Келегорм и Тинувиэль

Прошло время, и Химринг, прежде угрюмый и холодный, наполнился иным дыханием. Лютиэн сдержала слово: она не просто осталась рядом, она отдала Келегорму всё, что могла отдать живая женщина — свою заботу, свою магию и саму себя, став его женой не только перед лицом братьев, но и полностью, телом и душой. Её присутствие выжигало остатки яда Тхурингветиль эффективнее любых лекарств, и Келегорм, чей взгляд снова стал острым, а походка — уверенной, казался почти исцеленным. Однако черное железо на его запястье оставалось напоминанием о цене этого счастья. В мастерской Куруфина было жарко от горнов, но Келегорм, казалось, не замечал духоты. Он раздраженно мерил комнату шагами, и при каждом движении тяжелая цепь, свисающая с его запястья, с грохотом билась о наковальню. Те самые полметра грубого железа вместе с массивным стальным костылем, вырванным из плоти Тангородрима, делали его движения неуклюжими. — Ну придумай же что-то с этой проклятой железкой, Курво! — Келегорм в очередной раз закинул цепь на сгиб локтя, чтобы она не волочилась по полу. — Ты в самом страшном сне не представишь, как она мешает на супружеском ложе. Она холодная, она гремит, и этот проклятый штырь на конце... Сил моих нет, я боюсь лишний раз повернуться, чтобы не покалечить Лютиэн в темноте. Куруфин в сердцах бросил на стол обломанный резец. Рядом уже высилась гора испорченных инструментов, которые не смогли оставить на металле Моргота даже царапины. — Ты думаешь, я ленюсь? — огрызнулся мастер, вытирая сажу с лица. — Это железо не поддается ни пламени, ни кислоте. Камень мы отбили, но сам костыль и звенья сплетены из той же ненависти, что и корона Врага. Кислотой? Я уже заливал её в тигли, она лишь шипит, не оставляя следа. Или алмазным резцом? Посмотри на это крошево — алмаз сдается раньше этой стали. Келегорм со свистом выдохнул, глядя на свою руку. Теперь, когда он был счастлив, когда Лютиэн полностью принадлежала ему, эта железная улика плена раздражала его сильнее, чем когда он висел на скале. Это было полметра живого напоминания об Ангбанде, которое вечно путалось в простынях и мешало объятиям. — Смирись, брат, — негромко произнес Маэдрос, наблюдавший за ними из тени. — Ты получил то, за чем шел в ад, и получил это целиком. Смирись с тем, что у твоего триумфа есть этот звук. Келегорм хмуро посмотрел на старшего брата, понимая, что ответа в кузне нет. Выйдя во двор, он увидел Лютиэн. Она ждала его, и когда он подошел, она привычным движением перехватила его правую руку, позволяя тяжелой цепи лечь на её собственное предплечье, чтобы облегчить его ношу. — Опять мучил Куруфина? — негромко спросила она, улыбаясь той самой улыбкой, что заставляла его забывать о Тангородриме. — Он безнадежен, — буркнул Келегорм, переплетая свои пальцы с её пальцами и чувствуя, как холодный металл костыля бьется о его бедро. — Но, пожалуй, ты права. С этой гирей я хотя бы точно знаю, что не сплю. * * * В один из вечеров, когда Химринг окутал серый туман, в дальний зал, где братья в сотый раз осматривали закованную руку Келегорма, привели странного гостя. Это был один из беглых пленников, недавно добравшихся до крепости из глубин ангбандских подземелий. Он был худ, его кожа напоминала пергамент, натянутый на кости, а взгляд непроизвольно метался по сторонам, будто все еще ища угрозу. — Я видел, как вы мучаетесь с этой сталью, — голос беглеца был хриплым, как шелест гравия. — Я знаю, как выходят из таких оков. Знаешь, как освободился я? Меня оркский палач научил. Келегорм нахмурился, а Куруфин замер с инструментом в руках. Пленник сделал шаг вперед, его пальцы судорожно сжимали край обветшалого плаща. — Я убил киркой надсмотрщика в шахтах, когда он истязал бичом моих собратьев. Меня приковали в загоне волколаков, им на корм. За руку. А рядом приковали орка, тоже в чем-то провинившегося. Уже потом, когда мы с ним вдвоем пробирались сквозь вентиляционные ходы, он проговорился, что был палачом и замучил до смерти какого-то важного пленника, чью жизнь приказали еще хранить. Ну и угодил на корм волколакам за нерадивость. Но он не стал ждать, пока их выпустят. Он сам! Себе! На прикованной руке выломал суставы и протащил ладонь, ставшую за счет этого узкой, через кандалы. Келегорм непроизвольно сжал здоровую ладонь в кулак, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Беглец продолжал, и в его рассказе слышался лязг костей. — А потом он то же и со мной сделал. И сказал: «поможешь мне — я помогу тебе. Поодиночке тут не выберешься, там есть перепады высот в ходах, где надо, чтобы один подсадил, а второй дал руку». Этот орк сейчас прячется в лесах от всех — и от наших, и от своих. И он знает свое дело. Келегорм опешил. Он смотрел на свою правую руку, на это черное железо, которое вросло в его жизнь, и представлял себе мерзкое существо, чьи руки привыкли ломать и калечить. Оркский палач? Ломать суставы, чтобы протащить кисть сквозь узкое кольцо? Сама мысль об этом была омерзительна, она несла в себе запах ангбандских ям, от которого он так отчаянно пытался отмыться в объятиях Лютиэн. — Ты предлагаешь мне... это? — выдавил Келегорм, переводя взгляд на Куруфина. Тот молчал, глядя в пол. Мастер понимал: эльфийские искусства бессильны против воли Моргора, запечатанной в металле. Железо не разомкнется. Оно не сгорит и не лопнет. — А какие альтернативы, Турко? — тихо спросил Маэдрос из тени. — Или эта цепь на всю вечность, или... ты позволишь тому, кто умеет ломать, освободить тебя. Келегорм посмотрел на Лютиэн, стоявшую у окна. Она не вмешивалась, но ее тонкий профиль на фоне заката был неподвижен, как у изваяния. Он представил, как этот «мастер» касается его руки, как хрустят его кости под опытными пальцами палача, и как он, наконец, роняет этот чертов обруч на камни пола. — Где он? — спросил Келегорм, и в его голосе было столько же решимости, сколько и отвращения. — Давай своего палача. Если это единственный путь снять с себя оковы врага, я пройду его. * * * Встреча была назначена в глухом овраге, где вековые ели сплетались кронами так плотно, что даже дневной свет казался грязным и сумеречным. Келегорм стоял, прислонившись спиной к замшелому стволу, и старался дышать через раз. Здесь пахло сыростью, перегноем и тем самым тошнотворным, кислым запахом немытого орочьего тела, который он надеялся никогда больше не встречать. Из-за валуна показалась сгорбленная фигура. Орк был старым, по его меркам — почти древним. Его морду пересекал рваный шрам, лишивший его глаза, а длинные, неестественно гибкие пальцы постоянно находились в движении, словно ощупывали невидимые узлы. При виде эльфийского принца он не упал ниц и не оскалился, лишь прищурил уцелевший глаз, в котором светился холодный, профессиональный интерес ремесленника. Келегорм почувствовал, как к горлу подкатывает дурнота. Этот выродок был не просто врагом — он был воплощением той тьмы, что много лет допивала его на скале. Брезгливость жгла внутренности сильнее, чем когда-то жажда. Ему хотелось выхватить меч и снести эту уродливую голову одним ударом, но тяжелая цепь, обмотанная вокруг предплечья, напомнила о себе коротким лязгом. — Ты... — Келегорм запнулся, слова давались с трудом. — Ты действительно сможешь это сделать? Орк издал звук, похожий на треск сухих веток. Это был смех. Он подошел ближе, и Келегорм невольно напрягся, чувствуя, как Хуан за его спиной издал низкий, вибрирующий рык. — Красивый господин хочет сбросить подарок Хозяина? — прохрипел палач, не сводя взгляда с черного обруча. — Железо Ангбанда не любит уходить просто так. Оно любит брать плату. Ты готов, светлый, или будешь и дальше носить это, как раб ошейник? Келегорм закрыл глаза на мгновение. Его трясло. Страх перед новой мукой боролся с неистовым, выжигающим желанием наконец-то почувствовать легкость в правом запястье. Он представил, как сегодня вечером вернется к Лютиэн и сможет обнять ее, не боясь, что тяжелая сталь вопьется в ее кожу. Эта мысль перевесила всё. — Делай, — выговорил он, протягивая руку. — Но если ты задумаешь что-то лишнее, пес разорвет тебя раньше, чем ты успеешь моргнуть. Орк подошел вплотную. От него веяло смертью и старой кровью. Он взял кисть Келегорма в свои лапы — его пальцы были ледяными и жесткими, как когти хищной птицы. Келегорм вздрогнул от омерзения, когда корявые подушечки коснулись его кожи, изучая строение суставов с пугающей точностью. — Хорошие кости, — пробормотал палач, и в его голосе прозвучало нечто вроде профессионального одобрения. — Тонкие. Почти как у девки. Будет больно, господин. Очень больно. Ты увидишь звезды Тангородрима снова, пока я буду складывать твою ладонь в трубку. Но когда я закончу — ты будешь свободен. Келегорм кивнул, бледнея до синевы. Он видел, как орк поудобнее перехватил его большой палец и запястье. В этот миг принц нолдор понял, что эта последняя мука — его окончательное искупление. Ему пришлось просить помощи у самой низкой твари в мире, чтобы избавиться от цепей своего врага. — Начинай, — прошептал он, стискивая зубы и глядя в серое небо сквозь лапы елей. Орк не стал медлить. Он перехватил кисть Келегорма мертвой хваткой, и его пальцы, привыкшие находить слабые места в живой плоти, начали свое страшное дело. Келегорм думал, что познал все грани боли на скале, но это было иным — концентрированным, точечным разрушением. Раздался первый сухой хруст. Боль вспыхнула ослепительным белым светом, выжигая сознание. Келегорм вскрикнул — резко, по-звериному, и этот звук эхом заметался между угрюмых елей. Его большой палец, вывернутый из сустава, безвольно прижался к ладони. Орк работал быстро и безжалостно, его лапы двигались по четкому, кровавому алгоритму. Снова хруст, и еще один — кости пясти сдвигались, сминаясь в узкую, изуродованную трубку. Келегорм орал, не в силах сдержать этот крик. Горло саднило, а по лицу, вопреки всей его гордости и достоинству принца нолдор, потекли слезы. Они жгли кожу, смешиваясь с холодным потом. Он видел перед собой лишь мутное месиво из серых иголок и орочьей морды, но руку не отдернул. Он вцепился левой ладонью в кору дерева так, что щепки вонзились под ногти, и терпел. Каждое движение палача отзывалось тошнотой, но за этой мукой он видел цель — тусклый блеск черных оков, что медленно, дюйм за дюймом, начинали соскальзывать с деформированной кисти. — Еще немного, светлый господин, — пропыхтел орк, налегая всем весом на его запястье. — Еще одна косточка... Последний рывок был самым страшным. Келегорм почувствовал, как металл сдирает кожу с суставов, как холодная сталь в последний раз цепляется за его плоть, прежде чем оковы вместе с тяжелой цепью и костылем упали с его руки. Черное железо ударилось о камни с тяжелым, окончательным лязгом, который эхом отозвался в глубине оврага. Келегорм упал на колени, прижимая к груди искалеченную, безвольную руку. Его трясло в крупной ознобе, а слезы всё еще катились из глаз, застилая взор. Он смотрел вниз, на черную змею железа, лежащую в грязи, и не верил, что это закончилось. Рука горела огнем, пальцы торчали в разные стороны, как перебитые крылья птицы, но на запястье больше не было ничего. Только багровая полоса содранной кожи. Орк отступил назад, вытирая руки о свой грязный фартук. В его единственном глазу не было торжества — лишь усталость мастера, завершившего тяжелую работу. Он смотрел на эльфа, который всё еще всхлипывал, пытаясь обрести дыхание. — Ты свободен, охотник. — хрипло сказал бывший палач. Орк усмехнулся и снова потянулся к нему, и снова перехватил искалеченную руку принца. Теперь его движения были созидательными, хотя каждое возвращение кости на место заставляло Келегорма содрогаться всем телом. Палач действовал уверенно: он вправил пальцы, выровнял ладонь и, достав из засаленной сумки дощечки-лубки, плотно зафиксировал руку почти что чистыми лентами из тонкой кожи. — Все, — хрипло выдохнул орк, затягивая последний узел. — Кости целы, только суставы растянуты. Месяца за два заживет, будешь как новенький. Келегорм сидел на земле, прислонившись спиной к ели. Лицо его было мокрым от слез и пота, дыхание с трудом выравнивалось. Он смотрел на этого уродливого прислужника Тьмы, вспоминая рассказ того эльфа, с которым этот палач бежал из шахт. Тот клялся, что в загоне волколаков орк сам себе выламывал кости, чтобы пролезть сквозь кандалы. — Тот, с кем ты бежал, говорил... — выговорил Келегорм, не сводя глаз с узловатых пальцев палача. — Он говорил, ты сам это с собой сделал. Сам себе ломал кисть, чтобы выйти. Орк ухмыльнулся, обнажив гнилые клыки, и в его единственном глазу мелькнуло нечто вроде мрачной гордости. Он присел на корточки, вытирая руки о подол своего тряпья. — Ну дык, когда одупляешь, что ща волколаки яйца тебе поотгрызают — подгоняет шибче кнута, — прохрипел он, сплюнув в сторону. — Я и прикинул, поди без хера остаться то побольней, чем сам-себе мослы повывернуть. Так что и орал, и ломал, а как ты хотел? Жить захочешь — и не так раскорячишься. Келегорм закрыл глаза. В этот миг стена между принцем нолдор и этой тварью стала тоньше. Он почувствовал к нему странное, почти постыдное уважение, которое бывает только между теми, кто прошел через один и тот же круг ада. Он поднялся, придерживая раненую руку. Хуан подошел к орку и, к удивлению хозяина, не зарычал, а лишь коротко фыркнул, признавая, что работа выполнена честно. Келегорм вытащил тяжелый кошель с золотом и бросил его к ногам палача. — Здесь больше, чем мы договаривались. Уходи из этих лесов. Мои братья скоро пойдут на север, здесь станет слишком жарко. Орк подхватил золото и молча растворился в тени елей. Келегорм остался один. Он посмотрел на валяющуюся в грязи цепь — ту самую, что мучила его годами. Теперь это был просто кусок металла. Домой он возвращался медленно. Когда Лютиэн увидела его на пороге — бледного, со следами слез, но с рукой в лубках и без черных оков — она не спросила ни о чем. Она просто подошла и осторожно обняла его. Келегорм впервые за долгое время обнял ее в ответ обеими руками, не боясь больше ни лязга, ни мертвого холода вражеской стали. * * * Маэдрос, увидев брата без оков, лишь долго смотрел на его изуродованную, забинтованную кисть тяжелым, непроницаемым взглядом. Он не произнес ни слова — слишком хорошо он знал цену свободы и слишком отчетливо помнил холод той же самой цепи. Но когда в Химринг прибыл Фингон, чтобы обсудить последние планы наступления на север, тишина замка была взорвана его яростью. Узнав, как именно Келегорм избавился от цепи, верховный король нолдор не смог сдержать чувств. — Я! — Фингон мерил залу стремительными шагами, и его золотые ленты в волосах гневно сверкали. — Я, твой преданный друг и брат по крови, нанес тебе, Маэдрос, непоправимое увечье! Я считал, что спасаю тебя, отсекая руку, потому что не видел иного пути! Он резко обернулся к братьям, и его лицо было искажено горьким осознанием. — В то время как какая-то тварь... орк! Палач из выгребных ям Ангбанда! Он умел то, что могло спасти тебе руку! — голос Фингона сорвался на крик, полный боли и самобичевания. — Оказывается, был способ... Была эта проклятая наука ломать суставы, которая оставила бы тебя целым. А я, в своем высоком порыве, даже не подумал, что у врага можно научиться не только ненависти, но и такому. Маэдрос поднял свою единственную левую руку, пытаясь успокоить друга, но Фингон лишь бессильно ударил кулаком по столу. — Мы мним себя великими мастерами и мудрецами, — продолжал он тише, и в его голосе теперь звучала лишь безмерная усталость. — Но в искусстве выживания мы оказались слепцами. Келегорм, ты прошел через ад, чтобы узнать правду, которая должна была быть у нас в руках еще тогда, на вершине Тангородрима. Келегорм, сидевший в кресле и баюкавший забинтованную кисть, посмотрел на Фингона без прежней насмешки. — Не кори себя, Финьо, — негромко произнес он, и в его голосе впервые послышалась глубокая, спокойная мудрость. — Ты пришел за братом как герой и бог, и ты спас его сердце. А орк пришел ко мне как раб к рабу. Мы с ним просто знали вкус одной и той же грязи. Ты не мог этого знать. И хвала Эру, что не мог.