Колыбельные: Что было дальше

      Они перешерстили всю стопку и принялись даже за те журналы, что торчали как утеплитель из оконной рамы. Оказалось, эта зараза может серьёзно затянуть в себя — сначала пролистала пару страниц, а через час находишь себя, копающейся в двадцать пятом по счёту каталоге. Раньше такое бывало с Машей только во время уборки. Она наивно планирует только протереть полки от пыли... Но это перерастает в полную влажную уборку всего дома.       У этого же занятия, по сути, не было смысла. Но, возможно, это и хорошо. Чтобы отвлечься и не рассуждать. Не вспоминать сложные разговоры... Не искать причины тому, что случается в этой суровой жизни с некоторыми людьми. Если переживать за всех, можно и с ума сойти...       Но Серый — не все.       Всё и дальше бы было тихо-мирно сейчас, если бы взгляду женщины не встретилась на одной из глянцевых страниц юбка. В чёрно-белую клетку... Шахматную клетку. На том увлекательное разглядывание картинок с дочкой и прервалось. Маша замерла, не перелистывая на следующую страницу, а незаконченная фраза повисла в воздухе мёртвым грузом... И её смысл начал таять.       Проходит минута, две, пять, а она всё сидит да разглядывает это, надо сказать, довольно безвкусное одеяние... В предыдущих каталогах были вещи и получше, которые ей действительно понравились... Но эта...       С этой юбкой что-то не так... И с Машей тоже.       Тогда Марта, перевернувшись на кровати со спины на живот, позвала обеспокоенно: — Мам?.. Э-эй?..       Мама лишь потерялась в мыслях, нарисовавших образ шахматной доски. — Ма-ам! — девочке пришлось потормошить её за плечо, — Что ты? Ты обиделась? Или устала? Мама?       Женщина проморгалась... И сожаления отпустили. Это было какое-то нападение... Её атаковали мысли и образы, от которых она так старалась убежать. Так старалась не принять близко к сердцу...       Но нет, слишком поздно делать вид, что всё в порядке... — Ты снова грустишь? Почему? — Марта заглянула в обычно ясные глаза матушки, которые сейчас были затянуты туманом. — Не грущу... — поспешила успокоить та, — Совсем нет... — Совсем? — Совсем. — Точно-точно? — Точно-точно, девочка моя, не волнуйся!       Но Марта была столь же упряма, как и её старший брат, а порой даже превосходила его в этом. Она переспросила решительней: — А что тогда случилось? Тебе холодно? Жарко? Или больно? — Может... Немного и больно... — удивляясь своей честности, ответила женщина, кладя руку на грудь, — Вот здесь... — Где? Тут? — маленький доктор оказался рядом, прильнув ухом к «больному» месту, — И что ты ощущаешь? Почему больно? — Думаю... Я просто сочувствую... — Что? — раздалось громкое удивление, — Кому? — Ох... — коза глубоко вздохнула, — Марта, разве ты не хочешь посмотреть ещё картинок? Или поиграть в куклы со мной? — М-м, так нечестно! — недовольно промычала девочка, — Я спросила, а ты не отвечаешь!.. Может, я смогу помочь! — Это вряд ли, моя родная... — А вдруг? Ты скажи только! Я что-нибудь придумаю!       Так было сложно отказывать этим глазам... Отказывать не в игрушке или сладком, а в знании правды. Но нет, такие подробности Марте ни к чему. В её возрасте... слишком рано пытаться разобраться в сложных взрослых чувствах, которые Маша и сама то едва осознавала.       С другой стороны, разве не она совсем недавно уверяла Серого в том, что лучший метод воспитания — открыться детям первым? Даже если они не сразу поймут, для них это будет важный сигнал... А вот если запереть что-то интересное, что-то важное на засов, они только хулиганить больше станут! — Ну хорошо... — подумав, Маша решилась говорить откровенно, — Дело в том, что я узнала кое-что новое о своём друге... И меня это огорчило. — Почему? Он что-то не то сделал? — Я не то сделала... Нельзя было показывать жалость на лице, — Маша переживала, что этим навсегда отбила у него всякое желание говорить без масок. — А это не одно и то же? Что посочувствовать, что пожалеть... — Нет. Сочувствовать — значит разделить боль с кем-то. Прожить вместе с ним те же эмоции. Жалеющей же ставит себя всегда выше того, кому плохо... Это мой друг мне так как-то сказал. — Значит, когда сочувствуешь, — нахмурившись, — Тебе становится тоже плохо? Что-то мне это не очень нравится... — Это тяжело поначалу... Но прелесть в том, что, приняв часть удара на себя, ты можешь поспособствовать облегчению печали у твоего близкого... Он быстрее поправится, и вы снова вместе будете счастливы. — А, так вот как это... Ну хорошо, я тоже буду сочувствовать. Но, наверное, не всем подряд... — Конечно... Не заставляй себя быть опорой для всех вокруг. Опор должно быть много, а не одна только ты... — эти слова женщина говорила не только девочке, но и самой себе, — Мы ведь не атланты, чтобы в одиночку держать на себе небо.       Жаль, что Маша поняла это поздновато. Только совсем недавно. Но зато теперь она могла передать бразды правления кому-то ещё. Эта мысль пришла не сразу — она пробивалась сквозь годы привычки, сквозь страх, что без неё всё рухнет. И всё же, когда наконец проросла, оказалась удивительно лёгкой.       Ведь можно помогать, не делая всё самой. Можно быть не единственным столпом, на котором держится крыша, а просто крепкой стеной среди других стен. Можно стоять рядом, а не вместо.       Она вдруг увидела: одиночное бремя — это не подвиг, это ловушка. А лучше найти того, кто готов, кто способен, кто, быть может, справится даже лучше неё. Кто принесёт свежий взгляд туда, где её глаза уже замылились. Кто не побоится взять в руки то, что она так долго несла на собственной спине.       И это правильно. Это не слабость — это зрелость. Не отступление — а доверие. Потому что даже солнце не светит круглые сутки. Потому что, выпустив поводья из онемевших пальцев, можно наконец оглядеться и увидеть тех, кто идёт рядом. А они были всегда.       Если бы не Серый, она бы никогда не поняла этого.

***

      Петрико быстро рассправился с супом. Даже при том, что он приготовлен был по рецепту «запихаю-ка всё, что найду в погребе». Но хоть немножко Серый в этот раз постарался для него. Соли по вкусу добавил. Но и это не самое странное, что он сделал за этот день!       Оказывается, чтобы добиться чего-то от детей, совсем не обязательно превращаться в Кащея с криком «А ну быстро!»       Ну надо же, открытие века!       Оказывается, есть такой дикий, почти волшебный способ — просто сесть и честно поговорить. Например, обронить: «Знаешь, я был неправ, когда накричал на тебя из-за разбитой чашки. Прости меня». И о чудо — у отрока не случается гневного припадка. Он вдруг начинает шевелить совестью и сам признаёт, что зря решил проверить, выдержит ли глиняная посуда прямое попадание по нему самодельным дротиком из трубочки индейца.       Кто бы мог подумать?       Вот ведь незадача — они идут навстречу. Сами. Без плясок с бубном. Выходит, даже у маленьких вредителей есть внутренний детектор лжи и уважение к честности. Кто бы знал, что дети — не вражеские лазутчики, а просто маленькие люди.       Вот и всё. Так просто! Но если бы не Маша, он бы никогда не понял этого.       Ах да, о лазутчиках кстати...       Супа хватило и прискакавшим невесть откуда парням. Вопросами, конечно, волк их накормил первее, чем обычной едой... Накормил так, что хватило бедолагам по горло. Но узнал от них он только лишь то, что спрыгнув со второго этажа эти отморозки ничего себе не переломали. А то, куда и зачем бегали, партизаны хреновы, конечно же, не выдадут даже под пытками.       Так они вместе, впервые за долгое время, сели за общий стол. Обычно сделать этого не удавалось, так как он был завален вещичками, украшениями, румянами и пудрой, что превращало его уже в огромный туалетный столик Алисы. Ну и, конечно же, осёл упрямился и не хотел есть со всеми.       Какое-то время им даже удалось поговорить спокойно. Без спешки, без оглядки на часы и без подозрительного скрипа там, где сейчас откисал после пешего похода кот и рядышком с ним вышивала крестиком лиса. На удивление, разговор завязался сам собой — вокруг того, что объединяет всех местных жителей крепче, чем родственные узы: о погоде.       О, эта погода! Ужасная, просто отвратительная, лично досаждающая каждому, кто посмел здесь поселиться. Летом — частые грозы, от которых то и дело падают на чью-нибудь крышу поражённые молнией деревья, и туманы такие плотные, что собственные руки не разглядишь. Осенью заморозки приходят раньше срока, без стука, как незваные родственники. Лужи на улочках замерзают в одночасье, превращая обычную дорогу в настоящую тропу-убийцу.       А зимой — это. Сугробы выше крыши. Буквально! Не фигура речи, не преувеличение, а чистая правда. Чтобы выглянуть из окна второго этажа, кому-то здесь приходится сначала откопать подоконник с той стороны. А соседям, которым не повезло иметь маленькие домики в низине, снег завалил дымоход, и они не могут топить печь… Потому что та уже и так была утоплена. Мёрзнут, поди, бедолаги...       Помыслить страшно, что же их ждёт весной. Если честно, об этом старались не думать вовсе. Потому что воображение у всех четверых услужливо рисовало одно и то же: улицы превратятся в бурные реки, дворы — в озёра, а подвалы — в аквариумы, где, пожалуй, заведутся собственные рыбы. Кто-то из парней мрачно пошутил, что к апрелю им понадобятся не резиновые сапоги, а плот. Кто-то добавил, что, скорее, сразу лодка с мотором.       И всё же — странное дело — они говорили об этом почти с нежностью. Потому что жаловаться на погоду так же естественно, как дышать. Но здесь и сейчас это больше шутка и формальность. В конце концов, какая разница, что там за порогом, если сейчас у тебя в руках тёплая кружка с бульоном, а рядом сидят те, кто понимают тебя без слов — даже когда речь идёт просто о проклятых сугробах.       Но в спокойный поздний обед вмешалась Алиса, сдав одного из лазутчиков: — Милый, так ты вернул часики? — Гха-ка-ха... — Рассул подавился белым хлебом, — К-какие? Вы о чём? — Те, что ты стырил у достопочтенного господина зайца на балу, — она сплела вместе пальцы рук и водрузила на них острый подбородок, словно невинная дева с викторианской картины.       Серый замер к ним спиной с поднятой к губам поварёшкой. Нэл и Петри синхронно подняли взгляды из тарелок. Несколько секунд гнетущей тишины, и волчонок вдруг расхохотался, думая, что только что услышал странную шутку тётушки.       Он смеялся не долго. Пока Петрико под столом не наступил ему на ногу. — Э-это н-не правда! — Расс заметно побледнел, — Это всё вы виноваты! Вы..! — Ну конечно, конечно! Вини во всём нас! — громко завозмущалась женщина, — Надо же и свою голову на плечах иметь!       Они заспорили, кто виноват, кто прав. Но всё свелось лишь к тому, что оба бесконечно отрицали свою причастность к краже. При чём отрицали всё громче и громче, пока в дело не вмешался волк.        — Рассул, покажи. — Дядя... — его голос задрожал, — Это правда не то, что ты... — Покажи! — рявкнул волк, бросив с грохотом поварёшку в кастрюлю.       И Рассул достал из нагрудного кармана жилета часы Василе... Он так и не успел вернуть их из-за того, что возился сегодня с попугаем. Вот и делай, называется, добро... А сам потом выкручивайся, как хочешь.       Если бы он только не задержался..! — Далеко пойдёшь, парень! — Базилио хлопнул Расса по спине, присоединяясь к разборкам. — Никуда я не пойду! Это случайно! Я их вернуть хотел, дядь! Это они их взяли! — Ага, так хотел вернуть, что с Новогоднего бала держишь их в своём кармане? — подпела коту Алиса, — И мотив на лицо! — Дядя! Я не брал! Поверь мне... — парень аж вскочил из-за стола, когда степень абсурда дошла до предела.       Серый медленно подступился к нему с непроницаемым взглядом. Определить степень его взбешённости было невозможно... Что-то между «Ничего, со всеми случается» и «Я оторву тебе руки». Рассул склонялся ко второму.       Однако... — Я верю... — Серый стоял над ним, но без угрозы, а как тот, кто протягивает спасительную руку помощи утопающему с шлюпки, — Я не чую от тебя лжи... Да и потом, у тебя всегда на лице всё написано. Ты и врать то толком не умеешь...       Рассул запрокинул голову, будто бы благодаря небо за спасение. Подумать страшно, что стало бы с ним, если бы он правда был хоть сколько то виновен. Если бы он помог парочке отпетых негодяев.       Серый бы из него котлету сделал... — Но то, что они лежали у тебя столько времени – нехорошо... Могут ведь на тебя лишнего подумать, — сказал мужчина уже более строгим тоном, — Надо вернуть их поскорее. — Знаю! Просто... Они были сломаны...Я их починить хотел... — Ну вот и разобрались. Славно. Надеюсь, больше нет таких сюрпризов, которые могут очернить нас в глазах окружающих... Да, Алиса? — Разумеется. Я потому и подняла эту тему, чтобы не случилось конфуза, — Алиса снова принялась увлечённо вышивать, словно была лишь сторонним наблюдателем или голосом в его голове. И вдруг кинула невзначай: — Эй, Серый! А почему бы тебе самому не сходить к нему? Слыхала я, повздорил ты с зайцем... Вот и повод будет примириться. Он тебе ещё и спасибо скажет! — Хм, да прям таки... — он сначала сделал классическое лицо режиссёра, неубеждённого игрой актёров, но затем, обмозговав это предложение, выразил удивление: — Надо же... Довольно удачная идея от тебя. Я бы сделал так, додумайся сам... Но если об этом заговорила сначала ты, значит, хочешь меня надурить. Какая тебе с того выгода? — Никакой. Просто обидно стало за мальчика... Зря я его обвинила — совесть теперь мучает! Он ведь и впрямь как лучше хотел! И ни к чему ему оправдываться перед зайцем!       Рассул вновь подавился. На этот раз солёными огурцом из закрутки: — Совесть?! Зачем же вы тогда на меня всех собак спустили?! — Это я так проверяла тебя, дорогой! — Убеждая всех в том, что у меня был злой умысел! — Ну, это ведь невозможно узнать наверняка... Может быть и не было его, — улыбнулась она клыками, — Может быть, и я ошиблась... А может просто пошутила!