Колыбельные: Что было дальше

      С ним разговаривать не просто. Нет, не так. С ним вообще невозможно разговаривать, как принято в обществе. Чистая светская беседа раздражала его. Фу, эти правила, эти формальности. Эта поверхностность и вылизанная приветливость... Но и слишком глубоко залезть — ни-ни! Копая, всегда рискуешь упереться лопатой в непрошибаемый камень.       Да, Серому, как давно понятно, не нравилось, если кто-то что-то хотел узнать о нём. Что же тогда ему вообще, собственно говоря, нравилось?       Молчание. Да, молчание. Но не слишком долгое, а то это будет уже угрозой... Поэтому главное — во всём выдержать баланс. Эту золотую середину между непринуждённостью и чем-то более осмысленным, чем пустой трёп, скажем, о погоде.       Но, если честно, Маше давно надоело подстраиваться под эти предпочтения. Надоело балансировать, обходить все острые углы.       Сейчас их и вовсе невозможно игнорировать. А так, как волк здесь, и, вроде как, никуда не убегает (а по его виду, кажется, что очень хочет), можно его попытаться вывести на хоть какое-то откровение.        В ближайшее время уж точно никуда не денется: сам добровольно вызвался помочь ей, нарушив тем самым своё же молчание! А она, вроде как, и не при делах!       Более того, сегодня он вёл себя по-другому... Тревожно как-то становилось, глядя на него в таком состоянии. А ведь его поступки всегда говорят, нет, кричат сами за себя! Вот, например, он забрался в дом. Каким-то образом зная, что она приютила сомнительного незнакомца! Откуда, спрашивается? Именно с этого момента начинаются несостыковки.       Или вот: «терял ключи». Ага. Зная его фанатичную любовь к своим вещам, Маша ни за что не поверит, что Серый посеит где-то такую важную штукенцию, как ключ от дома!.. Собственник всегда знает, где и что у него лежит!       Но всё равно кажется, что всё тщетно. Спросит — увернётся от ответа. Станет настаивать — потом, когда закончится эта история с котом, вовсе уйдёт, буквально. А Маша не хотела, чтобы он снова ушёл.       Значит, стоит сперва разобраться с проблемой. Для этого он и попросил её отойти от гостя подальше... Видимо, собираясь на того наябедничать. — Я внимательно слушаю тебя, Серый. Чего ты хотел? — Внимательно? Точно внимательно? — сейчас он не мог говорить, не поясничая, оттого, что ему приходится озвучивать очевидное: — Если бы ты внимательно меня слушала, мне бы не пришлось сто раз напоминать, что мы с тобой держали пари. И что по всем пунктам в нём я одержал верх! — Может быть, и что же с того? — А то, что ты ещё давным давно должна была без всяких споров сделать по-моему! — волк захрипел, сжимая возле её плеч руки в кулаки, подавляя назойливое желание схватиться и хорошенько потрясти за них козу, чтоб до той уже дошло.       Но похоже, что Маша и сама всё прекрасно осознавала. Конечно, поняла то она уже его давным-давно... Но вот сознаться в этом... Не-а.       Сейчас, правда, она уже перестала делать вид, что запамятовал их уговор, но всё никак не хотела выполнять его условия: — Возможно и так, но... Уступить я не в силах... Извини. — И что это значит? — через секунду его руки уже бессильно обмякли. — Значит, что я всё равно не позволю тебе прогнать этого господина, который сейчас очень нуждается в нашей помощи... — Так получается, ты отказываешься от своих слов? — Нет, я... — Что же тогда? — Я... — но Маша застряла посреди раздумий: с одной стороны, она может остаться верной своим убеждениям, при этом нарушив данное ею слово... Или согласиться выполнить свою часть. Но отойти от личных принципов.       Какой-то выбор без выбора, получается... Чем-то придётся пожертвовать.       И всё-таки, проиграно пари... Глупое пари!... За которое придётся ответить по всей строгости. Её за язык ведь никто не тянул, никто не заставлял выпалить «я буду во всём соглашаться с тобой»...       Но нарушить свои принципы? Бросить на произвол судьбы бедного дедулю? Это ведь намного хуже, чем не выполнить обещание! Да, может быть это приведёт к недоверию со стороны соседа, но уж, по крайней мере, на её совести не будет тяжкого груза.       К счастью, и у волка нашлось время подумать над всей этой ситуацией, пока он хозяйничал в отместку на её кухне.       Мысленно он прикинул, что же могло быть дальше, если бы ему всё-таки удалось продавить Маше своё виденье. Скорее всего, она была бы тогда в намного большей безопасности, чем сейчас, бок о бок находясь рядом с убийцей «в отставке»... Но будет ли спокойна? Будет ли крепко спать, думая, что кот, экий он бедняжка, вновь оказался один на улице в лютую зиму?       В конце концов, Серый решил изменить мнение в самый последний момент, когда подруга, кажется, уже была готова признать своё фиаско: — Я очень не хочу быть той, кто нарушает своё слово... Я правда не хочу... Возможно, мне всё же стоит... — Знаешь... — он уткнулся локтём в стену, давая себе ещё одну точку опоры, — Я не очень то на самом деле желаю, чтобы ты всё время соглашалась со мной. Так что расслабься. — Как? — Маша взглянула на него в неподдельном изумлении, — То есть... — Так ведь будет не интересно... Можешь забыть об этом условии... Но признай: пари то я выиграл.       Маша не смогла выдавить из себя согласие. Она только многозначительно пожала плечами, что, если дословно перевести на наш язык, могло значит «ну, вроде как...»       Однако это не заставило волка позлорадствовать. Это был один из тех случаев, в которых он мечтал бы проиграть. И одним из тех случаев, который оказался исключением из его формулы «невезучести». — Значит, ты позволишь оставить его? — Как будто бы тебе нужно было моё позволение... — закатил он глаза, — Что ж, похоже, этот мешок останется тут надолго... — Пардон, это вы обо мне?       Из щели между его прислонённой рукой и стеной торчала всё та же усатая морда... Удивительно тихо для своих габаритов подкравшаяся к волку сзади!       Конечно же, Серый отскочил: редко кто мог вот так обойти его, и уж тем более «атаковать» из слепой зоны. Базилио был одним из тех немногих ловкачей... Ох уж эти подлые приёмчики котов!        — Я уже и забыл, что ты умеешь такие штуки... — просипел он, — Больше так не делай, а то...! — Да-да, мистер волк, сэр, я понял. Можете не утруждаться – суть я уловил, — как главный эрудит в этом дому, кот поднял и свёл вместе брови, — Но хотел бы уточнить, что за мешок вы имели ввиду, и не было ли это оскорблением в мою, простите, сторону? — Нет, не было... — Серый говорил очень быстро, чтобы поскорее избавиться от его присутствия на закрытом совещании: — Это я про мешок яблок. Можешь больше не напрягаться, подслушивая нас. О тебе ничего плохого и ничего хорошего не скажем, так что иди, куда шёл! — Что ж, я как раз собирался осмотреть этот чудесный дом... — аристократично прозвучало в ответ, — И это не потому, что вы мне так приказали.       Базилио медленно-медленно, плавной кошачьей походкой тронулся мимо них, надеясь, видимо, всё-таки послушать что-нибудь ещё интересное. Да, старые вредные привычки никуда не делись... И он бы так и плыл безмятежно по коридору старым паромом, если бы Серый не притопнул ногой: — Брысь! — Да ухожу! Ухожу! — кот зашмыгнул за угол, и больше его явного присутствия не ощущалось. По крайней мере, не так очевидно и внаглую.       Но если бы он остался, волку бы не пришлось сейчас так тяжело... — И всё-таки мне кажется, что ты его знаешь, Серый... — обеспокоенный голос нарушил момент наслаждения тишиной, — Он ведь тебя... — Что? — вскинул бровь тот так, словно его совершенно ничего в этой жизни не смущало, — По кликухе назвал? Подумаешь! Да ты ведь сама звала меня при нём! Так шо ничего удивительного в том, что он запомнил её, нет. — А что насчёт твоего «я и забыл, что ты так умеешь»?! Как будто вы давно друг друга знаете! — Я такого не говорил... — Да только что же сказал! — Вовсе нет. — Мне спросить у главного свидетеля? — Не надо... Я ведь не это имел ввиду! Я имел ввиду «я и забыл, что ваша кошачья братия ходит, подобно призракам». И вообще, знаешь, что? Мне это уже не нравится! — Что именно? — Маша при нём сложила руки на груди, не одобряя эти увиливания. — Ты ищешь связи там, где их попросту нет. Но вот как это выглядит: ты словно пытаешься меня в чём-то разоблачить! А это, как я говорил, не шибко то приятно тому, кого вечно подозревают в лукавстве. — Прости... Я не думала на это так смотреть... — она и правда поумерила запал, — Но мне показалось... — Вот именно: показалось. Я всегда говорю: вечно что-то кажется, а потом как окажется... — Я ничего не надумывала, честно!.. — воскликнула Маша, надеясь как-то прервать эту цепочку обвинений, — Я лишь следую дедуктивному методу. Разумный анализ никому не повредил ещё, верно? — Не уверен, что дедукция тебе поможет. Моя жизнь — абсолютный хаос... И разгадывать её, как какой-то сканворд, бесполезно, — после этого последовал протяжный выдох, — Просто куча случайных событий, не представляющий никакого смысла или интереса. Поэтому то я такое не афиширую.       Не афишировать свою жизнь, на самом деле, довольно полезное умение. Молчание — золото, особенно если дело касается личных вещей... Многим стоило бы даже поучиться этому у волка. Но у него оно, правда, дошло до абсурда.       И этот абсурд напрягал Машу, как ничто другое. Она уже задавала себе этот простой вопрос: зачем искать ответы. Зачем копать глубже. Зачем спрашивать вновь и вновь у глухой, просто непрошибаемой стены... Ведь всё и так неплохо. Одно Маше казалось очевидным — Серый её друг, и никогда намеренно ей не лгал... И не солжёт. Так нужно ли ей в принципе знать что-то большее?       Да. — Серый, ты должен понять одну простую вещь... — он открыл рот, уже пытаясь перебить, однако она перебила его перебивание: — Ап-па-па! Сейчас я говорю! Дай мне минуту, чтобы высказаться... А потом уже перебивай! — Х-хоро... То есть... Без проблем... Пожалуй... — после невнятного согласия он с щелчком захлопнул челюсть, потому что начал чувствовать в груди жжение стыда. В последний раз его отчитывали так слишком давно, и повторение этого чувства просто обезоруживало. — Так вот... — продолжила Маша, — В этом мире есть те, кому на тебя и твою «хаотичную жизнь» не всё равно. И я одна из них. Поэтому уже долгое время я борюсь... Борюсь с твоей возведённой до небес стеной! Так ведь нельзя! Нельзя замкнуться от всего мира. Нельзя молчать, вариться в своих мыслях, в своём прошлом... Если тебя гнетёт что-то... Надо делиться этим хоть с кем-то, чтобы не сойти с ума. Я ведь вижу такое. Я чувствую, что и в тебе есть боль, которую ты отказываешься признать и озвучить... Даже сейчас! Ведёшь себя так странно и ничего не объясняешь... И вот ещё что! Пока ты не сбежал, пока не превратил снова всё в шутку, я скажу то, что собиралась сказать ещё на балу! Ты мне не подвернулся! Мне вовсе не нужен тот, на ком я смогу «искупить свою вину», как ты говорил... Так что вот, знай, что- — Что это сделало тебе больно... — Нет, я хотела не то сказать... И ты меня пере- — А я так нормально и не попросил у тебя за те слова прощения...       И он всё же не дождался, когда пройдёт та жалкая минута. Те шестьдесят секунд... Потому что это было жестоко. Жестоко вот так заставить молчать и тыкать носом в совершённую ошибку без права извиниться. — Я их и не ждала, — Маша пожала плечами. Так, словно это было пустяковой ерундой.       Но для Серого это не было ерундой: — А должна была ждать. Я сказал ужасную вещь. Прямо тебе в лицо. Чуть ли не в душу наплевал... И мне так стыдно... перед тобой...       Он почти потерял голос, когда говорил это. Не столько потому, что боялся, что кто-то услышит неприкрытые извинения волка и посчитает его слабым... А потому, что озвучить целиком эти извинения в слух было ужасно сложно. Не то, что раньше — и ему, и ей хватало пары слов. Кратко, лаконично... Или вообще мимоходом. Ну, погорячился, с кем не бывает?       Да это всё равно, что сначала нагадить, а потом убежать на какое-то время, вернуться, когда уже не воняет, и сказать «ну, с кем не бывает!». Просто ужасно! Отвратительно! И это в благодарность за всё, что она для них сделала?       Он и раньше какой-то частью головы понимал это. Но у него было слишком мало уверенности и опыта, чтобы в открытую признать: — Серьёзно, это было чудовищно жестоко с моей стороны... Я вообще удивляюсь, как ты ещё потом со мной говорила и танцевала, будто всё нормально, будто я не задел твои чувства. Как ты вообще с этим миришься... — Ничего. Говорю же, я могу спокойно пережить твои истерики, — не удержавшись, Маша хитро улыбнулась, пытаясь как-то разрядить для него обстановку, — К тому же ведь и я не подарок. Помнишь, как я наехала на тебя из-за песни? Смех и только! Так что не переживай – прошлое в прошлом... — Нет, отнюдь... — внезапно волк воспротивился возможности просто перешагнуть через неприятный эпизод, что не давал ему покоя, — Его нельзя просто взять и отринуть... Тем более, что было оно не так давно. И оправдаться за него нельзя... Я даже не могу тебе объяснить причин того, что случилось. — Да нет же, всё вполне понятно. Ты был зол на того гадкого парня, который хотел навредить тебе и твоим ребятам.       Вовсе нет. Она даже не представляет, насколько глубок на самом деле этот айсберг. Тут дело не в одном «гадком парне». Даже не в тех двух негодяях, что он привёл с собой...       А в том, каким он оказался негодяем. — Надеюсь, ты понимаешь, что я был категорически не прав в своих суждениях?.. И не восприняла их всерьёз, как констатацию факта? — На самом деле... — Маша слегка напряжённо закусила губу, — Ты был прав. Это я и хочу тебе сказать... То есть, хотела, если б ты ещё немного подождал...       Этого он ожидал услышать меньше всего. — Кого-чего? Был прав? — Ты был прав... Отчасти. Насчёт того, что я испытываю вину. И что заглушаю её, помогая другим, ведь не смогла помочь любимому в критический момент... Не стану это отрицать: поначалу так и было. Но не с тобой. И не специально... К тому же, навязчивое желание спасти все и вся было во мне заложено ещё задолго до той роковой ночи. Поэтому, к счастью, к тебе моё прошлое никак не относится. — Что ж, я... — в моменте ему стало не понятно, как отреагировать. И облегчение, и растерянность после признания не давали напрячься мозгу и создать мысль.       А воспроизвести её ртом — уж тем более.       Но вдруг Серый осознал довольно очевидную вещь: — Да я ведь и так знал это.... Что ты до нелепости добра и бескорытстна... Лучше бы в тебе была хоть капля эгоизма. Тогда бы ты стала мне в разы понятней, а то так, кажется, что я екшаюсь тут с инопланетянкой.       Волк боялся, что заденет её, но нет: соседка прыснула со смеху, даже слегка покраснела. Здорово, на самом деле, было видеть на ней весёлый румянец... А вот горящие от гнева щёки — не очень. Он надеялся их ещё до-олго не узреть... — На самом деле, это только кажется... — через какое-то время продолжила она, когда казалось, что они закончили на весёлой ноте. — Что именно?       Отчего-то коза снова хихикнула, будто придумала продолжение к его шутке или вспомнила другую. Но оказалось, что она возвращается к своей исповеди. — Я осознала ещё кое-что важное... — Неужели, пока меня не было, ты решила начать медитировать, чтобы познать все секреты Вселенной? — волк попытался продолжить ту шутливую нить разговора, которая была ему куда более знакома и понятна, — Чего же ты могла ещё наосознавать? — Я поняла, почему так хотела изменить тебя, — её зрачки засветились какой-то радостью, которую пока было очень трудно понять, — Потому что мы с тобой не просто похожи. Ты и я — в каком-то смысле, мы одинаковые! Я вижу, что ты такой же, как я! Не знаю, как, но это чувствуется... Есть какая-то незримая связь! — А вот теперь ты меня уже пугаешь... — лицо на нём чуть побледнело, — Незримая связь? Что, типа телепатия? — Не знаю, Серый... Ты опять подобрал слишком грубое и рациональное слово для этого! — Ладно. Хорошо. Допустим, одинаковы. А дальше? — А дальше... Я увидела своё отражение в тебе и подумала: «эй, ему сейчас одиноко и страшно, как было мне, когда я осталась одна, и он не знает, как с этим справиться»... Понимаешь, я уже переступила через свои ошибки. А ты нет. И мне хочется помочь, подсказать тебе, где и как свернуть, чтобы сойти с этой бестолковой дороги отчаяния... Потому что если этого не сделать – у тебя просто не будет будущего. Только не пойми меня превратно: я не хочу изменить тебя. Твоя сущность и так идеальна. Мы все такие, какие есть. Но если что-то делает нам больно, мы меняемся... Часто не в лучшую сторону. И вот уже это нужно обязательно исправлять. Потихоньку, в своём темпе... Да, будет неприятно, и тебе может казаться, что уже поздно, или что вот такой ты, какой стал теперь, настоящий ты... Но, уверяю, это ошибка — так думать.       Постепенно, даже не замечая этого, Маша осела на пол, и рядом с ней, напротив так же приземлился волк, чтобы не терять их общий уровень. Конечно, странным кому-то покажется — двое взрослых и сидят на полу, то бишь, где попало. Не там, где предполагается... Но когда есть, о чём душевно поговорить — пол даёт ощущение тверди под ногами. Он — якорь, на котором держится реальность. И приблизиться к нему, порой даже прислониться, — значит стать чуточку естественнее и человечнее. — Поэтому я хотела, чтобы ты почувствовал себя здесь своим, отправившись на праздник... — с её лица вопреки всему сказанному не сходила тёплая улыбка, дарящая ему покой, — Знаю, получилось не ахти. Я сама струсила довести дело до конца. Быть рядом с тобой до конца и поддерживать во всём... Да, помимо всех прочих недостатков, я ещё и очень боюсь осуждения, ведь оно способно навредить моим детям... Любая мелочь отражается на нашей жизни — это минус быть всегда на виду и в центре внимания, как активный участник общины. — Да. Я предполагал нечто подобное... Уж лучше вовсе не вылезать из дома, да? — Лучше бы я не пыталась вылепить из тебя своё подобие. Может быть, отвлечься общественно полезными делами и помогло мне встать на ноги... Но это был мой путь. А у тебя свой, — она поймала момент, чтобы пересечься с ним взглядами, — И я не могу решать за тебя, что делать, чтобы достичь цели. Могу только идти рядом, предупреждая о ямах и торчащих корнях. А ещё... Если речь зашла о моих проколах... Я переоценила свои силы. — Ты? — усмехнулся волк, — Разве можешь ты переоценить силы?       Маша поняла, что он имел ввиду: — Ну, конечно, раньше мне их на всё практически хватало... Казалось, что я могу решить любую проблему! Но недавно во мне пробудилась какая-то слабость. Наверное, горе напомнилось. А оно всегда парализует в неподходящие моменты... Сковывает ощущением, что дальше идти бесполезно. И что я не имею права после того, что случилось, жить в спокойствии, как другие... — И кто из нас теперь нуждается в поддержке? — он же хмыкнул и покосился на неё, но без улыбки или язвительной интонации, — Уж извини, если вновь покажусь бестактным... Но ты что, пытаешься похоронить и себя вместе с... — тут его осенило, — Теперь я понимаю, что имела ввиду Виолетта... Ты всё ещё слишком привязана к нему, и ко всему, что тебя с ним связывает. Ведь так?       Маша пожала плечами и надолго замолчала. Она слушала, как дети бегают в своей комнате (видно, им наскучили долгие байки Базилио, и они переключились на свои игры). Их бодрость успокаивала её, придавала сил. Поэтому в своём доме, чувствуя безопасность, она могла говорить о таких вещах.       Но нельзя, чтобы они снова видели её такой... Раздавленной. Ладно, порой можно немного скиснуть, но не до такой степени, чтобы плакаться на полу?       Маша глубоко вобрала воздух носом, очищая таким образом калейдоскоп мыслей: они роились в голове хаотично, перекрикивали друг друга. Именно так ей всегда удавалось отстраниться от них... — Я думала, что перестала жить воспоминаниями... Но иногда бывает так, что наступает резкое ухудшение после периода ремиссии... — Маша взглянула на него так, словно видела собственное отражение, собственные тревоги и страхи, которые были, однако, в чужом теле, в чужой голове: — У тебя, как я погляжу, тот же диагноз. Симптомы у всех разные, а патология то всё-таки одна...       Серый не выносил таких вычурных сравнений: — О, да ты у нас прям доктор наук?.. — Ну-у, — она сделала загадочную паузу, чтобы создать интригу, — Я – нет. Но мой папа был доктором. — Оу... Это многое объясняет. Например, почему ты постоянно возишься со своими лекарственными травами и настоями... — Серый, будто озадачившись цепочкой размышлений, стал растирать подбородок, — Или зачем тебе на кухне столько стеклянных колб... А то я то принял это за колдовские штучки. — К сожалению, мне придётся огорчить тебя... Я не ведьма, — глаза её вмиг обзавелись смеющимися чёртиками, — С большей вероятностью... — Но метла то у тебя всё-таки есть. — Да, и она даже немного летает... Ты это проверил на себе, когда получил ею... Ностальгия! — Нашла, что вспомнить... — волк чуть сдвинул челюсть, демонстрируя неодобрение, но в то же время сказал: — Что поделаешь... Заслужил. И, честно сказать, сейчас мне даже смешно... — Удивительно, как меняются вещи со временем... Что-то, что вымораживало раньше, становится дорогим воспоминанием... У меня таких очень даже много!.. — но тут, приоткрыв уж было рот, чтобы продолжить эту мысль, она осеклась, и медленно, как тигр, выбирающий себе добычу, перевела взгляд на соседа, — Я бы рассказала, только вот сейчас твоя очередь! — Моя что? — он даже сел прямо, а не вразвалку, словно в нём натянулась после долгого не использования струна. — Давай, расскажи что-нибудь о себе, как мы договаривались, — требовательным жестом руки она как бы дала команду «голос», — Мне интересна будет любая мелочь, можешь даже долго не думать...              Но всё-таки этот подопечный дрессировкам не поддавался. — Расскажу, — ляпнул он небрежно и добавил: — Когда-нибудь... В более... м-м... подходящий момент. — В более подходящий? — на Машиных щеках вспыхнуло возмущение, — Серый, подходящих моментов нет! Как ты не понимаешь?!       Кажется, подходящий момент, когда он собрался с духом, был безвозвратно упущен ещё тогда, на балу. И теперь хочется всё время откладывать неизбежное на потом. Потом, когда будут благоприятные условия. Конечно, они не наступят. — Ладно... Но я даже не знаю, с чего начать. Может, ты лучше сама? — Сама спрошу? — Да, давай, спрашивай. На этот раз я не стану отшучиваться, — он поймал на себе недоверчивый взгляд и шикнул: — Не смотри так! Что, мне жизнью поклясться? Ладно, клянусь! — Это было лишнее, — розовые губы слегка скривились, — Но хорошо... Так... Сначала что-нибудь лёгкое, для разогрева. Как ты учился петь и играть? Может, ты в детстве ходил в музыкальную школу, носил милую маленькую бабочку... Или парик, как у классиков? — И это «лёгкий вопрос?», — шутку он не оценил, — Какой ужас... — Самый лёгкий из имеющихся. Ну что? — Нет! Нигде я не учился! — Серому и правда очень не нравилась эта тема, но он уже зарёкся идти до конца и держать себя в руках, — Просто больше других занятий не было... Вот и наловчился от скуки... — Но как-то же ты всё-таки узнал то, что знаешь? Или ты был каким-то вундеркиндом? — К сожалению, Моцарта во мне столько же, сколько травы на луне. То есть, нуль без палочки, — для наглядности он показал, сколько это, приложив сделанное из пальцев «колечко» к своему глазу, словно через него можно было разглядеть что-то интересное, как в подзорную трубу. — Значит, тебя всё же обучали, — настаивала Маша. — Я бы не сказал, что целенаправленно... Просто мальчишки во дворе умели играть и хвастались, давая свои концерты... А я наблюдал: там у кого-то подсмотрел, здесь что-то показали. Иногда они даже делились инструментом. Но чаще нет. А у нас своих не было, так что практики в музыцировании не много выходило... Но мы зато сами делали подобие гитар из досок и бельевых верёвок. Они не звучали, конечно, как настоящие струны, но на этом хорошо было упражняться. Потом научил нас кто-то вырезать из дерева... И мы настрогали себе одну косую гитарку на двоих. — Мы? На двоих? — С братом. — У тебя... Есть брат? — почему-то её обескуражила эта информация, хотя всё давно лежало на поверхности.       И Серый не упустил возможности это подметить: — А ты думала Нэл из воздуха взялся? Ты ведь знала, что он мне родной племянник, верно? — Ну, просто это ведь могла быть и сестра... И я вовсе не удивлена тем фактом, что..! — Маша очень спешно попыталась оправдаться, но поняла, что это бесполезно: — Ох, как невнимательно с моей стороны... Я никогда об этом не задумывалась... — Подумаешь, нашла беду... Я тоже не задумываюсь об этом, — волк пожал плечами, будто пытаясь облегчить её смятение, — Стараюсь. — Всмысле... Не задумываешься о чём? — О брате, разумеется.       Такое признание её встревожило ещё сильнее: — Почему? — Полагаю, потому что его больше нет. — Нет?... О... — сначала Машу объял тихий ужас от осознания. Затем от того, что осознание это приходило слишком долго, — Прости... Сорвалось...       Вдруг он продолжил, хотя казалось, глядя на это хмурое лицо, что он больше вообще сегодня не скажет ей ни словечка: — Он сделал сам гитару. Очень искусно, надо сказать, для своих лет... И подарил мне её, свою лучшую работу, когда мне стукнуло тринадцать... — И ты всё это время хранил её? — Конечно. — Но отчего-то не играешь... Не по душе был подарок? — Да нет... Было очень даже здорово... Просто он потом ушёл. На следующий же день. И это, как оказалось, был его прощальный подарок... Последний для меня. Так что да, струны лопнули, и я стараюсь их не трогать... Чтобы не ворошить старые обиды... Поэтому больше не брал в руки гитару. Никогда. Странно, что недавно вдруг приспичило... Наверно, это место на меня так влияет? Будто здесь уже не важно, что было раньше... — Как же он мог так уйти? — Машу сильно зацепила именно эта часть рассказа, — Ещё и в твой... — Повзрослел, вот и выпорхнул из осточертевшего гнезда... Какие ещё нужны поводы, чтобы выбрать свободу, а не уход за мелким проблемным сопляком, навроде твоего Митяя? Да, вот такой вот я был. Но мой брат, если так подумать, всё равно меня многому научил. Не только музыке, но и тому, как правильно жить... Но я просто был слишком глух, чтобы его услышать. И дорого заплатил за это... Заплатил нашими узами. — Нельзя же бросать ребёнка одного, будь он хоть сколько угодно проблемным... У него должно было быть что-то очень важное, какой-то веский повод! Наверное... Я так думаю... — Да, был, — Серый вовсе перестал говорить в непринуждённой своей манере, — Но я то тогда об этом не знал... И даже потом, когда узнал, что у него, оказывается, появилась уже своя семья... Легче не стало. Вообще. — Не представляю, какого тебе было... — Нет, на самом деле, это помогло мне вовремя повзрослеть. Лучше заранее начать к такому привыкать. Приспособиться, так сказать, к миру. Начать что-то делать самостоятельно.... Он ведь всё практически сам делал: и поесть добывал, и поспать где находил. Ну а мне, как говорится, оставалось только на всё готовенькое... — Постой... Это значит, что вы не жили дома? — она напряглась сильнее, готовясь к ещё более отягощающим рассказ подробностям, — В смысле, с другой роднёй... — Почему, жили. Переодически. Но иногда там становилось... — он не смог подобрать правильного описания для того, что там происходило, так что просто продолжил: — И мы уходили. По лесу шатались, пустырям всяким... Ну и на крышах куковали. Где повыше, там всегда было поспокойнее, побезопаснее... — И вас никто не искал? Не спохватывались? — Некому было спохватываться. — А родители?       Тут он резко встал, разминаясь после долгого сидения на твёрдом. — Слушай, как засиделись мы! Уже и ночь близко! — Серый... Даже полудня нет, — Маша, собрав всю свою невозмутимость в чёткости движений, указывает на лучи солнца, падающие на стену. — Да? — почти обречённо переспросил волк, — Что ж... Видимо, это будет самый длинный день в моей жизни...