаза, явно не собираясь играть в его привычный сарказм. — Просто соберись и не испорть мне этот день. Дохён медленно опустил стакан, задержав на ней взгляд чуть дольше обычного. За годы совместной работы он слишком хорошо научился замечать моменты, когда Моника что-то недоговаривала, и сейчас это ощущалось почти физически. — Что происходит? Она отвела взгляд чуть быстрее, чем следовало.Совсем незначительное движение, которое любой другой человек мог бы даже не заметить. Но не Дохён. Внутри неприятно кольнуло раздражение. — Ничего особенного, — слишком быстро ответила она. Кан слегка прищурился. — Моника. На этот раз в его голосе не осталось ни усталости, ни привычной иронии. Лишь холодное предупреждение, которое она прекрасно умела распознавать. Моника уже собиралась что-то ответить, но в этот момент внимание всей студии словно по щелчку переключилось на главный вход. Это произошло почти незаметно, но Дохён мгновенно уловил перемену в воздухе. Разговоры начали стихать, ассистенты, ещё секунду назад хаотично метавшиеся между стойками с одеждой и оборудованием, заметно замедлились, а охрана у входа внезапно подобралась, выпрямляясь с такой синхронностью, будто их заранее предупредили о чём-то важном. Даже Моника, которая обычно сохраняла ледяное спокойствие в любой ситуации, едва заметно напряглась и машинально поправила волосы. Дохён нахмурился, переводя взгляд на входную зону, где началось какое-то движение. Несколько человек быстро вошли внутрь, переговариваясь на корейском и английском языках. Один из менеджеров выглядел откровенно раздражённым и что-то быстро объяснял сотрудникам Vogue, размахивая телефоном в руках. Рядом с ним шёл мужчина в дорогом пальто, за которым торопливо следовал стилист с несколькими чехлами для одежды. — Из-за погоды рейс задержали почти на два часа, — тихо произнесла Моника, будто отвечая на его немой вопрос. — Они только недавно приземлились. Дохён машинально посмотрел на неё, но она уже не сводила глаз со входа. Следом в студию вошёл ещё один человек, и сначала Дохён не обратил на него никакого внимания. На фоне напряжённых менеджеров и суетящихся сотрудников он выглядел почти незаметно. На нём было простое серое худи, поверх которого небрежно висела тёмная куртка, чёрная бейсболка была натянута низко на лоб, а медицинская маска скрывала половину лица. В одной руке он держал бумажный стакан с кофе, в другой — телефон, в который смотрел с откровенным раздражением. Его волосы были слегка растрёпаны после перелёта, а во всей фигуре читалась такая явная усталость, что Дохён автоматически принял его за одного из помощников или стилистов, которых вечно таскали за собой крупные знаменитости. Он уже собирался отвернуться, когда незнакомец устало провёл ладонью по лицу, стянул маску вниз и поднял голову, отвечая что-то своему менеджеру. Время будто замедлилось. Дохён смотрел на знакомые черты лица и чувствовал, как внутри стремительно становится пусто. Его сознание отказывалось принимать увиденное, словно мозг пытался сопоставить реального человека перед ним с тысячами фотографий, видео, воспоминаний и бессонных подростковых ночей, проведённых перед экраном ноутбука. Чонгук выглядел совсем не так, как в его памяти. Не было сценического света, профессионального макияжа, идеально уложенных волос и ослепительной улыбки, от которой когда-то у Дохёна дрожали руки. Перед ним стоял живой человек — уставший после перелёта, раздражённый, явно не выспавшийся, с тенями под глазами и слегка помятой одеждой, в которой он, вероятно, провёл последние несколько часов в самолёте. И, что было самым странным, это делало его пугающе настоящим. Дохён сам не заметил, как перестал дышать. Где-то рядом продолжала говорить Моника, сотрудники студии снова начали двигаться, менеджеры что-то обсуждали, но все звуки вокруг словно ушли под воду. Потому что человек, которого он когда-то любил так отчаянно и безнадёжно, что был готов потратить последние деньги на билет ради возможности увидеть его издалека, сейчас стоял в нескольких метрах от него и выглядел настолько реальным, что это пугало гораздо сильнее, чем любая подростковая фантазия. Дохён сам не понял, в какой момент вновь начал дышать. Воздух тяжело наполнил лёгкие, но вместе с этим пришло осознание происходящего, и оно оказалось куда опаснее первоначального шока. Всё вокруг постепенно возвращалось на свои места: гул голосов, шаги сотрудников, звук передвигаемых стоек с одеждой, вспышки тестового света и чьи-то торопливые переговоры на фоне. Мир продолжал двигаться так, словно ничего особенного не произошло, и, вероятно, для всех присутствующих это действительно была всего лишь очередная крупная съёмка с мировой знаменитостью. Для всех, кроме него. Дохён медленно отвёл взгляд, прежде чем Чонгук успел заметить его пристальное внимание. Тот уже исчезал в сопровождении стилистов, менеджеров и охраны, направляясь в отдельную гримёрную, где его должны были буквально за считанные минуты превратить в безупречный образ для обложки. Несколько сотрудников Vogue поспешили следом, обсуждая финальные детали концепции съёмки, а Дохён остался стоять на месте с бумажным стаканом в руке, который внезапно показался ему до смешного нелепым. Ему приходилось работать с актёрами, музыкантами, политиками, моделями, наследниками крупнейших компаний и людьми, чьи лица ежедневно появлялись на первых полосах мировых изданий. Он снимал тех, кого считали недосягаемыми, привык к капризам знаменитостей, к их требованиям, охране и бесконечным попыткам окружающих напомнить, насколько "особенный" человек стоит перед его объективом. Обычно Дохён оставался абсолютно равнодушным. Чем известнее был человек — тем легче ему было воспринимать его как обычную работу. С Чонгуком всё с самого начала пошло не так. Дохён слишком хорошо помнил плакаты на стенах собственной спальни в Сеуле, бессонные ночи перед трансляциями, бесконечные сохранённые фотографии и то болезненно юношеское чувство, которое когда-то казалось ему первой и последней любовью. Он был уверен, что давно оставил всё это в прошлом, похоронив ту версию себя где-то между переездом в Нью-Йорк, первыми серьёзными контрактами и бесконечной гонкой за карьерой. Однако одного короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы старая версия него внезапно проснулась где-то глубоко внутри и теперь с откровенным ужасом наблюдала за происходящим. — Дохён. Голос Моники заставил его обернуться. Он сделал это удивительно спокойно, словно несколько секунд назад его внутренний мир не дал трещину. Моника стояла рядом, быстро просматривая что-то в планшете. — У тебя двадцать минут до начала. — Более чем достаточно. Она подняла на него взгляд, задержавшись чуть дольше обычного, словно пыталась понять, почему он выглядит настолько спокойным. — Ты в порядке? Дохён едва заметно усмехнулся и сделал ещё один глоток давно остывшего кофе. — А должен быть нет? Моника явно почувствовала, что он что-то скрывает, но времени на расспросы у неё не было. Она коротко кивнула и почти сразу исчезла в толпе сотрудников, переключаясь на очередную организационную проблему. Только когда она отошла достаточно далеко, Дохён позволил себе медленно выдохнуть. Он только сейчас заметил, что всё это время слишком сильно сжимал бумажный стакан, деформируя его пальцами. Сердце всё ещё билось неприятно быстро, а под идеально застёгнутыми манжетами рубашки едва заметно дрожали руки. Работа.Ему срочно нужно было сосредоточиться. Именно поэтому он почти с облегчением направился к своей съёмочной площадке. Здесь всё было привычно, понятно и подчинялось исключительно его контролю. Свет, композиция, техника, ракурсы — всё это было куда проще человеческих эмоций. Ассистенты уже заканчивали подготовку основной фотозоны. Огромное серое полотно фона тянулось вдоль стены, софтбоксы были расставлены по периметру, а техника уже подключена к мониторам для вывода готовых кадров. Дохён окинул площадку быстрым профессиональным взглядом и почти сразу заметил несколько вещей, которые его не устроили. Не говоря ни слова, он подошёл к одной из световых стоек и самостоятельно изменил угол наклона. — Свет слишком жёстко уходит вправо, — спокойно произнёс он, будто внутри него не происходила катастрофа. — Поднимите выше и уменьшите интенсивность. Ассистент моментально бросился выполнять указание. Дохён продолжил двигаться по площадке, привычно проверяя каждую деталь. Он заменил один из объективов, поправил положение отражателя, попросил сменить фон на более тёмный оттенок и внимательно изучил тестовые кадры на мониторе. Со стороны он выглядел именно таким, каким его знала вся индустрия: собранным, холодным и почти пугающе спокойным перфекционистом, способным создать идеальный кадр даже в условиях полного хаоса. Никто не видел, как в его голове с пугающей настойчивостью крутилась одна и та же мысль. Через несколько минут перед его камерой будет стоять человек, которого он когда-то любил так отчаянно, что это казалось безумием. И ,признаться,Дохён совершенно не понимал, что с этим делать. Подготовка заняла меньше времени, чем Дохён ожидал, хотя каждая минута ощущалась для него подозрительно долгой. Он продолжал делать вид, что полностью сосредоточен на работе, просматривая тестовые кадры на мониторе уже, кажется, в десятый раз, меняя настройки, которые не требовали изменений, и давая ассистентам указания, в которых давно не было необходимости. Любой, кто наблюдал за ним со стороны, решил бы, что перед съёмкой для Vogue он просто проявляет привычный профессиональный перфекционизм. Никто бы не догадался, что в действительности Дохён лишь отчаянно оттягивал момент, когда ему придётся поднять взгляд. Из гримёрной, расположенной в соседнем крыле студии, периодически доносились приглушённые голоса, быстрые шаги стилистов и обрывки разговоров на корейском языке. Несколько раз мимо него проходили менеджеры Чонгука с настолько напряжёнными лицами, будто от этой фотосессии зависела судьба целой страны. Один из ассистентов Vogue нервно проверял расписание каждые несколько минут, а Моника уже второй раз спрашивала, готова ли площадка, хотя прекрасно видела, что всё было готово ещё десять минут назад. Дохён раздражённо поправил ремешок камеры на шее и перевёл взгляд на пустую фотозону. Серый фон, идеально выставленный свет и абсолютная тишина в центре студии почему-то начали напоминать ему сцену перед выступлением, когда огромный зал замирает в ожидании появления артиста. Он слишком хорошо помнил это чувство. — Мы готовы, — произнёс кто-то позади него.Дохён медленно обернулся. Чонгук выглядел так, словно несколько стилистов действительно сотворили магию за рекордно короткое время. Тёмные волосы были уложены назад, открывая лоб и подчёркивая острые черты лица. На нём был идеально сидящий чёрный костюм от Saint Laurent, ткань которого мягко переливалась под студийным светом, а несколько верхних пуговиц рубашки оставались расстёгнутыми ровно настолько, чтобы это выглядело дорого, а не вульгарно. Макияж почти не бросался в глаза, лишь подчёркивал линию скул, взгляд и естественную красоту лица, которую Дохён когда-то знал наизусть по тысячам фотографий. И всё же сейчас сильнее всего его выбило не это. А взгляд. Чонгук выглядел уставшим, но собранным. В его лице больше не было той юношеской мягкости, которую Дохён когда-то так отчаянно любил. Перед ним стоял взрослый мужчина, привыкший к вниманию, вспышкам камер и людям, которые постоянно чего-то от него хотели.И сейчас Чон смотрел прямо на него. Дохён слишком поздно осознал, что пауза между ними затянулась непозволительно долго. Несколько секунд он просто стоял, сжимая камеру в руках, и смотрел на Чонгука так, будто пытался убедить собственное сознание, что происходящее реально. Рядом кто-то из ассистентов неловко прокашлялся, возвращая его в реальность, и Дохён наконец моргнул, заставляя профессиональные инстинкты взять верх над хаосом, творившимся внутри. Он медленно поднял камеру, привычным движением проверяя настройки, хотя прекрасно знал, что сделал это уже несколько раз. — Встаньте чуть левее, — ровно произнёс он, будто его сердце не билось где-то в горле. — Свет с этой стороны лучше работает с линией лица. Чонгук несколько секунд внимательно смотрел на него, словно пытался прочитать в его лице нечто, что Дохён отчаянно старался скрыть, а затем молча выполнил просьбу.И именно в этот момент съёмка наконец началась. Первый щелчок затвора неожиданно отрезвил его сильнее любого кофе или холодного душа. Затем последовал второй, третий, и очень скоро знакомый ритм работы начал медленно вытеснять внутреннюю панику. Дохён двигался по площадке с той уверенностью, которую вырабатывал годами: менял углы, просил слегка повернуть голову, опустить плечо, изменить положение рук, сделать шаг вперёд или задержать взгляд чуть дольше. Его голос звучал спокойно и ровно, а движения оставались точными и выверенными. Со стороны он выглядел привычно холодным профессионалом, которого интересовал исключительно идеальный результат. Никто из присутствующих не мог бы догадаться, что внутри него происходило нечто совершенно противоположное. Каждый раз, когда Чонгук поднимал на него взгляд, Дохёну приходилось буквально заставлять себя сохранять спокойное выражение лица. Слишком странно было осознавать, что человек, которого он когда-то знал лишь через экраны, фотографии и редкие фан-встречи, сейчас находился в нескольких метрах от него и смотрел так прямо, будто между ними не существовало всей этой странной истории длиной в десять лет. Хуже всего было то, что Чонгук работал почти безупречно. Ему практически не требовались указания — он будто интуитивно чувствовал камеру, понимал свет, точно знал, как двигаться, где остановиться и какой ракурс работает лучше всего. Его движения были плавными, естественными и настолько уверенными, будто подобные съёмки давно стали для него второй натурой. В какой-то момент он настолько растворился в процессе, что казалось, кроме него и объектива в студии больше никого не существовало. И именно это неожиданно помогло Дохёну вернуть контроль над собой. Как только он смотрел в объектив, всё становилось проще. Перед ним больше не стоял человек из его прошлого. Перед ним был кадр, с которым можно работать. Свет ложился на скулы Чонгука именно так, как он хотел. Тени подчёркивали линию шеи. Дорогая ткань идеально двигалась в такт его движениям. Всё выглядело почти раздражающе безупречно. Дохён сделал ещё несколько кадров, внимательно посмотрел на монитор и, заметив, как пиджак начал скрывать силуэт, совершенно автоматически произнёс: — Хорошо, — спокойно произнёс он, не отрывая взгляда от экрана. — Теперь без пиджака. Это было абсолютно обычное указание. Настолько привычное, что Дохён произнёс его автоматически, прежде чем его собственный мозг успел догнать смысл сказанного. Чонгук молча кивнул и неторопливо снял пиджак, передавая его ближайшему стилисту. Дохён поднял взгляд слишком поздно. Ровно настолько, чтобы заметить, как Чонгук неторопливо снимает пиджак и передаёт его стилисту, будто подобные жесты давно стали частью его повседневности. Тёмная ткань соскользнула с плеч, открывая тонкую белую рубашку, верхние пуговицы которой были намеренно оставлены расстёгнутыми. Чужие пальцы коротко скользнули по воротнику, поправляя ткань, а затем Чонгук привычным движением провёл ладонью по волосам, убирая упавшую на лоб прядь. Жест был совершенно обычным. Пугающе обычным.Именно это выбило Дохёна сильнее всего.На короткое мгновение Дохён поймал себя на том, что просто смотрит. Слишком долго.Слишком откровенно. Осознав это, он почти сразу перевёл взгляд обратно на камеру, мысленно выругавшись на самого себя. В конце концов, это была всего лишь работа, и перед ним находился очередной клиент, а не причина его подростковых эмоциональных травм. По крайней мере, именно это Дохён пытался внушить себе, пока его пульс продолжал вести себя совершенно неподобающим образом. Он снова поднял камеру к лицу, возвращая привычную профессиональную маску. — Отлично. Замрите так. Чонгук послушно остановился в нужной позе, но прежде чем Дохён успел сделать следующий кадр, на его губах появилась едва заметная улыбка. Дохён отошёл немного дальше, меняя угол съёмки, сделал ещё несколько кадров и нахмурился, глядя на монитор. Образ всё ещё выглядел слишком собранным, почти безопасным. Слишком правильным для той концепции, которую утвердил Vogue. Он перевёл взгляд на стилистов, затем снова на Чонгука, будто мысленно собирая кадр воедино. — Расстегните ещё две пуговицы, — спокойно произнёс он. Один из стилистов тут же шагнул вперёд, но Чонгук едва заметно поднял руку, останавливая его. Его взгляд на секунду задержался на Дохёне, после чего он сам неторопливо потянулся к воротнику рубашки. В студии стало неожиданно тихо.Дохён ненавидел тот факт, что заметил это. Чонгук медленно расстегнул одну пуговицу, затем вторую, и тонкая ткань слегка разошлась в стороны, открывая больше кожи, линию ключиц и часть татуировок, выглядывающих из-под ткани. — Хорошо, — ровно произнёс он, вновь поднимая камеру к лицу. — Теперь взгляд в объектив. Чонгук медленно поднял голову, и в ту же секунду внутри Дохёна что-то болезненно сжалось. Этот взгляд не имел ничего общего с тем мягким, почти застенчивым мальчишкой, которого он когда-то видел на старых трансляциях и интервью. Перед ним стоял взрослый мужчина, слишком хорошо понимающий, какое впечатление способен производить на людей, и, что было ещё хуже, явно умеющий этим пользоваться. В объективе всё выглядело почти абсурдно идеально. Свет мягко ложился на его кожу, подчёркивал линию ключиц, тени делали взгляд глубже, а полурасстёгнутая рубашка добавляла кадрам ту самую опасную чувственность, ради которой Vogue и затевал всю эту концепцию. Дохён продолжал снимать, щёлкая затвором с привычной точностью, но всё чаще ловил себя на том, что задерживает внимание на совершенно ненужных деталях: на татуировках, выглядывающих из-под ткани, на медленном движении пальцев, когда Чонгук поправлял воротник рубашки, на линии его губ, которые то едва заметно сжимались, то расслаблялись вновь. Ему понадобилось слишком много усилий, чтобы напомнить себе, что он здесь работает. Чонгук тем временем будто входил во вкус. С каждым новым кадром в его движениях становилось всё больше уверенности, а в взгляде появлялось что-то откровенно провокационное. Он словно чувствовал, где проходит граница профессиональной выдержки Дохёна, и с пугающей лёгкостью подходил к ней всё ближе. А затем он действительно сделал шаг вперёд. Совсем небольшой, почти незаметный для окружающих. Но достаточный для того, чтобы привычная дистанция между моделью и фотографом сократилась до опасного минимума. Дохён машинально опустил камеру, чувствуя, как пересохло в горле. Чонгук теперь стоял слишком близко. Настолько, что Дохён мог различить лёгкий аромат дорогого парфюма, смешанный с едва уловимым запахом студийной косметики, видеть мелкие капли влаги в тёмных волосах, оставшиеся после дождя, и то спокойное выражение лица человека, который явно понимал, какой эффект производит. — Слишком близко, — тихо произнёс Дохён, и собственный голос показался ему подозрительно хриплым. На губах Чонгука медленно появилась едва заметная улыбка. — Разве не этого вы добивались? На несколько долгих секунд между ними повисла тишина, настолько плотная, что Дохёну показалось, будто её замечает вся студия. Он смотрел на Чонгука, пытаясь понять, послышалось ли ему в этих словах что-то большее, чем обычная самоуверенность человека, привыкшего контролировать внимание окружающих. Но выражение лица Чонгука оставалось слишком спокойным — почти невинным, если бы в его глазах не читалось откровенное удовольствие от чужой растерянности. Именно это окончательно привело Дохёна в чувство. Он медленно выпрямился, вновь поднимая камеру к лицу и возвращая привычное холодное выражение. — Моей задачей было получить хороший кадр, — ровно произнёс он. — Не усложняйте мне работу. На губах Чонгука улыбка стала чуть заметнее. — Тогда, кажется, вам стоит определиться, чего именно вы хотите от кадра. Дохён почувствовал, как у него дёрнулся нерв на челюсти. Со стороны это наверняка выглядело как обычный рабочий диалог, но внутри него всё стремительно летело к чертям. Он сделал шаг назад, восстанавливая безопасную дистанцию, и снова посмотрел в объектив. — Подбородок выше— Камера щелкнула. — Взгляд левее— Еще один щелчок. Дохён говорил коротко, сухо и профессионально, будто несколько секунд назад между ними не происходило ничего странного. Однако Чонгук продолжал смотреть на него с этим раздражающе спокойным интересом, который Дохён начинал ненавидеть всё сильнее. Съёмка продолжалась ещё около сорока минут, и к её завершению Дохён чувствовал усталость, сравнимую с несколькими бессонными ночами подряд. Всё это время он существовал исключительно на профессиональных рефлексах: менял ракурсы, давал короткие указания, просматривал отснятый материал и старательно убеждал себя, что перед ним находится просто ещё один клиент. Камера вновь стала его единственным спасением, потому что стоило поднять её к лицу, как Чонгук превращался в удачный свет, правильные тени, линии тела и дорогой кадр для очередной обложки. Намного сложнее становилось в те редкие секунды, когда приходилось опускать объектив и сталкиваться с реальностью напрямую. Когда был сделан последний кадр, напряжение в студии заметно ослабло. Стилисты сразу окружили Чонгука, поправляя одежду и обсуждая что-то между собой, менеджеры переключились на расписание следующей встречи, ассистенты начали разбирать оборудование, а Моника уже разговаривала с кем-то из редакторов Vogue. Дохён почти с облегчением опустил камеру и подошёл к монитору, просматривая отснятый материал. Кадры получились безупречными, и это одновременно радовало его профессиональное эго и раздражало по совершенно личным причинам. — Вам не нравится моя работа? — произнёс он, и тон его был достаточно нейтральным, чтобы эта фраза могла сойти за обычный вопрос, если бы не слишком точное попадание. Дохён медленно поднял голову. На секунду их взгляды встретились, и он почти физически почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение — не столько из-за вопроса, сколько из-за того, что Чонгук, похоже, действительно заметил больше, чем должен был. — Я оцениваю результат, — ровно ответил он, слегка кивнув в сторону монитора. — Остальное не имеет значения. Чонгук ненадолго перевёл взгляд на экран, где уже отображались отснятые кадры, а затем снова посмотрел на него, и в его выражении появилось едва заметное изменение, будто этот ответ показался ему неожиданным. — Обычно всё немного иначе, — произнёс он после короткой паузы, не уточняя, но Дохён и без того прекрасно понял, о чём речь. Он слишком хорошо знал, как ведут себя рядом с Чонгуком остальные люди: излишняя вежливость, нервный смех, лишние слова, попытки задержать внимание хотя бы на секунду дольше, чем это уместно. Всё то, чего он сам избегал почти с болезненной настойчивостью. — Вам стоит воспринимать это как профессионализм, — спокойно сказал Дохён, не меняя интонации. На губах Чонгука появилась едва заметная улыбка, но на этот раз в ней не было ни насмешки, ни откровенной провокации — скорее тихое признание того, что ответ его устроил не полностью, но заинтересовал. — Возможно, — произнёс он, и в этом коротком слове прозвучало гораздо больше, чем он сказал вслух. Кто-то из менеджеров окликнул его по-корейски, и Чонгук на мгновение отвлёкся, после чего снова коротко посмотрел на Дохёна. — Фотографии хорошие. Это прозвучало спокойно, без лишней похвалы, почти как констатация факта. Дохён кивнул, принимая это так же ровно, как и всё остальное. — Я знаю. И только после того как Чонгук отвернулся, возвращаясь к своей команде, Дохён позволил себе на секунду закрыть глаза, чувствуя, как напряжение, которое он удерживал всё это время, медленно начинает просачиваться наружу. К тому моменту, когда Дохён вернулся домой, Нью-Йорк окончательно утонул в вечернем дожде. Город за окнами его квартиры расплывался в серых огнях, отражающихся в мокром асфальте, а небо всё ещё оставалось тяжёлым и тёмным, будто день так и не смог по-настоящему закончиться. Дохён чувствовал себя выжатым до последней капли. Всё его тело неприятно ломило после нескольких часов напряжённой работы, а голова, которая утром лишь слегка ныла после алкоголя, теперь снова начинала тяжело пульсировать. Едва переступив порог квартиры, он молча сбросил обувь, небрежно бросил ключи на кухонную стойку и, даже не включая свет, направился к панорамным окнам. Несколько секунд он просто стоял в полумраке, ослабляя ворот рубашки и глядя на мокрый Манхэттен так, словно город мог дать ему ответы на вопросы, которые он сам не хотел формулировать. Тишина квартиры в тот вечер ощущалась почти невыносимо. Обычно Дохён любил возвращаться в пустое пространство, где не было чужих голосов, бесконечных просьб, вспышек камер и людей, которым постоянно что-то было от него нужно. После шумных мероприятий и съёмок одиночество всегда казалось ему роскошью. Сегодня же эта тишина лишь усиливала беспорядок в его голове, заставляя заново прокручивать каждую деталь прошедшего дня: взгляд Чонгука, его голос, его слишком спокойную улыбку и то, с какой лёгкостью он разрушал остатки его самообладания. Дохён медленно выдохнул, подошёл к домашнему бару и налил себе виски, надеясь, что алкоголь хотя бы ненадолго притупит напряжение, которое он продолжал ощущать в собственном теле. Однако, сделав всего один глоток, он неожиданно замер. Его взгляд остановился на старой коробке, задвинутой в самый дальний угол шкафа — настолько далеко, будто он годами пытался убедить самого себя, что её содержимое больше не имеет никакого значения.Он не открывал эту коробку много лет. Возможно, потому что вместе с ней пришлось бы снова столкнуться с той версией самого себя, о существовании которой он предпочитал не вспоминать. Версией, которая умела любить слишком громко, слишком искренне и до болезненного безрассудства. Несколько минут спустя коробка уже лежала перед ним на кухонном островке. Дохён медленно провёл пальцами по крышке, словно давал себе последний шанс остановиться, но всё же открыл её. Внутри хранилась целая жизнь, которая теперь казалась почти чужой. Среди старых концертных билетов, выцветших браслетов с мероприятий, фотокарточек и первого дешёвого объектива, на который он когда-то копил несколько месяцев, лежал небольшой ламинированный бейдж с фан-встречи. Стоило Дохёну взять его в руки, как воспоминание накрыло его с такой силой, будто между прошлым и настоящим не существовало этих десяти лет. Ему было восемнадцать, и он едва держался на ногах от волнения, пока очередь медленно двигалась вперёд. Ладони были влажными от пота, сердце билось где-то в горле, а в ушах стоял такой сильный шум крови, что окружающие голоса сливались в бессмысленный гул. Он несколько раз вытирал вспотевшие руки о джинсы, пытался мысленно повторять заготовленные фразы и убеждал себя, что не опозорится в тот момент, когда наконец окажется перед Чонгуком. Разумеется, всё пошло совершенно иначе. Как только очередь закончилась и он оказался прямо перед ним, все мысли исчезли так стремительно, будто их никогда и не существовало. Чонгук тогда выглядел моложе, мягче и будто светлее, чем сейчас. В нём ещё не было той взрослой тяжести во взгляде, которую Дохён увидел сегодня в студии. Он улыбался каждому фанату с такой искренностью, что это казалось почти невозможным для человека, за которым следил весь мир. Когда подошла очередь Дохёна, он просто застыл на месте, вцепившись пальцами в альбом так сильно, что позже на обложке даже остались вмятины. Чонгук тогда тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли насмешки — только искреннее, почти обезоруживающее тепло. — Ты в порядке? Дохён помнил, как смог лишь неловко кивнуть, чувствуя себя одновременно самым жалким и самым счастливым человеком на планете. Чонгук подписал альбом, но прежде чем вернуть его обратно, неожиданно остановился, заметив старую камеру, висевшую на шее Дохёна. — Ты фотограф? Тогда ему пришлось буквально заставить себя заговорить. — Пока нет... но хочу им стать. Улыбка Чонгука стала шире, и именно эта улыбка потом ещё долго преследовала Дохёна во снах, воспоминаниях и в каждом новом дне, который он пытался прожить без него. — Тогда однажды обязательно сфотографируй меня снова. Воспоминание оборвалось так резко, что Дохён на секунду перестал дышать. Он вновь стоял в собственной квартире, с бокалом виски в одной руке и старым бейджем в другой, а за панорамными окнами всё так же шёл дождь, размывая огни ночного Манхэттена. Холод медленно прошёлся вдоль позвоночника, потому что спустя десять лет он действительно выполнил это обещание. Дохён ещё несколько секунд неподвижно стоял у окна, сжимая в руке старый бейдж так сильно, что острые края неприятно впивались в ладонь. За стеклом город продолжал жить своей привычной жизнью — сирены вдалеке, огни машин, дождь, превращающий улицы Манхэттена в размытое полотно света. Всё выглядело до абсурдного обычным, и именно это раздражало сильнее всего. Мир продолжал двигаться так, словно его собственная жизнь несколько часов назад не перевернулась с ног на голову. Тяжело выдохнув, он убрал бейдж обратно в коробку, будто пытался запереть вместе с ним и все воспоминания, которые слишком резко вернулись в его жизнь. Крышка захлопнулась с сухим звуком, и на короткое мгновение в квартире снова воцарилась тишина.А затем на кухонном островке завибрировал телефон.Дохён раздражённо прикрыл глаза. — Конечно, — устало пробормотал он, уже заранее ненавидя всё, что собиралась сказать Моника. Её имя загорелось на экране. Несколько секунд он всерьёз думал просто проигнорировать звонок, выключить телефон и притвориться мёртвым, но здравый смысл всё же победил. — Если это ещё одна съёмка в шесть утра, клянусь, я уволюсь прямо по телефону. На другом конце повисла короткая пауза. — Завтра вечером закрытый ужин для Vogue и Calvin Klein в The Plaza Hotel. Дохён устало провёл ладонью по лицу. — И? Моника подозрительно долго молчала, и это ему уже не понравилось. — Чонгук будет там. В квартире стало так тихо, что Дохён слышал собственное дыхание. Он медленно перевёл взгляд на закрытую коробку, лежащую на кухонном островке. А затем коротко рассмеялся — тихо, без капли веселья. Похоже, вселенная действительно решила окончательно добить его. — Во сколько мне быть готовым?