Келегорм и Тинувиэль

Хуан не вошел в Ангбанд вместе с тремя отчаянными. Он остался у врат, затаившись в тени скал, и его верное сердце чуяло каждую искру боли, исходившую из черных недр. Когда же он увидел своего хозяина, поднятого на ужасающую высоту Тангородрима, пес понял, что здесь его собачья преданность и острые клыки бессильны. Но верность пса не знает границ и не признает невозможного. Шли годы. У врат чертогов Ороме в Валиноре, в той самой тишине лесов, которую когда-то так любил Келегорм, с упорством каменной глыбы несла свое бдение неподвижная фигура. Хуан сидел в позе Хатико — молчаливый, изможденный, превратившийся в живое изваяние упрека и мольбы. Он не лаял и не скулил, он просто смотрел на закрытые двери, всем своим существом крича о помощи для того, кого все остальные уже предали забвению. Ороме, выходя на охоту, раз за разом натыкался на эту серебристую тень. Вала ругался, грозил псу плетью и гнал собаку феаноринга прочь, но Хуан лишь отползал на шаг и снова замирал, глядя в глаза своему истинному создателю. Годы сменяли годы, а пес не трогался с места, отказываясь от пищи и отдыха, пока его ребра не стали отчетливо видны под тусклой шерстью. — Да он ведь не уйдет! — в сердцах воскликнул Ороме, врываясь в чертоги Манвэ и швыряя свои охотничьи перчатки на пол. — Он там сидит, Манвэ, и смотрит так, что мне тошно в седло садиться. Черт возьми, дай мне орла! Я полечу лично снимать этого поганца со скалы, иначе этот пес умрет у моего порога, и это будет на нашей совести. Моргот, конечно, готовил засаду. Он расставил ловушки у подножия, ожидая, когда за Келегормом придут его братья, ослепленные Клятвой и горем. Он ждал маневра эльфов или хитрости Берена, но того, что в роли спасителя явится сам Вала-Охотник верхом на исполинском орле, он не мог предусмотреть в самых мрачных своих расчетах. Небеса над Ангбандом раскололись. Ороме сошел на скалу Тангородрима, подобно удару молнии, и мрак Ангбанда в ужасе отпрянул перед сиянием его гнева. Вала не стал тратить время на попытки разбить железо, зачарованное силой Моргота. Но не стал и рубить руку Келегорма, как когда-то сделал в отчаянии Фингон, спасая со скалы Маэдроса. Ороме схватился за стальную цепь и, со всей своей силой одного из сильнейших Валар, рванул ее на себя. С оглушительным грохотом кусок гранита, вместе с вбитым в него штырем, откололся от толщи скалы. Келегорм, едва живой, потерявший связь с реальностью в объятиях Тхурингветиль и непрекращающейся боли, был подхвачен могучей рукой и брошен на спину орла. Спустя мгновение они уже летели на юг, прочь от проклятых пиков. Маэдрос, стоявший в дозоре на Химринге, едва не выронил Камень, когда гигантская тень накрыла крепость. Орел опустился на площадь, и Ороме, даже не слезая с его спины, передал ошеломленнму Маэдросу бесчувственное тело брата, к запястью которого всё еще был прикован обломок тангородримского камня. — На, забирай своего охотника, — бросил Ороме, и в его голосе слышалось тяжелое раздражение пополам с неохотным уважением. Прежде чем орел снова взмыл в небо, Вала обернулся к Келегорму, который на мгновение приоткрыл глаза, еще не веря в свое спасение. Ороме кивнул на Хуана, который первым бросился к хозяину, скуля и пытаясь зализать его раны. — Собаке своей скажи спасибо, Келегорм, — напоследок бросил Ороме. — Выпросил. Орел взмахнул крыльями и исчез в вышине, оставив братьев на площади крепости под холодным светом Сильмарилла. Хуан уткнулся головой в грудь Келегорма, и тот, чувствуя тепло верного пса, наконец-то позволил себе провалиться в сон. * * * Келегорм лежал на высоких подушках, укрытый тяжелыми шкурами, но даже сквозь них было видно, как неестественно вздернуто его правое плечо. Лекари Химринга неделями вправляли вывихи и растирали его спину жгучими мазями, пытаясь расправить позвоночник, который застыл в мучительном перекосе за время висения на скале. Лицо его оставалось серым, а глаза провалились — истощение выпило из него жизнь почти до самого дна, и теперь он напоминал тень самого себя, застрявшую между мирами. Его правая рука, все еще тонкая, как сухая ветка, лежала поверх одеяла. Черный стальной обруч на запястье по-прежнему обхватывал кость мертвой хваткой. Куруфину удалось сбить остатки гранита, но само заклятое железо не поддавалось. Рядом на столике лежали обломки лучших долот, которые просто крошились о матовую поверхность браслета. — Снимите с меня эту пакость, — прохрипел Келегорм, едва ворочая языком. — Она тянет... она всё еще пахнет Ангбандом. Куруфин, сидевший у постели с почерневшими от работы руками, лишь бессильно покачал седой головой. — Мы пробовали всё, Турко. Камень мы откололи, но само кольцо... оно словно из иного вещества, чем земная сталь. Заклятия Моргота не берут наши пилы. Оно не гнется и не греется. Келегорм с трудом перевел взгляд на свою кисть. Пальцы были живы, они слабо шевелились, но это черное клеймо на запястье казалось ему продолжением самой скалы, которая не желала его отпускать. — Так что мне, так и ходить? — в его голосе, слабом от недоедания, послышалась прежняя ядовитая насмешка. — Буду звенеть этой штукой по тарелкам на пирах, напоминая всем, какой из меня вышел великий добытчик Камней? Маэдрос, стоявший в изножье кровати, медленно поправил пустой правый рукав своего кафтана. Он смотрел на брата долгим, немигающим взглядом, в котором горело понимание, доступное лишь им двоим. — Ну, зато ты с рукой, а не как я, — негромко произнес он. В комнате повисла тишина. Келегорм посмотрел на Маэдроса, на его увечье, которое тот носил с таким ледяным достоинством уже много лет, и его гнев внезапно угас, сменившись тяжелым, свинцовым осознанием. — Привыкнешь, — добавил Маэдрос, подходя ближе и кладя левую ладонь на здоровое плечо брата. — Это железо — цена того, что ты вернулся. Пусть оно напоминает тебе не о плене, а о том, что ты — единственный, за кем Вала спустился с небес. Келегорм ничего не ответил, лишь закрыл глаза, чувствуя, как Хуан, не отходивший от кровати ни на шаг, положил морду на край матраса.