спорим!

Две недели спустя ноябрь окончательно сошел с ума. Температура за окном рухнула куда-то в минус, лужи замерзли, тротуары покрылись коркой льда, а ветер стал таким, что пробирал до костей даже сквозь зимнюю куртку. Антон, у которого зимней куртки отродясь не было — так, осенняя, на рыбьем меху, — все равно одевался легко. Худи, сверху та самая тонкая куртка, шарф для вида. Зачем? Он и сам не знал. Может, потому что не хотел казаться толстым в пуховике. Может, из духа противоречия. А может, просто забил. Тот вечер выдался особенно холодным. Антон вернулся из школы, поел — точнее, выпил зеленого чая и заставил себя съесть яблоко, — и понял, что сидеть в четырех стенах невмоготу. Квартира давила. Тишина звенела в ушах, и даже музыка из наушников не спасала. Захотелось на улицу. Не куда-то конкретно — просто идти, смотреть на огни, дышать морозным воздухом. Он накинул куртку, обмотал шарф вокруг шеи и вышел. На улице было красиво. Фонари горели желтым, отбрасывая длинные тени, на газонах лежал первый, еще тонкий и хрупкий ледок. Пар изо рта поднимался белыми клубами. Антон шел по пустым дворам, пинал попадающиеся под ноги камушки и думал о том, что, наверное, так даже лучше — одному. Никто не пилит, никто не смотрит с осуждением, никто не говорит, что ты неправильный. Только ты и город. Ты и небо. Он гулял до полуночи. Замерз так, что зуб на зуб не попадал, но возвращаться не хотелось. Потом все-таки заставил себя развернуться и пойти домой. Дома согрелся под горячим душем, заварил очередную кружку зеленого чая и лег спать, чувствуя легкое першение в горле. «Пройдет», — подумал он и закрыл глаза. Не прошло. Наутро горло драло так, будто там поселилась колония ёжиков. Глотать было больно, голос сел до хриплого шепота. Температура похоже поднялась к обеду первого же дня — Антон не мерил, градусник разбился еще месяц назад, но чувствовал, как тело ломит, а голова становится тяжелой, будто налитой свинцом. «Ничего, отлежусь», — решил он. К вечеру Антон уже лежал пластом. Телефон разрядился — а он так и не поставил его на зарядку, потому что сил не было даже протянуть руку к тумбочке. Зарядка валялась где-то в коридоре, в рюкзаке. Антон помнил об этом смутно, как сквозь туман.Второй день прошел как в бреду. Он то проваливался в тяжелый, липкий сон, то просыпался от собственного кашля, раздиравшего горло. Пить хотелось невыносимо, но вода в кране казалась ледяной, а кипятить чайник не было сил. Вкуса еды он не чувствовал, есть не хотелось совсем — просто лежать, свернувшись калачиком под двумя одеялами, и ждать, когда само пройдет. Иногда он думал: «Надо бы позвонить кому-нибудь. Димке хотя бы». Но телефон был мертв, а вставать и искать зарядку — невыполнимая задача. Третий день. Антон уже почти не просыпался. Только иногда, когда кашель становился совсем невыносимым, он приподнимался на локте, глотал воду прямо из крана в ванной и падал обратно. Ему было страшно — где-то на краю сознания, приглушенно, будто через вату. Он понимал, что происходит что-то плохое. Что так нельзя. Что нужно вызвать врача, позвать на помощь. Но сил не было даже заплакать.

***

На третий день отсутствия Антона в школе Арсений Сергеевич заметил неладное. Первый день он списал на обычное опоздание или прогул — Шастун часто пропадал, все уже привыкли. Второй день — нахмурился, но промолчал. На третий день, когда Антон не появился ни на одном уроке и не ответил на сообщение в общем чате, Арсений забеспокоился по-настоящему. На большой перемене он поймал в коридоре Диму — лучшего друга Шастуна, они всегда сидели вместе и перекидывались записками на уроках. — Позов, — окликнул он, и Дима обернулся, удивленный тем, что новый классрук знает его фамилию. — Ты не знаешь, где Шастун? Три дня уже нет. Дима пожал плечами, но в глазах у него мелькнуло беспокойство: — Я ему писал вчера, он не ответил. Думал, просто телефон сел. Но три дня — это даже для него много. Может, случилось чего? — Он не предупреждал, что заболеет? Или не говорил, что уезжает? — Нет, ничего такого. — Ясно. Спасибо. Арсений развернулся и быстрым шагом направился в учительскую. Он сам не понимал, почему его так сильно тревожит отсутствие одного конкретного ученика, но внутри все сжималось от какого-то нехорошего предчувствия. Шастун был... особенный. Ершистый, дерзкий, вечно с этим зеленым чаем и голодным взглядом. Но что-то в нем цепляло за живое. Арсений еще в первую встречу заметил этот взгляд — такой, будто парень ждет подвоха от всего мира. Так смотрят люди, которые привыкли, что их ударят, даже если они ничего плохого не сделали. В учительской он подошел прямо к директору: — Ирина Борисовна, мне нужен адрес Шастуна Антона, 11В. Он не появляется уже три дня, никого не предупредил, одноклассники не знают, где он. Я как классный руководитель должен проверить, все ли в порядке. Директор, пожилая женщина с вечно усталыми глазами, вздохнула и потянулась к папке с личными делами. — Вечно с этим мальчишкой проблемы. Он хоть и способный, но... Ладно, записывайте адрес. Через полчаса, отменив оставшиеся уроки и сославшись на срочные дела, Арсений уже стоял у двери квартиры на пятом этаже старого панельного дома без лифта. Лестничная клетка была обшарпанной, пахло сыростью и кошками. Звонок не работал — кнопка болталась на проводах. Арсений постучал — сначала тихо, потом громче. Тишина. Он прислушался. За дверью — ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни музыки. — Антон! — позвал он, уже не скрывая тревоги в голосе. — Это Арсений Сергеевич. Открой, пожалуйста! Тишина. Долгая, гулкая, пугающая. Арсений уже хотел звонить в МЧС, взламывать дверь — что угодно, — как вдруг услышал шаркающие шаги. Медленные, неуверенные, будто человек шел через силу. Замок щелкнул — сначала один, потом второй, — и дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось лицо. Ученик выглядел ужасно. Нет — кошмарно. Бледный до синевы, с сероватым оттенком кожи. Русые волосы слиплись влажными прядями и торчали в разные стороны — то ли от жара, то ли от того, что он не вставал с постели уже несколько дней. Зеленые глаза — воспаленные, красные, с лихорадочным блеском — смотрели мутно, будто он не сразу узнал, кто перед ним. Губы сухие, потрескавшиеся, в уголках рта запеклась кровь.Он кутался в плед — старый, клетчатый,— и мелко дрожал, хотя в квартире, насколько Арсений мог судить, было тепло. — Шастун, — голос упал почти до шепота. Он смотрел в эти зеленые глаза, и внутри все переворачивалось. — Ты какого черта творишь, что произошло? — Заболел, — хрипло выдавил Антон. Голос был сорванный, едва слышный. — А что за красоту мне такую принесло? Ааа, это принесло Арсения Сергеевича... — Он попытался усмехнуться, но вышло жалко — губы растянулись, а глаза остались пустыми, уставшими. — Открой дверь полностью. Сними цепочку, — голос учителя прозвучал жестче, чем он хотел, но по-другому сейчас не получалось. Слишком много страха внутри. Антон повозился с цепочкой — пальцы не слушались, дрожали, — и наконец открыл. Арсений быстро зашел и прикрыл за собой дверь. — Ты хоть температуру мерил? — градусник разбился месяц назад. — Так. Ясно. Когда ты ел в последний раз? Нормально ел, а не свой чай. Антон отвел взгляд: — Не помню. Дня два назад, может. — А пил что? — Вода есть, — он неопределенно махнул в сторону кухни. Попов прошел на кухню и увидел то, что ожидал: стол, заваленный пустыми пачками от зеленого чая, немытая кружка с засохшей заваркой на дне, пустой чайник. Никакой нормальной еды — только чай, чай, чай. И корка хлеба на тарелке, уже зачерствевшая. Он выдохнул сквозь зубы, стараясь унять дрожь в руках. — Пойдем-ка. Арсений повёл Шастун обратно в постель — тот не сопротивлялся, просто обмяк, будто у него закончились все силы. Укрыл одеялами, подоткнул края. Коснулся ладонью лба, игнорируя попытку юноши отшатнуться. Жар был такой, что руке стало горячо. — У тебя под сорок, я уверен, — пробормотал преподаватель — Так, я в аптеку. Лежи, скоро приду В аптеке он набрал целый пакет: жаропонижающее, градусник (электронный, так что не разобьется), сироп от кашля, капли в нос, ромашковый чай, ягодный морс в пакетах, баночку меда. И — после секундного колебания — куриный бульон в картонной упаковке, хлеб, масло, сыр. Хоть что-то, что можно съесть без усердной готовки. Вернувшись, он застал Антона в том же положении — свернувшегося лицом к стене, с закрытыми глазами. Русые пряди разметались по подушке, дыхание было тяжелым и хриплым. Градусник показал 39,2. — Давай, выпей вот это. Жаропонижающее, — Арсений протянул таблетку и стакан воды. Антон послушно проглотил, даже не споря. — А теперь чай. Ромашковый. С медом. Медленно, маленькими глотками. Он приподнялся на локте, взял кружку обеими руками — пальцы все еще дрожали, — сделал глоток. — А там сахара нет? — Мед. — Это калорийно, — Шастун поморщился, но выпил. Чай был горячий, сладкий, обволакивающий. Совсем не похожий на ту зеленую бурду, которую он пил. — Я обычно зеленый пью. — Я уже понял— Арсений вздохнул и сел на край постели. Он помолчал, подбирая слова, а потом сказал мягко, но твердо: — Антон, сейчас тебе нужен не зеленый чай для похудения. Тебе нужно нормальное теплое питье, чтобы выздороветь. Организм борется с инфекцией, ему нужны силы. Еда — это энергия, а не враг. — Откуда вы знаете, что для похудения? — ученик нахохлился, зеленые глаза блеснули не то обидой, не то смущением. Даже с температурой под сорок он умудрялся обороняться, как загнанный в угол зверь. — Ты на переменах пьешь только его,а в столовую лишь посидеть приходишь.— мягко сказал Арсений Сергеевич — Я же говорю: я наблюдательный. Работа такая. Антон промолчал и отвернулся к стене. Но кружку из рук не выпустил, а это уже было маленькой победой. Учитель заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающих керамику, — то ли от слабости, то ли от напряжения. — Я не толстый? — вдруг спросил Шастун, не поворачиваясь. Голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла, хотя он сидел. — Вы правда так думаете? Или просто говорите, потому что так надо? Арсений на секунду замер. Вот оно. Тот самый момент, когда можно отделаться дежурной фразой — «конечно, ты в прекрасной форме» — и закрыть тему. Но что-то в голосе его школьника не позволяло этого сделать. Такой вопрос не задают из праздного любопытства. Так спрашивают, когда ответ имеет значение. Когда от него зависит что-то важное. — Я правда так думаю, — И решившись, повернулся так, чтобы Антон мог видеть его лицо. — Я не знаю, кто и когда сказал тебе обратное, но этот человек ошибался. Сильно ошибался. Шастун медленно повернул голову. Зеленые глаза — воспаленные, красные от жара и, кажется, от чего-то еще, — встретились с голубыми. В этом взгляде было столько всего намешано: недоверие пополам с надеждой, застарелая боль и что-то еще — что-то хрупкое, как первый лед на луже, готовый треснуть от неосторожного слова. — Моя мама думала иначе, — Она говорила, что я... неправильный. Во всем. И в этом тоже. Что если я не могу быть нормальным, то мог бы хотя бы выглядеть более менее, а не позорить ее. Арсений почувствовал, как внутри все сжимается в тугой узел. Он не знал эту женщину, но уже ненавидел ее — тихо, холодно, профессионально. За то, что она сделала с собственным сыном. За то, что тот теперь пьет горький чай и боится всего сладкого и не только. За эту квартиру, в которой семнадцатилетний пацан живет один, потому что уйти из дома было безопаснее, чем остаться. — Твоя мама ошибалась, — сказал Попов медленно, чеканя каждое слово. — Она ошибалась во всем, что касается тебя. Ты не неправильный. Ты — такой, какой есть. И этого достаточно. Юноша ничего не ответил, только шмыгнул носом и уткнулся лицом в кружку. Но было заметно, как дрогнули его плечи — один раз, едва заметно, будто он пытался сдержать то ли слезы, то ли кашель, то ли все сразу. — А чего вы пришли-то? — спросил Антон, когда молчание затянулось. Голос звучал уже не так хрипло — то ли чай помог, то ли лекарство начало действовать. — Я же не просил. Три дня никто не знал, где я, и ничего. А вы пришли. — Потому что ты мой ученик, Шастун, и ты пропал на три дня, — ровно ответил он и вдруг добавил, сам от себя не ожидая: — И потому что я волновался. За тебя. Школьник поднял глаза, и в них промелькнуло что-то, чего Арсений раньше не видел. Удивление. Будто слова «я волновался за тебя» были для него чем-то совершенно незнакомым, как иностранный язык. — За меня? — переспросил он, будто пробуя слова на вкус. — За тебя. Он остался до вечера, и это тоже было чем-то новым для Антона. Сначала учитель сходил на кухню — не спрашивая разрешения, просто встал и пошел, — разогрел бульон, нарезал хлеб, намазал маслом. Ученик смотрел на все это с таким лицом, будто Арсений проводил сложный химический опыт, а не делал бутерброды. — Я не хочу есть, — сказал Шастун когда перед ним поставили тарелку с бульоном.— Надо, — отрезал Арсений. — Хотя бы несколько ложек. Бульон — это не еда даже, это жидкость. Почти как твой чай, только полезнее. Антон фыркнул — получилось слабо, но все же: — Сравнили. Там калории. — И они тебе сейчас нужны. Давай, спортивный интерес: пять ложек минимум. — Спортивный интерес? Вы серьезно? — Абсолютно. Пять ложек — и я от тебя отстану. На сегодня. Антон закатил глаза, но ложку взял. Съел пять. Потом еще две — Арсений Сергеевич тактично сделал вид, что не заметил. Потом еще полбутерброда — медленно, неохотно, глядя в тарелку так, будто там был не хлеб с маслом, а яд. Но съел. К вечеру температура начала спадать — 37,8, уже не сорок. Шастун то проваливался в сон, то просыпался, и каждый раз Арсений был рядом. Сидел на краю постели или на стуле, придвинутом к кровати, листал что-то в телефоне, иногда выходил на кухню — заварить еще чаю. Уже не ромашкового — обычного черного, с лимоном. Он казался непривычно вкусным. — Почему вы не уходите? — спросил Антон, когда за окном уже стемнело. — Потому что тебе может стать хуже ночью. — И вы будете сидеть тут всю ночь? — Если понадобится — да. Антон помолчал, переваривая эту информацию. Потом тихо сказал: — Странный вы учитель. — Странный у меня ученик, — парировал Арсений, и Шастун неожиданно для себя улыбнулся — впервые за несколько дней.