Тот, кого нет

Янь Цзы впервые ощущал, что мир к нему настолько несправедлив:  с самого детства ему приходилось работать, чтобы получить свой кусок хлеба, его нередко били, часто ругали, и он хорошо понимал, что ничем выдающимся не отличался. Однако ему всегда казалось, что все идет своим чередом - жизнь постепенно налаживается, еды становится больше, а побоев меньшее. Сейчас был пик его карьеры, его молодости и здоровья. Труппа становилась популярна, разъезжая по крупным городам, он ел досыта и спал на мягком. Однако почему-то не чувствовал себя счастливым. Перебирая свои скудные пожитки в углу, Цзы старался не так сильно коситься на странную парочку в углу, сглатывая скатавшийся в груди ком обиды. Больной родственник. Ага, как же. Он не взлюбил проходимца, которого Шимэй среди ночи приволок в кибитку, с первого же взгляда. Мало того, что пробуждение было омрачено отсутствием теплого тела рядом, так еще и приведенный Цинхуа наделал такого шума, что перебудил всю труппу. Наставник потребовал объяснений, и Шимэй тут же пустился в трагичный рассказ о том, что приведенное недоразумение - его земляк с родной деревни, с которым они вместе росли, пили и ели с одного стола. Однако несчастье обрушилось на их головы - среди ночи дом семьи Цинхуа любезно решили подпалить как раз тогда, когда он был в отъезде в город. Вернувшись и застав изуродованные тела своих родственников, любящий сын само собой повредился умом, и в результате бежал прочь, пока окончательно не потерял дом из виду. Шимэй только и смог его признать, что по нарядной рубашке, что когда-то давно для Цинхуа сшила мать. Наставника, само собой, разжалобила эта история, и, после того как Шимэй добавил, что Цинхуа разбирается в травах и будет рад им помочь по хозяйству за еду и кров, быстро согласился его оставить. Словно бездомную псину. Цзы не был уверен, что все поверили в эту сказку. Вероятно, остальным просто не было дела до рассказа. Однако он слушал внимательно, и быстро заприметил плаксиво-жалобное выражение лица, сменяющееся в нужных местах рассказа на возмущенное или обеспокоенное, заприметил всплески руками и особый тон. Шимэй вел себя так только на сцене, в быту все это ему не было свойственно. И это значило лишь одно: Шимэй врал и не краснел. Но почему? Что заставляло его покрывать чужака? Жалость к юродивому, или... Более личные мотивы? Мир был к нему несправедлив с самого начала, и Янь Цзы готов был принимать это. До сегодняшнего дня. С появлением Цинхуа, которого в труппе “ласково” называли Сяоцзы, все внимание Шимэй уходило недотепе, неспособному даже почистить овощи самостоятельно, не порезавшись. Сам Шимэй же, если разговор заходил об этом, снисходительно посматривал то на Цзы, то на Цинхуа, разводя руками и приглушенно оправдываясь чем-то вроде “Он же дурачок, что с него возьмешь? Он без меня не справится”, и уходя прежде, чем Янь Цзы успевал придумать причину, почему юродивому бы стоило начать справляться. Он всматривается в начищенный кусок меди, служивший ему зеркалом, рассматривая свое лицо: вроде симпатичное. Симпатичнее, чем у Цинхуа. Аккуратный, вздернутый нос, совсем мелкие веснушки, пухлые, маленькие губы. Цинхуа же мог похвастаться впалыми глазами, неуместно вьющимися волосами и тонкими, обветренными губами, без конца облезающими и шелушащимися. В отличие от изящного Цзы, юродивый был неповоротлив, дерган и обладал скверным характером, учитывая, что Янь Цзы часто замечал, как Цинхуа достаются подзатыльники, пока никто не видит. Шимэй же не мог выбрать кого-то подобного вместо него? Или любят все-таки не “за”, а “вопреки”? Он не выдерживает накала собственной тихой рефлексии. Поднявшись с места, Янь Цзы подходит ближе к Сяоцзы и Шимэй, которые, заприметив движение со стороны, тут же замолкают, недоуменно воззрившись на него снизу вверх. Будто это он был здесь лишним, а не подобранная из жалости псина. Янь Цзы вновь сглатывает обиду, понимая, что при нем диалог не продолжится, а потому проявляет характер. Он привык, что за все нужно бороться. Не уступит и здесь. ―Пора готовить ужин, Блажня. Хватит пользоваться жалостью Шимэй, ― Янь Цзы опускается рядом с парочкой, ощутимо пихнув Цинхуа плечом. ― Давай, лентяев тут не любят. Цинхуа, кажется, задыхается от возмущения, и Юаню приходится ударить его ладонью по спине, чтобы тот вовремя закрыл рот. Ему в принципе приходилось весьма непросто в последняя время: свалившегося на его голову земляка хотелось придушить, однако он окупал свой мерзкий характер информационной полезностью. После того, как Юань милосердно спас его, заодно пояснив, что тоже хочет вернуться и доказав свои слова знанием термина “интернет”, Шан Цинхуа, очевидно подмываемый благодарностью и голодом по понимающему собеседнику, радостно заявил, что он бог этого мира. Юаню тут же захотелось притормозить кибитку и сообщить труппе, что он обознался, однако Цинхуа, ведомый неспособностью держать язык за зубами, пояснил, что этот мир идентичен тому, коий он описал в своей книге. И он даже успел увидеть главного героя - самого Ло Бинхэ! Правда издалека, так как у Шан Цинхуа закономерно возникли проблемы. С Мобэй-цзюнем. Как выяснилось, Шан Цинхуа был второсортным писателем. Выкладывался в интернете, получал донаты, и играл в самостоятельность, разобидевшись на свою семью. Семья у Цинхуа была богатой, да и по самому юноше было очевидно, что золотая ложка продолжала болтаться где-то внутри его говорливой пасти. Он не умел абсолютно ничего: ни чистить овощи, ни шить, ни стирать. Юань сомневался, что тот смог бы управиться даже со стиральной машинкой. Вдобавок, Цинхуа был ужасно расточителен. Об этом, на удивление, он сообщил сам, сильно досадуя. За месяц до своего перемещения он приглядел на блошином рынке побрякушку, похожую на ту, что описывал в романе: зловещий медальон, обладающий инкрустированным в центр камнем, напоминающим красный глаз. Классическое украшение антагониста. Само собой, Цинхуа купил его не раздумывая. И все было в порядке, пока украшение не начало перемещаться само по себе по дому. Оказывалось то на кухне, то в ванной. Шан Цинхуа, в силу инфантилизма, не волновался об этом. Ему казалось это забавной диковинкой: в конце концов, медальон не делал ничего ужасного. Просто перемещался. За неделю до событий медальон начал издавать странные звуки, похожие на помехи, и в день икс, пошуршав, лениво моргнул, переведя доселе статичный зрачок на Цинхуа. Это было пугающе. Будучи не совсем дураком, Цинхуа решил избавиться от вещицы, но не успел. Со стороны больницы, рядом с которой он дешево снимал квартирку, прошла мощная вибрация, медальон засветился, и Цинхуа оказался в незнакомом для себя месте. Дальнейшие события Шан Цинхуа рассказывать отказался, юля и избегая темы, упомянув лишь то, что наткнулся на Мобэй-цзюня, который, перепутав его внешность с предателем из книги, преследует его. Юань же, будучи достаточно благоразумным, чтобы не раскрывать, кто ищет его, сообщил, что был в той самой больнице, и его тоже внезапно перенесло. Отчасти это было правдой. Не обязательно было упоминать, что это сделал главный герой романа, верно? Он пихает Цинхуа в спину, заставляя подняться. Тот возмущенно приоткрывает рот, однако Юань смиряет его взглядом, заставляя обиженно засопеть. Очевидно, что Цинхуа не горел желанием заниматься работой прислуги, еще и забесплатно, но кого это волновало? Юаню нужно было, чтобы Цинхуа помог ему вылечить руку и найти артефакт, который перенес бы их в родной мир, а для этого нужно было, чтобы труппа согласилась кормить его хотя бы какое-то время. Увы, актер из Цинхуа был никудышный, а потому приходилось изворачиваться. Дождавшись, пока компаньон уйдет к ученикам, уже занимавшимся приготовлением еды, Шэнь Юань ожидает, когда Янь Цзы сядет рядом. ―Зачем ты с ним так? Он вряд ли успел где-то провиниться перед тобой, ― Юань вкладывает в голос как можно больше жалости. По правде говоря, он считал, что Цинхуа заслужил хорошего пинка, но окружающим об этом было знать не обязательно. ―Он меня бесит, ― Янь Цзы рвано выдыхает. ― Ты без конца цацкаешься с ним, будто он это сможет оценить. Да и разве с ним интереснее разговаривать, чем со мной? Почему весь ты достаешься ему? Неужели нет и минуты, когда ты бы подумал обо мне? Юань всматривается в раздосадованные темные глаза, впервые замечая глубокий, зеленый цвет, рассеченный карими прожилками. Красиво. Думал ли он..? Он задумчиво обводит пересохшие губы языком, растерявшись. Кажется, он совсем перестал обращать внимание на то, что было вокруг него. Да, год был сложный, но были моменты, когда он мог насладиться разговором, баловством, красотой природы. Но он этого не сделал. Сосредоточенный на цели, на адаптации и выздоровлении руки, Юань смотрел на происходящее, будто это временная веха, которую нужно пройти, чтобы получить желаемый результат. Сейчас кисть сносно двигалась. Были проблемы с мелкой моторикой, однако по сравнению с исходной травмой это были мелочи. Обратимые нюансы. Он сытно ел, ему не нужно было беспокоиться о завтра. Цель была глобальна, и он постепенно к ней шел. Юаню внезапно становится не по себе, будто он и не жил этот год. Кажется, он действительно стал похож на тех, кто его окружал - он даже свою труппу людьми не считал. Ему не было стыдно, когда его ругал наставник, не было страшно, когда об него отирался Янь Цзы. Потому что он предпочитал смотреть на это со стороны. Будто происходящее и не касалось его вовсе. Он не думал о Янь Цзы. Он возился с Цинхуа лишь потому, что Цинхуа был полезен. Был ли Шэнь Юань тем же человеком, которым он был до Бинхэ? Приспосабливался ли он под мир, и потому становился таким, или это мир заставлял его меняться под себя? ―Значит не было, ― Янь Цзы, в надежде на положительный ответ дав паузе затянуться, шмыгает носом. Задумчивость в таких простых вопросах многое говорила - о нем не просто не вспоминали, вряд ли Юань вообще придавал их взаимодействию какой-то смысл. Это было очевидно: комплименты лишь после того, как он начинал дуться, взаимодействия лишь на репетициях, незаинтересованный взгляд. Юань позволял в себя влюбляться. И Янь Цзы с удовольствием падал в омут головой. Шэнь Юань же, растерявшись окончательно, сгребает здоровой рукой юношу за плечи, уткнув к себе в ключицы, поглаживая по волосам. Слова не хотели покидать горло, да и он не знал, что сказать. Перед ним сидел живой человек. Живой, но абсолютно бесполезный для его грядущих целей. Значило ли это, что Юань не должен был на этом зацикливаться, отделяя себя от чуждого мира? Значило ли это, что он должен был вовлечься, позволить происходящему стать важным и насущным, даже если в будущем оно не будет иметь смысла? Он не знал. И кажется, вся эта цепочка мыслей, заставляющая испытывать вину и брезгливость к себе за то, что приходилось делать, постепенно превращалась в нервный срыв. ―Не подумал. Прости, ― из Юаня выходит свистящий выдох, заставляя Янь Цзы отпрянуть, удивленно воззрившись на чужое лицо. ―А ты-то чего плачешь? ― Янь Цзы, никогда доселе не видевший проявления ярких эмоций за Шэнь Юанем, придурковато таращится на выступившую на ресницах юноши влагу. Юань ему не отвечает, осоловело сморгнув капли, и уже Янь Цзы приходится сгрести его в объятия, тяжело вздыхая. Человек-загадка. Янь Цзы, сколько не пытался разгадать чужие мысли, никогда не имел усмеха. Шэнь Юань, первоначально казавшийся мягким и податливым, имел привычку недоговаривать. Это ранило. Будто он не признавал никого из тех, с кем общался, достойными своего доверия. Проживя с этим человеком бок о бок год, Янь Цзы так и не смог разведать ни прошлого Юаня, ни будущего, которое тот действительно бы желал. —Я очень виноват, прости, — Шэнь Юань лишь глухо сопит в чужое плечо, изредка хлюпая носом. На него внезапно накатило осознание. Не то, что бы раньше он не думал о том, что подвергает опасности труппу, укрываясь в ней, однако сейчас Юань осознавал, что для Бинхэ не стоило бы никаких усилий перебить всех актеров. Вероятно, Ло Бинхэ не побрезговал бы выместить злость на тех, кто укрывал предмет его поиска. Шэнь Юаня давила совесть. Второстепенные персонажи фона, которых он считал декорациями своего несчастья, внезапно обрели объем. Несчастные, бедные люди, которые никогда не видели беззаботности и благостного безделья. Которые даже не знали, что могли бы оказаться мертвыми в любую секунду. —Да в чем, в чем ты виноват? Ну не подумал, ну с кем не бывает? — Янь Цзы, не зная, как унять поток чужих слез, старается заглянуть в лицо юноши, судорожно поглаживая его то по плечам, то по волосам, то по спине. — Я вот вообще ни о ком не думаю. И что, обреветься теперь? Впрочем, видя, что никакие увещевания не помогают, Янь Цзы сдается, покрепче обняв Шэнь Юаня. Он внезапно понимает, что чужие переживания где-то за гранью доступного ему. Вероятно, даже если бы ему объяснили, он не счел бы это важным. По крайней мере так Янь Цзы казалось - даже в слезах Юань казался ему чем-то благостным и чуждым, и оттого прекрасным. Будто глумное, покалеченное божество, оставленное своим народом. Слезы на его собственных ресницах давно высохли, и Цзы продолжал стоять, пока Юань не обмяк в его руках, ощущая себя стеной между телом юноши и остальным миром. —Отпустило вроде, — Шэнь Юань вздыхает, отстраняясь. Лицо его выглядело сильно помятым: на щеке остались складки одежды, глаза припухли и покраснели, под носом образовалась влага. Впрочем, Янь Цзы с удивлением отметил, что не почувствовал никакого отторжения. Будто и это было естественной частью Юаня. — Знаешь, я подумал... Я не хочу больше оставаться в труппе. —Чего? — Янь Цзы едва не закашливается от удивления, подумав, что шокирующие события только-только закончились на сегодня. — А что ты будешь делать? У тебя и семьи-то нет, вернуться некуда, еще и рука твоя... —Подумаю пару дней, может что-то и придумаю. Вдобавок, скоро будет остановка в городе, — Юань пожимает плечами. — Уверен, что кто-то из учеников хорошо впишется на мое место. Цзы кратковременно замирает, явно ошарашенный новостью. До этого момента они никогда не говорили об уходе. Само собой, он допускал, что Шэнь Юаню не так уж и близка сцена - в отличие от самого Янь Цзы, Юань не выглядел восторженно даже после дорогих подарков и самых удачных выступлений. Но есть ли разница в том, кому что нравится, если театр позволял выживать? Быть в сытости? Юань, заметив чужие сомнения, тупит взгляд. Театр действительно был хорошим убежищем, но он многое узнал от Цинхуа о мире, о растениях, даже за те скупые часы беседы, что им удалось урвать. Узнал то, что могло бы избавить его от постоянных мучений с больной рукой. Вдобавок, жить с осознанием, что невинные люди в любой момент могли оказаться убитыми, было тошно. Ему пора было покинуть это место. Янь Цзы же, заметив чужую решимость, ощущает, как его сердце колотится. Он сжимает чужие руки в своих, вглядываясь в глаза Шэнь Юаня. Ему хватает пары минут, чтобы понять - он не готов вновь остаться один. Да, в кибитке было достаточно людей одного с ним возраста, однако это не было одним и тем же. Никто из них не был Шэнь Юанем. Какую бы славу не мог подарить ему театр, она никогда не даст ему такого чувства спокойствия, которое он ощущал рядом с этим человеком. —Значит и на мое тоже, — Янь Цзы решительно кивает, заставляя Шэнь Юаня удивленно распахнуть глаза. *** Бросать карьеру певца не очень-то хотелось — и он, и Шэнь Юань имели своих поклонников, которые только-только начали расщедриваться на ценные подарки. К примеру, на стеганные на вате куртки, хлопковые ткани и теплые сапожки, которые вечно оказывались то велики, то малы. Забирал тот, кому лучше подходило по размеру. Скоро должна была наступить зима - на юге она была весьма сносной, и больше проходила на северную осень. Проведя всю жизнь в театральной кибитке, Янь Цзы и вовсе не представлял - какая она, жизнь без постоянных выступлений, без труппы? Было одновременно и волнительно, и страшно, и тоскливо. Впрочем, оставаться в одиночестве и всю жизнь трястись в компании людей, готовых удавиться за лишний отрез ткани, веяло еще большей печалью. Они потихоньку собирали вещи, оставляя дорожные сумки там, где актерами сваливались вещи. Узнай наставник о их желании уйти - был бы скандал. Пожалуй, их бы держали на минимальном пайке с неделю, и запирали бы в кибитке. Цинхуа, вероятно, и вовсе попытались бы покалечить, обвинив в подстрекательстве. Сегодня был последний день сборов. Как только кибитка встала на ночь в городе, они выждали пару часов, а после, достав из под завалов одежды, обуви и реквизита сумки, тихонько вышли на улицу, сразу же свернув в сторону, намереваясь выйти из города. По крайней мере, труппа точно не станет скакать по лесам, пытаясь найти беглецов. Лишь выйдя на просёлочную дорогу, все трое вздохнули с облегчением, несмотря на то, что путь только-только начинался. —Я одного не понимаю - он-то зачем с нами идет? — Цинхуа не выдерживает первым, высказывая свое недовольство, кивнув на Янь Цзы. —Я тоже не понимаю, зачем нам слабоумный, — Янь Цзы фыркает, огрызаясь в ответ. —Да не слабоумный он, — Юань, уставший от перепалок за дни сборов, тяжело вздыхает. — А ну не задирайте друг друга. Идти еще долго, не хочу всю дорогу это слушать. Цинхуа и Цзы фыркают друг на друга, демонстративно отвернувшись в стороны. Юань, наименее нагруженный в силу больной руки, глубоко вздыхает, ощущая, как ночной воздух неприятно прокатился по разогретым легким, заставляя засипеть. Ночь была лунная: вокруг летали светлячки, из травы слышался истошный стрекот цикад. Все было на удивление спокойно, и Юаню казалось, что это начало новой главы его пребывания в этом мире. Само собой он понимал, что при уходе из труппы потеряет кров, еду и возможность постоянно передвигаться, не прикладывая больших физических усилий. Однако заниматься поисками способа вернуться в труппе было невозможно - большую часть дня занимали репетиции, еще часть уборка, готовка и другие дела, разделенные между членами труппы. Свободного времени оставалось чертовски мало, и большая его часть уходила на попытки разработать руку. Он мог двигать пальцами, сжимать и разжимать кисть, однако мелкая моторика сильно подводила. Юань и вовсе тревожился, что без современной медицины никогда не дождется полного выздоровления руки. Она быстро уставала, и ношение тяжестей могло ощутимо сказаться на прогрессе лечения. В общем-то, травма совершенно неподходящая для древнего мира. Поэтому от нее было необходимо избавиться. Для Юаня быстро стало очевидным, что раз этот мир и мир из книги Цинхуа связаны, значит тот должен знать о местных артефактах, травах и других полезных вещах. Сомневаться в том, что связь есть, не приходилось - учитывая, что Цинхуа первым делом оказался при дворе, а Бинхэ не отличался эмпатией, вероятно Шан Цинхуа бы быстро умер, если бы не знал, что можно сделать в данной ситуации. По крайней мере Юань успокаивал себя именно этим. Проверить то, насколько Цинхуа осведомлён о местных диковинках, можно было лишь на практике, и именно этим Шэнь Юань и занимался, решив первым делом найти что-нибудь, что поможет излечить недуг до конца. —Долго еще? — Юань вздыхает. Они сошли с дороги в высокую, влажную после дождя траву, и теперь из наплечной сумки время от времени приходилось вытаскивать кузнечиков и другую живность, которая так и норовила подобраться поближе. —Да нет, не должно, — Цинхуа отзывается шепотом, взвизгнув, когда к нему на руку приземлилась огромная цикада. — Господи, эти твари повсюду! —Неженка, — Янь Цзы фыркает, ловким щелбаном отправив цикаду обратно в траву. Горы Байлу в принципе обладали скверной проходимостью - в предместьях рос густонаселённых лес, в котором было легко потеряться, о горах и вовсе стоило молчать. Местные их недолюбливали, и, вероятно, на то были причины. Шэнь Юань, не желая себя пугать, предпочитал не задаваться лишнимм вопросами. Они продирались сквозь буйную растительность, и Юань не мог определиться, шуршать громче или тише: шум отпугивал диких животных, но мог привлечь кого-нибудь со стороны духовной школы, если местность вообще кто-нибудь патрулировал. Одно хорошо - у всех троих был настолько низкий уровень духовной энергии, что для барьеров и ловушек они вряд ли представляли интерес. Наконец выйдя к пещере, вход в которую был скрыт буйной растительностью, Юань осматривает лаз, молча кивнув, вопрошая, это ли они искали. Цинхуа, помедлив, нерешительно кивает. Пещера примерно так и виделась ему во время написания сцены, и он надеялся, что был прав. Они нерешительно топчутся, безмолвно решая, кто пойдет впереди. Глина, впитавшая влагу после недавнего ливня, издавала под подошвами хлюпающие звуки, и Янь Цзы, устав их слушать, выдыхает короткое "Ну? ", заставляя Юаня вздохнуть, выступая вперед. Цзы, ожидавший проявления смелости от Цинхуа, в кибитке уверявшего, что знает местность, собирается придержать Юаня за плечо, но не успевает: юноша делает шаг вперед, и его нога проезжает по скользкой почве, заставляя куборем полететь в узкий коридор. Сам Шэнь Юань и вовсе не чувствует боли, закрыв глаза, чтобы не видеть, как вращается мир. По пути качения он захватывает с собой что-то скользкое и крупное, но не разжимает хвата, машинально сжав здоровой рукой попутчика, пытающегося барахтаться, но не имеющего успеха в попытках вырваться. Докатившись и едва не свалившись в озеро, Юань разжимает хватку. Поняв что он все это время держал что-то живое, юноша едва ли не на четвереньках отскакивает в угол - мало ли, что за твари тут водятся. Существо следует его примеру, истошно зашипев из своего угла. Всмотревшись, Шэнь Юань невольно внутренне содрогается: существо напоминало змею с человеческим лицом, и вызывало смесь жалости и отвращения. —Извини, я не хотел тебя сшибить, — с трудом поднявшись на ноги, Юань вздыхает. Он собирает сделать шаг к озеру, но ему под ноги тут же бросается змей, угрожающе выпрямившись, но выглядя до того неустойчиво, что Шэнь Юань без зазрения совести отпихивает его сапогом в сторону, входя в воду. Он не хотел вредить, но сейчас нужно было добраться до центрального островка. До его возможности иметь две здоровые руки. Вода оказывается ему по грудь, и Юань перейдя озеро целиком, оглядывается на полузмею, с удивлением замечая, что существо не входит в воду, беспокойно извиваясь на берегу. Как только Шэнь Юань подносит руку к росткам, существо едва ли не начинает беспокойно подпрыгивать. Сорвав один, Юань приподнимает его, будто показывая, крикнув лаконичное: —Хочешь? Существо, изначально вновь выпрямившись, будто бы позволив себе испытать надежду, ссутуливается, уныло свернувшись клубком на берегу. Юань не знал, что это значило, но предполагал, что ответ на его вопрос был положительным. Цветок росы луны и солнца обладал исключительными свойствами - если он мог полноценно прорасти в человеческое тело, значит и лечить мог, верно? Возможно, у существа тоже что-то болело, и Юань не мог не проникнуться невольным сочувствием. Вырвав один из ростков, он колеблется. Цинхуа не был достаточно авторитетным источником информации, а это означало, что растение вполне могло оказаться ядовитым. Впрочем, если существо тоже в нем заинтересовано, возможно ростки и правда что-то лечат? Юань выдыхает. Либо смерть, либо здоровая рука, третьего не дано. Набравшись решимости, юноша съедает росток прямо на островке, ощущая, как руку прошибло резкой болью. Он шипит, чувствуя, будто по всем мышцам больной конечности проходит игла. Ощущение длится с пару минут, и на глазах Юаня выступают слезы боли. Казалось, будто растение не только не излечит, но и добьет его - руку сводило множественными судорогами, заставляя жутко подергиваться, однако уже спустя пару минут все закончилось. Юань постепенно расслабляется, будто не веря, что боли нет, пробуя сжать и разжать пальцы, замирая в шоке. Рука будто бы и никогда не была больной. Ничего не западало, суставы двигались быстро, один за другим, ничуть не отставая от тех, что были на здоровой руке. Сорвав еще пару ростков, Юань движется назад куда более уверенно: его больше не заносило в воде, сворачивая на одну сторону. Даже несмотря на то, что ношу он держал поднятой, не позволяя коснуться водной глади, Шэнь Юань не чувствовал трудностей, будто бы его тело целиком избавилось от всех недугов, став легким и сильным. Выйдя из воды, он бросает несколько ростков змею. Тот, будто не веря своему счастью, поднимает голову, получая легкое поглаживание по волосам. —Выздоравливай, — улыбнувшись, Юань уходит из пещеры, поднимаясь наверх. Теперь жизнь действительно пойдет на лад.