бьёт — значит любит

Илье было пятнадцать лет на том чемпионате в Таллине. Он был юным даже для таких соревнований. Конечно, с ним были родители, мама и папа, но ему было все равно боязно от обстановки. К таким крупным соревнованиям он был еще непривыкший. Столько спортсменов из разных стран, которые были ещё и лучше него. Почти все были лучше него. Утром, на разминке перед прокатом, он стоял у бортика и смотрел на своих соперников и уже видел, на ком могли оказаться медали. Как сканер, как жёсткий диск, он записывал в свою голову чужие движения, как они катаются и внутри разгорелся огонь — он хотел быть таким же, нет, даже лучше. Перегнать, обогнать, мочь делать так же. И сам не замечал, как его пальцы впивались в бутылку с водой, которая жалобно трещала. Этот голод он чувствовал в себе всегда. У многих в этом возрасте уже проявляется вторичный пол, но Илья все ещё никем не стал. Он знал, что это могло быть из-за того, что он вышел из семьи бет, так что ни он, ни родители не переживали об этом. И сам он никогда не думал, что это проблема. Но по другим уже начинали виднеться их принадлежности — они не такие явные, как многие думают. Такое можно заметить, если долго смотреть. Обычно он ничего, кроме себя не видел, но здесь…здесь это — его соперники. Нужно было видеть. В один момент, Илья понял — его сканер резко затормозил, словно принтер зажевал бумагу. Что-то вклинилось. Появилось новое. Запахи. Их много. На катке, как будто катаются букеты цветов, корзинки с фруктами, лес, море, океаны и…все. Каток тонул в мракобесии запахов и у него закружилась голова, потом помутило в животе, в котором было ничего, а виски так давили, будто глаза сейчас вылезут. Бутылка выскользнула из его рук. Он прижал руку к носу, впечатывая нос в лицо, второй вцепился в бортик у льда. — Илюша, — позвала его мама, мягко и спокойно, увидев как подросток сжался каждой клеточкой тела, — Снова ногу свело? Сегодня прокат. По регламенту, каждый участник на время соревнований принимает блокаторы после того, как у него проявился вторичный пол. Он знает об этом, видел документы. Пока он никем не явился, справка дала ему возможность ничего не пить. Но если сейчас, сегодня окажется, что он представляется кем-то, его исключат из списка, потому что будет нарушен регламент. Нельзя чтобы кто-то узнал. — Нет, мам, просто, — он набрал воздуха в лёгкие и перестал дышать, — живот скрутило. — Поешь шоколадку, сейчас достану, — она начала шуршать в своей сумке, разыскивая батончик, который был припасен на конец тренировки. Если он сегодня не откатает короткую, завтра не сделает свой первый четверной прыжок в произвольной. Илья смотрел на маму, вспомнил, сколько сил она и отец вложили в него и не мог. Его язык во рту не мог повернуться сказать, что они уедут отсюда лишь потому что природа взяла свое. Нет, этого не будет. Он выдержит, не смотря ни на что. Не смотря на то, что он чувствует запахи у себя в животе. Мама была одета в серое пальто, ее волосы были убраны крабиком, а на глазах черными полосочками лежала тушь. Она протянула в своей маленькой мягкой ладони ему сникерс и улыбнулась. Улыбка была на всем её лице, такая теплая, добрая. Любимая. Он взял шоколадку и коротко обнял её. Она потрепала его по коротким волосам, взъерошив их и отпустила на лёд. Илья не хотел подводить тогда никого.

***

Все было хорошо. Все прошло хорошо. Эти слова засели в его голове, как их говорила ему мама, потом отец, а он не помнил как катался. Он знал, что беты не чувствуют ярко запахов людей, но почему у него пухла голова от них? Может, так на него влияло это представление? Чувства обострялись. Все просто стало походить на кошмар, ни на что другое. Илья катился по льду, все смазывалось и в этом облаке запахов, он даже дышать полной грудью не мог, задыхался и кашлял. Под конец короткой программы он упал на лед и судорожно искал кислород, чувствуя нагрев в голове и ломку внутри тела, такую, словно все его кости хрустели от скольжения, а на прыжках он рассыпался по льду и собирал себя заново и молился, чтобы он доехал программу до конца. Каждый человек своим запахом ударял ему в нос, этот удар разносил боль по голове, она отдавала в челюсть и он сжимал её так сильно, что слышал скрип зубов. Не важно, что это за был запах, он пилил его голову надвое. Душил, завязывал на горле петлю. Зрение рябило, все становилось только хуже. Утром он был в душном помещении, в котором болела голова, а сейчас он был там, где по его голове бил каждый запах, тошнило и выворачивало. Сладкий, горький, кислый, душистый, терпкий, свежий — любой аромат вызывал тошноту. Температура его тела повышалась к каждому часу, это был дурман. А потом пришла боль. Острая, бескомпромиссная и сильная боль в животе. Это…значит, что он…? В тумане он лежал в своей комнате, номере захудалого отеля, выворачиваясь наизнанку от каждого спазма внутри себя, а в голове немой вопрос. Как? Как так получилось? Вероятность была такой крохотной, такой маленькой, она прошла через поколение его родителей и откликнулась в…нём? Его бабушка со стороны отца была омегой. Неужели так все и будет? Теперь он станет омегой? Но что ему делать? Боль была такой сильной, что он почти терял сознание, когда лежал на кровати. А как завтра он прокатает произвольную программу? Как прыгнет этот четверной тулуп? Должен же быть кто-то, кто мог ему помочь. Родителям знать нельзя — тут же снимут. Его сокомандники, Торгашев и Наумов, оба — альфы. Они ему не помогут. Ну, то есть… Илья покраснел и захотелось спрятаться в клубочек — он так не мог. В бреду он думал — кто из приехавших был омегой? У кого можно было попросить таблетки, совет — да что угодно, чтобы стало полегче. Не было такого, чтобы вторичный пол объявляли, прямо о таком говорили. Но можно было догадаться, подумать… Он вспоминал раскатку утром, кто там был? Как они пахли, как выглядели? У кого из них можно было попросить помощи? Кто был безопасным? Петр Гуменник. Тот, что из России. От него пахло как от омеги. Ну, наверное. Илья все еще был не уверен, какой там должен быть запах, но он…пах как что-то не опасное, не кричащее. От этого запаха не тошнило, что самое главное. Но что, если он его не поймет? Тогда его вышвырнут с турнира, они ведь соперники. Станет ли он помогать ему, совсем незнакомому мальчику из Америки? Выбора у него было немного, поэтому…он решил довериться своему чутью. В самый первый день, заселялись в отель…он прошел по второму этажу, и там около дверей стоял Петр Гуменник со своим тренером. Какая это была комната? Он не вспомнил. Но встал с кровати, и тут же чуть не рухнул на пол, устояв только потому что схватился за стул. Илья взял блистер с обезболивающим, который лежал на полу — он выпил почти все таблетки. Они помогали максимум на пол часа. Он выпил последнюю таблетку, надеясь, что этого хватит, чтобы дойти до него. Попросить помощи. Когда его немного отпустило, он спустился на второй этаж, аккуратно и медленно, без резких движений. Был вечер, одиннадцать ночи. В коридорах был только тусклый свет пары ламп, тикали часы на стенах. Везде что-то тикало. И везде чем-то пахло. От каждой деревянной, тонкой пошарпанной двери чем-то смердело. Илья прислонил ладонь к носу, и шел вперед. Он найдет его по запаху, поймет. Наверное. Первая, вторая, пятая дверь… Нет, не то. А здесь…здесь пахло мятой, как жвачкой. Свежо, холодно, но нежно. Не кричаще, не агрессивно. Это он. Он здесь. Боже, а что если это не он? Кто ему откроет? Новый спазм исключил сомнения — на них уже не было времени. Илья постучался в дверь и внутри его скрутил еще один спазм, он зажмурился. За дверью послышались шаги, а запах становился все ярче, все ближе. Он открыл глаза, в двери стоял он. Петр Гуменник. Он ничего не понимал, долго хмурился и с недоверием осматривал, потом вглядывался, прежде чем начать говорить. Он был выше него, шире в плечах — да, ему же семнадцать лет. Он уже уходит из юниоров, взрослый совсем парень. А что он ему скажет? Как объяснит на своем-то ломанном русском языке? — Привет, ты из сборной США? Что-то случилось? — спросил Гуменник, высовываясь из двери и осматривая коридор. Там пусто, ни души. Только парнишка, бледный, как штукатурка и мокрый, болезненный, разбитый и совсем один. В глазах — боль. — Да, я, — его голос сорвался, заскрипел как ржавый гвоздь, — мне кажется…я сейчас- Новая волна боли в его голове скосила его ноги и он рухнул прямо там, на колени, не договорив. Он почувствовал, как оголенный нерв, вздрогнул, когда его за плечи поднял парень перед ним и завел к себе в комнату. Он посадил его на жесткую кровать, молча, потрогал его лоб, строго, словно его мать. На лице у него не было никакой явной эмоции, кажется, что это его не удивило. Словно статуя. — Ты представляешься? — то ли спросил, то ли утвердительно сказал парень. У него был уже низкий, сломавшийся голос. Совсем взрослый. Илье стало страшно, он задрожал. Решил не отвечать, просто зажмурился и шумно вздохнул, свесив голову вниз. — Кем, как думаешь? — мягко спросил Гуменник, присел на корточки и пытаясь заглянуть ему в лицо. — Омегой, наверное, — смазано ответил Илья, все же взглянув на него. Его глаза. Боль перестала резать его изнутри, затупилась, утихла. Пока он отвлекался, смотрел в зеленые глаза перед собой. Томные, умные, они видели больше, чем мог понять Илья. Они блестели, он не хотел уходить отсюда. Тут пахло спокойно. Тут было хорошо. Не было страшно. Он вдохнул и выдохнул, расслабив свои плечи. — Тогда надо сказать твоим родителям, — ответил Петя, наклоняя голову и чуть-чуть улыбаясь. — Нет, — громче, чем нужно возразил Илья, снова скрючиваясь вовнутрь своего тела словно креветка. На этот раз не от боли. От страха сказать, посмотреть в глаза маме, папе и сказать, что на первом его серьезном международном старте, его не будет. Не будет не то что медали, которую никто не ждал от него, не будет его выступления, той долгой-долгой работы, которую они проделали. Дедушка не увидит его выступление, не позвонит ему из России по скайпу и не будет разбирать с ним программу по секундам, в очках с толстыми линзами, блокнотом и ручкой, перелистывая страницы пальцем. Всего этого просто не будет. — Нет, — тверже повторил Илья, с отчаянием в голосе. — Это опасно…эм, — Петя начал предостерегать, мягко а потом замолчал, понимая, что не знает его имени. — Илья, — буркнув ответил Илья. — Илья, — спокойно, выдохнув как родитель, сказал Петр. Красивый голос. Шелковый, приятный, уютный. Илья промычал от тупой боли в теле, зажмурился. Он чувствовал, как футболка прилипла к его мокрой спине, обрисовала каждую кость, каждый позвонок. Лицо все в испарине, сознание в бреду. Он сжал кулаки, ногтями тараня ладони. Больно. Ни о чем не получается думать, кроме неё. Как же он её сейчас ненавидел. — Я не могу сейчас сняться. Я только приехал, — с жалостью с голосе сказал Илья, хмурясь. В его глазах собирались слезы. — Я не могу. Помоги мне, — подняв взгляд на Петра взмолился Илья. Голос его сочился просьбой о помощи, глаза были разбиты, как и он сам. Его тело отвергало его, било, уничтожало и он не знал, не знал, что надо делать. Он не слушал ничего на уроках полового воспитания, играл в игры на телефоне, потому что должен был быть бетой. Как и родители, а не вот так… В подлую, наглую, исподтишка и…омега. В самый плохой для этого момент. Почему именно сейчас? Парень перед ним, такой уверенный был, он знал, лучше него все это. Он ему поможет, Илья был уверен. Такой, как он, не мог не помочь. Но в его глазах был вопрос — самому себе. Петр Гуменник что-то решал для себя, может он вспомнил, что-то и это его убедило. Ведь он знал какого это — знал, через что проходят омеги в этом мире. В спорте. — Хорошо. Я дам тебе таблетки, — своей длинной рукой он дотянулся до прикроватной тумбочки, она медленно открылась и он достал оттуда черную баночку с таблетками, — Это блокаторы. Но я не уверен, что тебе это сейчас поможет, но не помешает. Тебе надо поспать, понимаешь? Ложись, не ешь ничего…тяжелого. Живот может заболеть. Пей по одной таблетке в промежутке шести часов. Гуменник взял его за плечи, взглянул ему в глаза с сожалением, сочувствием и обнял коротко, похлопав по спине. Но Илья, он не мог его отпустить — он вцепился в него мертвой хваткой, прижался и из глаз у него покатились слезы, намочив футболку Пети. Он шмыгнул горько и уткнулся ему в плечо. Петр Гуменник был худым, стройным, в его руках почти хрупким, но это было обманчиво — тело в мышцах, все, от головы до ног. — Все будет хорошо, — поглаживая по спине рукой успокаивал его Петя, — Не расстраивайся. Боль пройдет. Короткие, обрывистые предложения, спокойный голос — этот человек знал, о чем говорил. Илья плакал в его руках, не думал ни о чем, доверял. Он думал о том, о чем ему говорил Петр Гуменник. Посидев так немного, он заметил, что сердце его остудилось, температура тела спала, он успокаивался, плачь становился тихим, ровным. В этих чужих объятиях было спокойно, уютно. Уходить не хотелось. Хотелось уснуть вот так и никуда не идти. А запах…запах был такой легкий, спокойный, похожий на смородину, мяту — и ни капли сладкого, что странно для омеги. Они ведь должны пахнуть сладко, разве нет? Илья видел в школе, что когда омеги плакали, их успокаивали либо беты, либо другие омеги. Он слышал, что омег успокаивает их запах, да. Может и ему станет легче? Илья, прежде чем оторваться от Пети, носом нашел это место, откуда запах был сильнее всего и вдохнул полной грудью воздух. У него закатились глаза под закрытыми глазами, вся боль в теле превратилась в пушинку, отпустило, развязало узел внутри него. Осталась только ноющая боль в челюсти.

***

— Вот вместо этой бабочки можно было тройной аксель пойти делать, — смотря на сошедшего с катка Илью, сказала ему мама на следующий день. Илья улыбнулся, посмотрел на маму, на папу рядом. Он надевал чехлы на лезвия и слушал, как мама сразу начала разбор его многочисленных ошибок. Она всегда говорила это слово, многочисленные. Когда же ошибки станут уже малочисленными? Явно не сегодня, мама ведь не знала, что еще вчера он валялся на кровати и думал, что умрет от боли. Сам для себя он неплохо справился. — Я перепутал, — сказал Илья, забирая олимпику из рук отца и надевая её, все еще улыбаясь. Мама говорила, говорила, говорила. Илья не услышал ни слова дальше. Уже было не важно, какие ему поставят баллы — он справился, это главное. Тело еще ныло, как после болезни, но не осталось никаких спазмов, никакой острой боли по телу. После сна, он встал и был живее всех живых. Прыгал, бегал, вращался, но на сальто вне катка сил не хватило бы, наверное. Голова кружилась еще. Он не запомнил свои баллы, только выдохнул и хотел уже убежать с катка куда подальше, но мама поймала его за капюшон и усадила на трибуны, чтобы он посмотрел как катаются другие ребята. Ему предстояла лекция о том, как кататься на коньках. Причем с нуля. Авторская методика его мамы. И её коронное: — Многочисленные ошибки, многочисленные, — и вздох. Илья начинал засыпать уже, клюя носом. — Тань, отпусти его уже. Он сейчас уснет тут, — дотянувшись до плеча мамы сказал его папа. — Пусть посидит, подумает, посмотрит, — бескомпромиссно ответила она. Илья смотрел на фигуристов и думал — но не о том, как они кружатся, прыгают и скользят. О том, как они тренируются после представления. А как омеги обходят течки так, чтобы их не было на соревнованиях? Как общаются друг с другом там, во взрослом катании? Он не знал, лишь представлял. И думал — как сказать об этом матери? Он ковырял заусенец на руке, глубоко в мыслях, когда услышал: on the ice representing Russia, Petr Gumennik. Илья резко поднял голову. Его мама дернулась, испугалась его резкого движения и Илья забегал по льду глазами и увидел его. Он был в черно-бордовом костюме, что-то викторианское. Стройный, тонкий, высокий, сильный. Программа была шумной, готической. Катился он точно, спокойно, даже сдержанно и не завалил ни один из элементов. Может, и он так сможет? Вот, Петр Гуменник — омега и как катался. Все четко, красиво и программа вообще…не нежная ни разу. Последняя поза вообще с гримасой какой-то страшной, агрессивной. И выглядело…хорошо. — Нормально, — прокомментировала его мама, — но с таким ростом тяжело ему будет дальше. — Если захочет, сможет, — ответил отец, кивнув, согласный со своей женой. Илья замер. Он смотрел и не мог оторваться, зачарованный. Музыка кончилась, а он все следил за бортиком за ним, следовал взглядом. Хотелось побежать — силы резко появились — за ним, поздравить. Программа отличная была. И спасибо сказать. Да, спасибо нужно было сказать и вернуть…таблетки. Они ведь были дорогими очень. Тем же вечером, Илья снова пришел в комнату к Петру. Сейчас уже, с ясной головой, стучать в дверь было страшно. Сердце забилось, баночка с таблетками в руках стала скользкой. Илья сглотнул и постучал. Три коротких, торопливых стука. И дверь открылась. Петр стоял в темной, мятой футболке на которой когда-то был какой-то логотип, но сейчас он был стерт, потрескался и осыпался. Глаза усталые, еле открытые — в комнате темнота. Короткие, торчащие волосы на голове и голые стопы. Как ему не холодно, полы же холодные? — Я разбудил? — спросил Илья, сглатывая. — Нет, я просто лежал, — сказал ему парень, — проходи. Впустил к себе. Внутрь. Пахло, пахло так же, как и вчера. Свежо, тут было холодно и темно. Петр включил свет, одну прикроватную лампу, почесал затылок и побегал по комнате глазами. Тишина. Они не знали, о чем говорить. Илья думал, что выглядел сейчас как-то глупо, нескладно и слишком юнно. Вмиг сделался маленьким, словно крошки от печенья. — Спасибо за…эти таблетки, — протянув бутылек поблагодарил Илья с робкой улыбкой. — Ты как сейчас? — спросил Петя, забирая бутылек. Они еле коснулись пальцами. Еще. Чужой голос, не его желание пробасило в голове. Но этот голос знал его лучше, чем он сам. Илья отшатнулся, но не потерял своего лица. Внутри начинало колоть, знакомый спазм внутри стал завязываться. Нет, нет, нет, только не сейчас, не здесь. — Нормально, — Илья улыбнулся, и прикрыл губы ладонью. Челюсть свело, пронзило болью. Во рту появился режущий привкус, Илья поводил языком. Соленое что-то. — Ты хорошо катался, — сказал Петя, похлопав по плечу, и проходя куда-то мимо него, — В таком-то состоянии. Ты крутой. Илья улыбнулся сам себе. Внутри зашебуршало, загорелось. Тепло растеклось по телу волной — если бы у него был хвост, он бы им завилял наверное. — Спасиба, — ответил Илья и присел на полу, у кровати, — Если бы не ты, я бы умер. Петр засмеялся, поморщил нос. Вблизи, только сейчас Илья понял, что в его лице так странно сочеталась…мягкое и острое. Он следил за тем, как Петр искал что-то в своих вещах, перебирая сумки и пакетики. С этого места, в полутьме Илья все не мог оторвать взгляда от шеи. Такая длинная, прямая и спина, такая, будто прикручена к потолку. Ровная-ровная, а мама вечно ругала его, что он кривится на катке. И руки с ногами тоже длиннющие, грациозные. — Не умер бы, — отмахнулся Петя и достал что-то из пакета, повернулся и сел рядом с Ильей, на пол. Петя коснулся его плечом. Возьми. В голове отбило, в мыслях, громко, четко. Илья не понял, вкус металла и соли на его языке не убавился. Он сглотнул и улыбнулся, игнорируя. Стало больно, очень сильно больно в деснах. Голова стала мутить, сжиматься. Как же не вовремя. Он выбрал это игнорировать, пока не выйдет из комнаты — не хотел тревожить Петра. Он ему и так сильно помог. Полежит, поспит — пройдет. — А чем я пахну? — спросил Илья, смотря на то, как Петр крутил в руках кубик-рубика, избегая его взгляда. Между ними было много места, достаточно, чтобы не касаться. Но Илье казалось, что это мука, какая-то пытка. От этого не больно, нет, но неприятно, неправильно, но и садиться рядом и липнуть он не хотел. Он не отрывал взгляда, ни на секунду, смотрел как Петр крутил кубик в руках длинными, тонкими пальцами. В его тонкости все еще сохранялась мужская черта, не похожая на женскую, но какая-то особенная изящность была. Манерность. Аристоркатичность, как и на льду. — Ничем пока. Я не чувствую ничего, — сказал Петр, не смотря на него, — Это попозже будет. — М-м-м, — промычал Илья, — Ты тоже крутой. Петр после этого засмеялся, отвернул голову в сторону, а Илья увидел изгиб шеи, крохотный кусок ключицы мелькнул перед его глазом. Бери. Его челюсть снова свело до скрежета, он сморщился, а рот заполнился слюной в миг. Её было так много, что он не удержал немного и капля покатилась по подбородку. Рукой Илья поймал её, прижал ко рту, вытер губы и посмотрел на руку, зачем-то. Нет, это была не слюна. В тусклом свете холодной комнаты, на его руке он увидел кровь. Это кровь. Кровь изо рта. Илью это напугало, он начал паниковать. Что это значило? Он никогда-никогда не слышал, чтобы было вот так. Откуда кровь во рту? Он что, язык прикусил? До такой степени? И не заметил? Сердце забилось, в груди полоснуло снова болью, резкой и крутящей. Илья застонал от боли, из глаз посыпались искорки от того, как виски давили на голову и пульсировали. Он уткнулся головой в колени и обнял себя, заставлял себя дышать. — Илья, что такое? — спросил Петр, осматривая его сжатое от боли тело в клубок. — Больно, — признался Илья, — можно обниму? В прошлый раз полегчало. — Хорошо, давай, — и Петр распахнул объятия. Илья почти напрыгнул на него, вцепился как бешенный зверь и сдавил в руках, словно железными щипцами — так, как будто Петр хотел от него убежать. Его нос нашел это место, у шеи, откуда шел аромат и, не касаясь, вдыхал. Но, почему-то, это не отпустило. Только сдавило внутри все сильнее, и весь жар перетек куда-то вниз, в его теле. Не в голове, не в груди, а вниз. Туда. — Что болит? — прохрипел Петр, поглаживая его по спине. — Зубы. — Зубы? — удивленно переспросил Гуменник. — Да. Кровь пошла, — и снова вдох у шеи. Глаза Ильи закрылись, а тело только наливалось чем-то нехорошим, чужеродным. Руками он перестал просто прижиматься, а будто искал что-то, ерзал и несмело гладил. Он ощупывал ребра, лопатки, жесткие мышцы, эту манящую тонкость. Такую гибкую. В его голове вспыхнул заклон, который делал Петр сегодня, которым выиграл третье место. Это даже не было выдающимся, у Ильи растяжка была лучше, но то, что это делал Петр, значит он мог это повторять и повторять, где хочет да? Илья снова вдохнул, на этот раз коснувшись нечаянно кончиком носа этого места. И из-за этого Петр вздрогнул в его руках. — Илья, ты… — его голос надломился, сломался, расстроился как звук упавшего с высоты пианино. Что случилось? Илья почувствовал вспышку какой-то резкой, горячей ярости, которая искала: что тут навредило Петру? В голове все горело красным, он сильнее прижал руками к себе Петра и задышал, словно бык, опаляя дыханием шею Петра. Как будто…хотел защитить, в своих руках. — Ты должен отпустить меня, Илья, — сказал Петр. Илья не сдвинулся. А потом, Петр начал дрожать в его руках. Когда Илья ничего не сделал, Петр начал руками пытаться отцепить от себя Илью, но он прицепился, словно клещ — не сдвинуть. Петя вспотел, и его запах обогатился, расцвел. Илья открыл глаза прямо напротив шеи. Той самой, длинной, прямой, на ней был тонкий слой пота. Жилки ходили туда-сюда, а вот тут, прямо перед его глазами родинка. Кусай. И Илья понял — он не подчиняется этому голосу внутри. Этот голос — он и есть. Это его желания, не чьи-то чужие. Просто они — новые. Но такие правильные, естественные. Он всю свою жизнь этого хотел, все это время в Таллине, он хотел укусить Петра Гуменника сюда, до крови, впиться зубами в это кожу, чтобы она лопнула, и кровь была повсюду. Это — искренне. — Илья, ты не омега, — в панике, сбивчиво говорил Петя, — отпусти меня. Нет. Не отпущу. Илья сжал его еще сильнее, до боли в ребрах, сжал его так, что Петру выбило из легких воздух. — Илья, ты делаешь больно, — пытался достучаться до его рассудка Петр. И тогда, Петр услышал еле слышный рык. После этого Петр решил, что нужны радикальные методы. Он все еще был старше, выше и, в теории, сильнее. Он вывернулся из захвата ногами, руками, пинался и бил локтями. Илье прилетело в голову и только тогда он ослабил хватку, и Петр выпрыгнул и встал на ноги. Но Илья… Илья не сидел на месте. Илья потащил за футболку, да так, что та треснула, придушила его у шеи, он споткнулся и упал на пол, стукаясь подбородком об пол. Он скрутил его руки, сжал их сзади и придавил собой к полу. Как жертву. Глаза его уже не были наивными, детскими и испуганными. В них была четкая цель, и по взгляду, который лизал шею Пети, он понял, что было в его голове. Во рту Ильи собралась слюна. Ужас прокатился по Пете. Новые попытки вырваться ничего не дали — Илья отвечал на все резко, четко. У него была такая четкая концентрация на цели, что он ничего не замечал перед собой и не слушал ничего. Илья был таким тяжелым, сильным, сбросить его с себя было нереально. Илья же не слышал ничего, не думал ни о чем кроме… Кусай. Кусай. Кусай. Это был пик его физической формы. Прямо сейчас, это ощущалось. Все было на максимуме. Илья стал приближаться к шее, запястья в его руках ослабли, стали мягкими и Илья замахнулся челюстями по этому самому месту, у шеи, самому нужному, вокруг которого кружился весь мир. Жар теперь не плавил его, он питал его, наполнял силами — все встало на свои места. В последний момент, усыпив бдительность Ильи, Петр резко дернулся в сторону и зубы промахнулись, укусили, но он сохранил свое место, где должна была быть метка от нападения. Укус пришелся на предплечье, которое Петр сам подставил. Боль была такой сильной, что он закричал и именно это разбудило Илью. Он захлопал глазами и, наконец-то, увидел, что перед ним было. Понял, что произошло. Кровь, укус на руке, слезы в глазах Петра и его дрожащая рука. Илья испугался, упал назад и отполз от Петра, стукаясь головой об кровать. Эта картина напугала его, а главное — это сделал он. Это он тут был…монстром. Набросился, укусил, он чуть было не… Это не поведение омеги. Он…что, был…? Дверь распахнулась, на крик прибежала тренер Пети. Этот ужас, шок в её глазах, Илья запомнил на всю жизнь. То, как она на него посмотрела, со страхом, прикрыв рот рукой, и как выбежала из комнаты, подхватив Петра, защищая от него. А они смотрели друг другу в глаза до последнего. Илья искал там ответ, а Петя плакал, не верил, крутил головой от тренера к нему, словно не мог решить — где ему быть. Илья остался в темной холодной комнате один, вкус крови в его рту перемешался с чужой. Он часто-часто дышал, этот номер стал для него адом, самым настоящим. По его лицу покатились слезы, он спрятал лицо в ладонях и зарыдал, громко. Что он сделал? Как же он мог? Вина, горькая и кислая, пронзила его сердце. Но самое мерзкое было даже не это. Он не жалел. Ни секунды. Его тело не жалело ни о чем.