Колыбельные: Что было дальше

      Серый подошёл к Маше со спины. Он ничего не сказал, не дотронулся до её плеча, а только изучал её поведение проницательным взглядом. Но понять настроение козы таким образом оказалось невозможным. Она тоже ничего не делала. Не общалась, не говорила с друзьями. Она стояла, обособившись, и почему-то никто не решался первым потревожить её спокойствие.       Так они и стояли: она наблюдала за всеми, а он – за ней. Но никак не было похоже, чтобы коза была зла на него за проявленную к ней и к другому жестокость. И чтобы была ею опечалена... Впрочем, она и не торопилась искать Серого, что можно было бы тоже расценить, как обиду, либо равнодушие... Нет, это хуже всего. Если она теперь будет делать вид, что его нет, если она станет абсолютно холодна к нему, как к пустом месту — этого он не вынесет. Лучше быть для неё хоть кем-то. Лучше, чтобы она ненавидела его, презирала за ложь и за грубость, но не игнорировала...       Подумав об этом, одна его часть тихо ужаснулась, другая – побудила к действию. Конечно, и в том, чтобы пассивно разглядывать её со стороны был некий интерес. Он делал так довольно часто, пока она не видит... Даже слишком часто, едва ли не доходя до неприличия. Просто когда она видела его, она становилась другой. Весёлой, задорной, дерзкой. Стремящейся показать весь свой неуёмный энергичный нрав. Будто он искажает её сущность, как призма или кривое зеркало.       Будто заставляет её носить маску.       Когда смотришь на Машу издали, когда она одна, допустим, занята каким-то важным делом, видишь молчаливую, сосредоточенную женщину. И сразу ясно: она погрузилась в себя, в свои мысли... Наблюдать за этим почему-то безумно занимательно!... Как за чем-то несвойственным и необычным для неё.       Но, может быть, именно такая Маша — настоящая?        — Здравствуй, соседка... — Здравствуй, сосед.       После приветствия повисла неловкая пауза. Он положил руку на свою шею, хоть та и не болела. Провёл до плеча и безвольно расслабил. Рука упала вниз, будто у тряпичной куклы, а его самого покачнуло: вперёд, словно его физически что-то притягивало, и назад, как если бы это «что-то» его испугало. — Мне жаль. — Да. Я знаю, — тем же спокойным тоном, что и на улице несколько минут назад, донеслось из её уст.       Но убаюкивющий, смиренный в каком-то смысле голос Маши был для него оглушителен. Волка просто напросто вводило это в диссонанс: как она может так говорить с ним после всего? Он знал, что она не изображает своё спокойствие. Но как?! — Неужели тебе правда всё равно?! — не выдержал он, — Скажи, кто я по-твоему?! После того, что застала... Кого ты во мне видишь?        Маша медленно и мучительно для него подняла свой взгляд. Так, что он уже пожалел, что спросил это в лоб. Захотелось прямо в эту секунду пойти на попятную. Сбежать куда-то! Но его заворожило, завлекло это прекрасно-серьёзное выражение на её лице.       И он остался. — Я вижу перед собой всё то же самое, — сказала она внезапно, прервав долгое молчание, — Я вижу ворчливого соседа, который не ждёт от жизни ничего хорошего. Волка, у которого всё никак не получается стать одиночкой. Строгого вожака, что принял на себя роль злодея, чтобы защитить близких. Мальчика, который очень чувствителен к несправедливости. Взрослого, который ищет порядок и покой после всех пережитых лишений... Но главное – я вижу перед собой своего друга, сумевшего открыть мне глаза на многие вещи. Который смог меня понять, не отвернувшись... Но который ошибается, как и все, и поэтому нуждается иногда в совете и поддержке. — В советах я точно не нуждаюсь... А поддержки... Не заслуживаю. — Мы больше всего нуждаемся в помощи тогда, когда меньше всего её заслуживаем. Разве я не говорила?       Он что-то невнятно промычал, дёрнул носом с неким неудовлетворением. Потом выдал: — Эта глупая цитата не имеет ничего общего с реальностью... И с нами. — Но всё же... — Маша прижала к груди сжатую в кулак ладонь, что могло говорить о её намерении быть очень откровенной: — Серый, я... Я должна кое-что сказать тебе... — Да?...       С другого конца зала раздался объявляющий голос: — Друзья, пришло время для танцев! И, конечно же, по традиции, вальс Хозяина Леса откроет начало! — Василе... — прошипел волк. Его разочарование было сравнимо с тем чувством, когда должен был чихнуть, но в последний миг перехотелось. Только в сто раз хуже, — Да у него дар... Дар мешать. Как этот пунктуальный заяц всегда умудряется встревать в самое неудачное время? — Ничего. Поговорим потом... — коза вновь перестала выглядеть для него непостижимой в своей задумчивости. На её лицо вернулась привычная, уже немного даже приевшаяся улыбка: — У нас есть обязанности. Доведём дело до конца – затем остальное. — Да, конечно... — его вздох прозвучал несколько печально, — Тогда позвольте вашу руку, мадам. — Позволяю, — Маша стрельнула глазками, но в контексте их несостоявшегося разговора по душам это действие показалось волку вымученным. Так она собиралась его подбодрить, настроить на нужный лад... Но как тут будешь веселиться, когда в спину дышат враги, а друзья оказались, метафорично выражаясь, по другую сторону огромной пропасти?       Центр зала, некогда заполненный гостями так, что было не протолкнуться, магическим образом опустел, оставив в одиночестве главное украшение – невысокую, но очень пышную, как букет свежих роз, ель. Тонкие свечи, зажжённые на ней, прогорели уже наполовину... Скоро предстояло заменять их новыми. И обычно к третьей замене было давно заполночь.       Серый понятия не имел, правда ли сегодня вершатся чудеса. Но, кажется, нечто особенное и правда происходило прямо сейчас. Нечто судьбаносное и невообразимое... И нет, речь не о возвращении кота и лисы, которое тоже можно бы назвать чудом, разумеется, в кавычках... А о том, как стремительно меняется его связь с Машей.        С утра у них произошло столько, сколько могло случиться за целый год. Время колдовским образом растянулось, и день стал как жизнь, а жизнь, как день... Он не припомнил, чтобы у него с кем-то было также. Чтобы вместо десяти лет размеренного и постепенного знакомства всё пронеслось в один миг. Он словно знал Машу теперь столько же, сколько своих парней, а то и дольше.       И это точно не предел. Но ему было ужасно любопытно узнать, куда принесёт его эта лихая дорожка... — Надо поклониться, Серый. — Тс, я же не какой-то ваш приглашённый артист... — Тогда не устраивай тут сцену. Давай, кому говорю, — шепчет Маша, не переставая улыбаться гостям, — Они ждут, Серый... Поздоровайся... — Так и быть, — пока он по-джентельменски наклонял голову с заведённой за спину рукой, успел не по-джентельменски незаметно закатить глаза, — Ну всё. Щас то можно начинать? — Да, с самого начала, как репетировали... — Ну ясно, что не с середины, — усмехнулся тихо волк и отошёл на своё место. Он должен был первым с началом мелодии подойти к партнёрше по танцу и галантно пригласить её, соблюдая традицию...       Но что-то пошло не так.       Сначала ему удалось подавить своё волнение. Уверенная улыбка, гордый взгляд... Под ними пряталось то, что ничем, кроме как банальной неуверенностью в себе, назвать нельзя. Нет, не просто неуверенностью – волк был в ужасе! Осознав же, где он сейчас находится, и с кем, Серый оторопел, как никогда.       Когда поставили пластинку, его сердце застучало быстрее, передавая в виски импульсы, сбив с толку. Это «тудум» звучало совершенно невпопад мелодии. Нужно было слушать музыку, но как это сделать, если в ушах колотится собственный пульс? Ужасная смесь набата и клавиш давила на него со всех сторон...       Но это не самое худшее...       В последний раз столько взглядов было направлено на него именно в тот злополучный день, когда он возненавидел всею своей детской невинной душой этот праздник... Прошло столько лет, и вот, волк опять посреди круга, из которого не видно выхода. На него глядят недоверчиво, с опасением... Он чувствовал себя, как в западне. Как загнанный в угол и пойманный в силки маленький дикий зверёк.       В первые за очень, очень долгое время он растерялся так, что сам себя почувствовал совершенно беспомощным... Он твердил себе снова и снова в мыслях «ну давай, сделай это!», «безвольный слабак!», «жалкий трус!»... Но, конечно же, как бы волк себя ни костерил, это не помогало, а делало лишь плоше. Силки скручивали его всё крепче.        Одно неправильное движение. Одна неосторожная фраза. Всё может рухнуть!       Хотя, конечно, даже если бы он ошибся – это всего лишь вальс. Но в тот момент, как бы это нелепо не звучало вслух, будто на кону стояла вообще вся его жизнь!       И он не смог заставить себя сдвинуться с места, когда пришло время. Его ноги вмёрзли в дубовый паркет. Руки, будто пришитые, лежали на бёдрах. Ему нужно было сделать хоть что-то, но музыка играла, а он стоял... В конце концов, гости стали догадываться, что что-то не так. Они переглядывались, удивлённо поднимали брови, выглядывали из-за чужих спин и шептались между собой. Тогда ему стало ещё хуже. Кончики пальцев озябли, голова потяжелела и пошла кругом. Возможно, снаружи он стал бледнее, потому что всего его объял неистовый холод. Глаза как-то болезненно потемнели... И в целом, кажется, совсем поплохел его вид, если и Маша подошла к нему с беспокойством. — Серый. Серый! — из нарастающей в груди тревоги, из пустоты в голове его вытаскивает её голос... Затем уже её губы почти беззвучно шепчут возле уха: — Всё будет хорошо. Ты справишься со всем.       Его напряжённое лицо, хмурый взгляд, даже сбитое тяжёлое дыхание она взяла под свой контроль. Не потому, что её внушения звучали очень убедительно, а потому, что Маша взяла кончики его холодных пальцев и сжала в своих ладонях, передавая им тепло. — Включите с начала, пожалуйста, — как ни в чём не бывало обратилась она.       Белочка, которую поставили переключать пластинки и следить за сохранностью грамофона весь вечер (вот бедняжка, повеселиться не дали) пожала плечиками и передвинула иголку, заново включая вальс.       И, нарушая традицию, Маша первая положила руки на плечи партнёра, чтобы начать танец. Она повела вначале – этим, конечно, вообще-то должен был заниматься Серый, но его состояние оставляло желать лучшего. Он находился в тотальном ауте, прострации и пустоте. Голос Маши звучал, но звучал отдалённо и будто из под толщи льда.       И пришлось вверить всё, в том числе и себя самого, в её руки.       Волк ещё долгое время не понимал, что происходит и куда его тащат, но покорно шёл следом. Со стороны же только самые внимательные могли заметить, что были нарушены какие-то там правила. Но это никого особо не смущало...       Кроме тех, конечно, для кого это не было делом принципа. А такой особой, разумеется, была Лея, и для неё подобная «выходка» была чуть ли не главным, совершенно неприемлимым, но в то же время очень желанным событием. — Ах, вы видите?! Видите?! Он же совершенно не готов! Застыл, как болванчик! — переполненная одновременно и гневом, и радостью, она затрясла того, кто попался ей под руку, — Возмутительное поведение! Совершенно возмутительное! Какой позор, какое- — Т-ш-ш-ш! — раздалось ей со всех сторон. На Лею зашипели в унисон друзья и знакомые Маши. И те, кто просто хотел спокойно посмотреть выступление... — Если хотите блеснуть, то выходите танцевать сами. Ну же, вперёд! — а тем, кого она трясла за плечи, оказался Апполинарий, и ему, разумеется, это не понравилось, — Посмотрим, будет ли этому кто-то рад.       Овца отскочила от него в сторону, как кошка от воды, натолкнувшись спиной на других гостей... Когда те возмущённо на неё зыркнули, она мигом подобрела и начала раскланиваться в извинениях.       За этой комичной сценой довольно близко, почти из первого ряда, наблюдали козлята. Сначала они сдерживались, но после пятого поклона всё-таки прыснули со смеху. Лея, заслышав такие возмутительные звуки, обернулась на возмутительно весёлых ребят. — Что за отношение к старшим?! Видно, вас так и не сумели воспитать должным образом! Ну, это и не удивительно при том, кто ваша мамаша...       Их мало порадовали её слова. Именно поэтому они все впятером, как один, скорчили ей гримассы и высунули языки. Даже держащий сегодня образ загадочного гостя в плаще Митяй!       Мама бы одобрила. — Безобразие! Вокруг одни хамы и невежи! — Лея, подняв подол длинного платья-тюльпана, поспешила убраться от них подальше, но не переставала сыпать замечаниями, хотя её уже никто и не слушал: — Сегодня ноги моей тут больше не будет! Больно наблюдать за этим провалом... За вашим падением! Вы все потеряли своё достоинство! И моё уважение! Какой позор! — Совершенно с вами согласна, — раздалось где-то возле неё. — Правда? — Лея заозиралась по сторонам и наткнулась взглядом на незнакомку в воротнике с перьями, что, по всей видимости, произнесла те заветные слова, — Вы со мною согласны? — Ну разумеется, — воскликнула та, — Какое жалкое зрелище! Ни пластики, ни стиля у этой козы. Думала, наденет жёлтое безвкусное платье и станет королевой бала? Бедняжке стоит поучиться хотя бы манерам, однако, пожалуй, это не поможет... — Ах, хоть у кого-то тут голова на плечах! — Лея снова ощутила прилив уверенности и начала распаляться, — Хоть кто-то ещё помнит о соблюдении приличий! А то я одна устала уже твердить им одно и то же... — она скосила глаза туда, где продолжалось выступление, и с презрением подняла одну бровь, — Скромностью тут и не пахнет... Только сплошные непотребства! Вы знаете вообще, что та безманерная особа – вдова? — Да неужели? — алые глазки под маской слегка прищурились. — Да! При этом факте её вид и поведение можно считать бесстыдной провокацией! — Лея довольно сложила руки на груди. Она обожала говорить то, что вызывало у окружающих удивление, даже если это было откровенным преувеличением, — И это ещё цветочки! Ей бы дома сидеть в такой поздний час, так она детей малых сюда притащила и сама ещё выплясывает! Ужас!... А волк!.. — А что с ним? — с деланным интересом спрашивает незнакомка. — А его тут вообще быть не должно! Даже говорить нечего... — овца махнула кистью руки, словно говорила об азбучной истине, которую объяснять лень, — Разве можно звать кого попало в место, где столько уважаемых гостей и их детей?! — Как благородно с вашей стороны переживать за них! — донеслось из под маски с восторгом и даже уважением.        — Ну, я просто стараюсь держать себя в руках, в то время, как этот мир сходит с ума, — слова неизвестной, как ничто другое, очень польстили Лее, и она даже смущённо заулыбалась, — Очень рада знакомству с тем, кто следует тем же принципам... — Аналогично, дорогая. Аналогично.       Настроение у Леи тут же поднялось, и ей перехотелось уходить с праздника. Это значило, что вечером кому-то всё же придётся терпеть её присутствие...       Выговорившись, наконец, хоть кому-то, овца вспомнила о том, что не представилась, как положено: — Ох, что же это я... Простите, — и протянула свою руку, — Лея. — Алиса, — пропел бархатный голос, — К вашим услугам.       Это знакомство не сулило никому ничего хорошего. Особенно присловутым вдове и волку. Но те пока что ничегошеньки не подозревали, а были сосредоточены на исполнении вальса. К слову, дело пошло намного лучше: движения, наконец, синхронизировались с музыкой, и Серый даже взял на себя инициативу. Их танец завораживал и умилял публику. Маленькие девочки сладко вздыхали, представляя себя на месте Маши, мальчишки плевались и закатывали глаза на эти скучные нежности, но краем глаза, конечно, всё-таки смотрели выступление в перерывах между тем, как подворовывали пирожные с фуршета.       Так, Лея и Алиса чуть ли не единственные сидели с кислыми минами в стороне. Прогнав с мягких пуфов каких-то ни в чём не повинных юных красавиц и усевшись на их места с оскорблённым всем этим действом видом... — Эй, мальчик! Водички нам принеси! — Кто? Я? — удивился случайный ребёнок в костюме львёнка. — Да-да, ты! Живее, родной! Невежливо заставлять девушек ждать! — Но я тут не работаю, я вас даже не знаю! — Какой грубиян! Где твоя мама?!       Наглым образом им удалось завербовать себе на весь вечер маленького официанта. А ведь он действительно был ни в чём не повинен! Самый обычный мальчик, но они мучили его своими «вежливыми просьбами» из под палки, в то время, как мило общались друг с другом. Точнее, перемывали косточки кому не попадя. — Вам тоже претит мысль о том, что на подобные мероприятия пускают всякий сброд? — О, конечно! Понаберут всяких, а потом весь иммидж страдает! Как будто больше никто не беспокоится о своём честном имени и репутации! Для меня оскорбительно видеть подобное... — послышался душещипательный (потому что тщательно отработанный многими репетициями) вздох лисы, — Но увы, мы ничего поделать не можем... О времена, о нравы! — Разве так уж не можем? Нельзя сдаваться! Нельзя оставить всё вот так! — Ах, я восхищаюсь вашей решительностью, — под маской расплылась коварная улыбка, — Может быть, вы и правда добьётесь своего... Когда-нибудь, когда-нибудь... Кто знает? Вдруг справедливость и впрямь воссторжествует... — Обязательно воссторжествует, уж поверьте! Я прилагаю к этому все усилия! — О-о, рада слышать! И что же вы планируете делать дальше? У вас же есть наверняка какой-то план... Ну, на долгосрочную перспективу. — Разумеется есть... Однако он перестал работать, как надо, — запнувшись, признала она, — Я всегда старалась обращать внимания общественности на насущные проблемы, но они мне, почему-то, не верят! — Могу дать вам совет, уважаемая, — мягкая рука в перчатке опускается на предплечье овцы, забирая всё её внимание каким-то гипнотически плавными постукиваниями пальцев, — Правда – вот наше оружие. Вы должны рассказать всему миру о произволе, который творится здесь. — Да... Да! Но... Как? — Ну-у... Есть кое-какие у меня методы... — Какие же?! Прошу, поделитесь! — Ох-х, даже не знаю... Это может показаться вам слишком радикальным, — лиса приложила указательный палец к щеке, словно и правда раздумывала, — С другой стороны, в войне все методы хороши, не так ли? — Пожалуй, что так. — Тогда, что ж, нам стоит вместе всё обдумать. Давайте, может быть, как-то встретимся снова.... За чашкой чая, например? — Прекрасная идея!... — Вот и славно, — Алиса вальяжным жестом подозвала мальчишку с подносом, всучила ему бокал и встала во весь свой весьма высокий рост, — Хоть какой-то толк от того, что я задержалась здесь подольше... А теперь мне пора. Меня ждут мои апартаменты... — Ах, уважаемая! Неужели вы не поделитесь сейчас своей задумкой? — Всему своё время, — сказала та весело и воодушевляюще. Затем повторила серьёзным шёпотом, глядя в сторону центра зала, где всё никак не заканчивалась надоедливая музыка вальса: — Всему своё время...