РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

      Эва Раскин должна отправить сканы сегодня вечером. Вообще, времени было до выходных, но в ее списке задач это было необходимым именно сегодня. Именно днём, так как должна быть в салоне: у неё платина и укладка на пять.       Каждая выполненная задача — следующий этап к обновлённому будущему. Новая яркая жизнь уже готова: только оформь билет.       Марков привык сбрасывать отчётность на Савицких: иногда это переходило меры, но никто не обращал внимания: сама Савицких тем более. Она выполняла в срок абсолютно все: даже если в один день планерка, составление сводки за квартал, инвентаризация и визит иностранной делегации: каждая строка отформатирована: каждая секунда: абсолютно каждая единица Псайтека.       Раскин пользовалась этим: в присутствии Маркова Савицких умножала свою выносливость и КПД раза в три, так что можно было засыпать её заданиями до следующего утра: при Маркове она не откажет. Сейчас Раскин тоже не изменяла привычке, проходя через турникеты в Псайтек.       «Я не собираюсь искать бухгалтера или кого там. У Карины точно есть нужные выписки, и Марков сегодня пройдет в отдел»       Эва идёт к кабинету Савицких и облокачиваеися на белую стену, рассматривая или стеклянный потолок, или свои матово-черные ногти.       Савицких цокает в юбке-карандаше и рубашке, в бирюзовой стеганой куртке Псайтека, с планшетом и уложенными волосами: ежедневный протокол: и Раскин весьма резко обозначает свое присутствие: — Привет, не хочешь найти и распечатать мои выписки? — идёт за ней, улыбаясь. Карина выглядит сегодня измотанней обычного. Синее и зеленое стекло: мрак и айсберг. — Ты же обещала уехать. Почему ты до сих пор здесь? — равнодушно замечает, не глядя на Раскин. На мгновение теряет равновесие и чуть не роняет планшет, но выравнивается.             Вторую это раздражает, но она молчит еще метров сорок, пока Савицких не подойдёт к кабинету Маркова. Даже на каблуках она смотрит снизу-вверх, Марков в пиджаке, ворот расстегнут, часы блестят: смолистые волосы и ледяной взгляд тоже. Слышится шум из-за стеклянной двери: — Игорь, могу я сегодня уйти вовремя? — она периодически ночевала в Псайтеке, чтобы закончить всю работу, поэтому крыть синяки под глазами приходилось все чаще и сильнее. Марков на нее даже не смотрит: он в компьютере. — Если ты закончишь с бумагами пораньше, я не вижу причин для обратного.       Карина облегченно выдыхает и даже сдержанно улыбается, мысленно, но ярко, не веря: всё так легко получилось? Её слегка пошатнуло вправо, но Марков не видит, и она собирается уходить. — Прошу прощения, — с искренним состраданием Раскин делает скромный шаг, не переступая, — в бухгалтерии повисли сервера. Карина, пожалуйста, ты не могла бы помочь мне с документами? — и Савицких медленно поворачивается на неё, убийсвтенно-замученно, и затем медленно разворачивается к Игорю, ожидая замечания за такую внезапность и прерывание разговора. Вместо этого Марков отправляет ей что-то с ноутбука и кладет стопку бумаг на стол: — Тебе и так придётся работать с информационным отделом. Там же разберешься с ней, — прокручивает часы и подходит к двери, намекая, что остальным пора покинуть локацию. Раскин отходит к кофе-автомату, отвлекаясь на телефон. Буквально через несколько минут перед Кариной объявляется Игнатьев: — У них что-то не сходится с нашим отделом, — показывает ей распечатанные таблицы, — видишь, в прошлом месяце должно быть меньше, и, — он замолкает, хмуро разглядывая Савицких. Вчера все из отдела уехали почти сразу, как Марков покинул офис. Все, кроме Савицких. Игнатьев только сейчас сложил пазл, как Карина всегда успевала приходить раньше него. Какой идеальный у неё был тайминг: ни одного опоздания за последние два года. — Ты в порядке? — он убирает таблицы, но Савицких забирает их, складывая на и так тяжёлую стопку и пытаясь удерживать планшет: — Я разберусь, давай, — Игнатьев уходит, и тут её подкашивает. Она сжимает бумаги в руках крепче, вместо того, чтобы смягчить удар. Раскин скучающе пьет латте. Игнатьев подбегает к Савицких через несколько секунд, услышав шум. Высвобождает планшет и бумаги из чужих кистей. Раскин сверяется с часами, напрягаясь, что не успеет разобраться до салона: минуты через две всё возвращается в исходное состояние: Игнатьев берёт часть вещей, и вместе с Кариной идет дальше. — Раз вас теперь двое, скинешь мне выписку со всеми подписями на почту, окей? — и ухмыляясь поднимает латте. — Я ещё напомню, на связи, — и подмигивает Савицких, направляясь к выходу из Псайтека.

***

— Так не пойдет. Она все испортит, — Маркова вытягивает руку и ходит из стороны в сторону в тёмной операторской, — у неё эмпатии на тест Тьюринга не хватит, это как ребёнка в карцер с маньяком кинуть. — Она неорганизованная, бестактная и просто меня бесит. Она ничего не слушает, и случай с тобой — просто удача. Грубо говоря, эта белая даже ничего не сделала. Они сидят на стульях с колесиками и катаются от стены к стене. Иногда задевают чужое судно: тогда издается «пуф» и второй умирает на пять секунд. — Может, — Стас откатывается от стены, не жалея кожаные туфли и брюки, — найдём несостыковку в документах? Задержим её и заменим. — Марков выделил срок, мы не уложимся, если выкинем. После него все покинут проект, мы будет снова одни, — Маркова в бирюзовой куртке регулирует угол. — А если спросить Савицких? — Стас пытается задеть, но колеса промахиваются. — Ей эта фифа тоже не нравится, — звонит, говорит минут шесть, отключает, — предлагает нам встретиться. — Какой план? — Антра пролетает мимо. — Саботаж, — и Кёниг задевает колесом.       Их снова привезли на Псайтековском такси в какой-то парк. Солнце мягкое и теплое, куча милых собак и милых людей, и что еще милее — одна из проблем должна разрешиться. — Ну привет, ребята, — Савицких не снимает солнцезащитные очки, улыбаясь на солнце, — вижу, вы тоже с ней не сработались? — Она опаздывает и делает все, как хочет, с ней невозможно договориться без конфликта, — Стас садится на скамью и раскидывает руки. — Дело не в этом. Она не умеет сопереживать.       Все оборачиваются на Маркову. — Ты проницательна, — Савицких цокает, снимая очки. — Вы с ней уже виделись? — Нет, нет, — сдержанно машет головой и хмурится, — просто она так отзывалась об участниках, будто ей неважно, умер кто-то или маник перенесли.       Свежий ветер вытрезвляет голову: договориться с Кариной — договориться с Псайтеком — проект утверждают — всеобщее одобрение — полный успех. — Её отправили вместо меня. Уже не в первый раз, — поправляет прядь с лица и смотрит в сторону, садясь к Стасу, — её Марков вечно прикрывает. — Игорь? — Антра руками отдвигает Кёнига и оказывается напротив Савицких. — Её? — Меня это тоже поражает, до сих пор.       «Я не должна лезть в чужое дело, но: в смысле? В смысле со мной здоровается через раз, а ей ручку подаёт?» — За какие-то успехи в работе, наверное? — Антра спрашивает очень аккуратно, тихо, будто диалог должен потеряться в шуме для всех, кроме них. Савицких громко хохочет и цокает: — Д-а-а, за большие успехи в работе, — и странно кривит губы, Маркова не считывает этот жест.       «Причин не вышвырнуть её просто не остаётся» — Мы можем нарушить ход сессии. Пусть доведет участницу: показатели порвутся, может, будет истерика. Её отстранят за некомпетентность, выкинут с проекта, — смотрит поочерёдно на них двоих, — и возьмут подготовленного человека, который уже все знает. Найти инверсию гораздо сложнее, чем простого наблюдателя. — Я абсолютно согласен, — Кёниг широко кивает и пытается руку или взять, или пожать, и в итоге остается просто сидеть. — Истерика участницы или инверсии? — Конечно участницы. Эту белую попробуй доведи, — Карина стряхивает соринку с её плеча, или с её Псайтековской куртки, — Маркова, не переживай. Это не срыв, всё будет под контролем.       Стас не отвечает на запрос на поддержку. Кажется, он полностью согласен с Кариной. — Ты сама сказала, что Раскин хладнокровная. Значит она и так причинит вред, — Стас говорит Антре, но смотрит в чужое лицо. — Ты нарисуешь им что-нибудь в виаре, Стас будет давать ложные подсказки. Всё выйдет из колеи и эпизод приостановят.       Хочется прислушаться к внутреннему голосу, но его перебивает шум ветра, гул машин и звонки велосипедов. Если быть точнее, еще освисты трёх видов птиц, детские разговоры и плачи в разной тональности, чьи-то ссоры в двухстах метрах и лёгкий звон в ушах. — Я согласна.

***

      Маркова нервно проверяет телефон и ждет в студии Инверсии, когда специалист и инверсия приедут: сейчас начинается самый напряжённый этап, близкий к реальной операции. После него в среду приведут постороннего человека, чьи воспоминания будут воспроизводится под полной ответственностью Марковой.       С каждым новым обстоятельством становилось всё больше шансов на летальный исход: «а» придёт чужой человек, который будет решать почти всё за неё, «б» второй человек, от которого всё зависит, это неуправляемая стерва, и «в» — Маркова совершенно не привыкла руководить.       Хлещет снег. В такой прогноз неуместно носить пальто или кроссовки, дресс-код либо пуховик, либо такси. Эва Раскин предпочла второе. Маркова открывает ей дверь в офис и щурится от белизны снега, идут они к лифту в тишине.       «Может, она скрывается от властей? Кольца нет, прошлого имени тоже»       Они обе не понимали, как себя вести: либо как плохие знакомые, либо как неудачные коллеги.       Раскин с искренним интересом рассматривает оборудование и операторскую, но сохраняет вид равнодушный и уставший. В студии она находилась второй раз, и в прошлый времени на изучение не было: разве что поверхностно. — Что он за человек? — нарушает Маркова десятиминутную тишину. — Хромов? Без понятия. Классно поболтали. Интерес к диалогу исчерпался быстровато. Послышался писк: открылась дверь: Хромов. — Я думала, вы мне позвоните, — Маркова щурится, — стоп, так у вас тоже пароли есть? — Хромов кивает, а Раскин отворачивается с усмешкой. Второй псайтековский, старше Антры года на четыре, внимательно посмотрел ей в глаза и, словно куда-то спеша, протянул руку и представился: — Кирилл Хромов, теперь я ваш новый специалист сессий, — новый режиссёр сессии, выражаясь языком бутафории. «Игорь выше меня примерно на голову, Стас чуть ниже Игоря, а Кирилл — ниже Стаса. У Лемковой антирекорд: она немного ниже меня, соответственно, я для неё полу-Игорь» Ну вот так она отсчитывала рост окружающих людей. Маркова всмотрелась: Хромов имел мелкие острые черты, как хорёк, который сверкнет в ветвях и скроется в следующую секунду.       «Но голос убедительный, умеренный. Что ещё?»       Да ничего конкретного: ничего, чтобы понять, кто перед ней. Вроде статный и серьезный.       Всё.       Они должны начать разбирать сценарий, но Антра проваливается в недавний вечер: псайтековский эксперт и Карина обсуждали план где-то в стороне, сидя за столом, пока Антра листала фотографии на компьютере перед участницей: та смущенно крутила шнурки толстовки, раскачиваясь на пружинистых кроссовках. Пара прядей светлых волос была окрашена в синий.       Она выбрала имя Яна. Не меняла свое изначальное в обход конфиденциальности. — Смотри, похоже на твою комнату? — Да, но вы откройте Пинтерест, там точнее будет, — голос ещё детский, девочке лет шестнадцать. Антра встаёт с кресла и предлагает ей сесть за компьютер, на третий раз девочка соглашается. — У вас такое мелкое всё, а экран огромный, реттач наверное удобно делать. — Ага, мне тоже нравится, — ей тоже нравится ретушировать действительность: теперь производительности для этого хватало. Яна скачивает нужные картинки, и Антра пытается быть настолько дружелюбной, насколько возможно. Ей слегка не по себе, что на сессии будет участвовать ребенок; она начинает задумываться о согласии родителей, затем о том, что, может, это опекуны, и надумывает себе лишнего, представив какую-то трагедию.                         Расспрашивать нельзя, работать нужно с той информацией, которую выдают специалисты: к тому моменту Хромов ещё проводил сессии и не закончил план. Иногда к экрану подходил Игнатьев и задавал дополнительные вопросы. Его тон тоже был мягким, а ещё был смешной свитер, так что Антра наконец успокоилась, что всё будет в порядке. — Вы тоже думаете, что я плохой человек? — Маркова с изумлением оборачивается на девочку. — Почему ты так решила? — Мне кажется, так все думают, просто не говорят, потому что это неэтично. — Слушай, я пока не знаю, что ты там натворила, но если это не убийство — я буду спокойна. — Ну, — Яна усмехается и снова становится серьезной, — вообще-то убийство. Я убила дружбу, которой дорожила. Маркова принимает озадаченный вид и проваливается уже в мысли о поведении Кёнига. Быстро ловит себя и включается обратно: — Иногда мы совершаем плохие поступки, — короткая пауза, — чтобы провести черту. Черту между нами и другими людьми. Либо черту, до которой мы никогда больше не должны доходить. Какую провела ты?       Участница сначала закатила глаза, ожидая фразочку из Пинтереста, но часть слов заставила задать себе вопрос. Прошло пару минут, участница набирала фотографии уже не связанные с локацией: забавных корги, арты, пейзажи: ей просто нравился процесс и масштабный яркий экран.       Маркова увидела, что участница собирается что-то сказать, и ожидала ответ на свой вопрос.       «Рефлексия сверх меры — это опасно, но в малой дозе может сработать. Надеюсь, я не сказала лишнего, сейчас посмотрим»       Яна наконец решается и поднимает глаза: — Можно я у вас роблокс запущу? Маркова поняла, что к ней обращаются, но не сразу. Проснулась. — Антра, у вас все готово? — Хромов смотрит с вежливым ожиданием. — Да, да, — Маркова отходит к компам и запускает программу. Делать эпизод не для себя — другое чувство. Словно подарок, который должен быть красивым и выверенным; будто вручную делать кулон или часы, которые человек будет носить ещё не один год. А значит нужно сделать хорошо. Нужно быть аккуратным: чужие воспоминания хрупкие, как иней на листьях. Поэтому за процессом Маркова следила сверхдетально: запрашивала отчеты у графического отдела дважды в час, иногда чаще, проверяла каждый этап визуализации.       С разрешения специалистов в сценарии используется реальное имя для объекта эпизода: личный запрос участницы: чувство вины здесь серьезное, поэтому извинение перед чужим именем не произведет нужного эффекта.       Маркова запускает эпизод.       Гирлянда тёплого оттенка загорается плавной волной: классическая, но невероятно уютная комната девочки-подростка прогружается. Пушистые пледы, фотографии на пробковой доске, растения на подоконнике и рабочий стол, полный карандашей, фломастеров и прочего. — Смотри, здесь ты начинаешь, — Хромов уже в графике указывает на стол, который в жизни был прямоугольником с цветными метками. — Ты ждёшь свою подругу, потому что вы запланировали киносеанс. Она скоро должна прийти, поэтому ты, ты, — он щёлкает пальцами, подбирая слова. Маркова подсказывает ему в микрофон: — Поэтому она чувствует облегчение, когда дверь наконец открывается. Ещё минут двенадцать спутанных объяснений Хромова заставляют Раскин зевать. — Да, точно, ты начинаешь здесь, но тут, — он снова щёлкает, — останавливаешься. И тут начинается текст, я его выделил синим. Потом пройдете примерно до середины. — Что там дальше? — Это чужое воспоминание, а не пьеса, Лемкова, — произносит ей в гарнитуру и видит, как меняется чужое лицо от обращения, — за которое мы несем ответственность. Твой промах может довести человека до срыва или приступа. — Уже поняла. — Я очень прошу тебя: найди в себе хотя бы намёк на эмпатию, и сделай всё по-человечески. Если ты тоже провалишься, всё закроют. Всё, над чем я, — шумно выдыхает, — так тупо и беспрерывно работала последние несколько лет. — Раз я такая бесчувственная, без намека на сопереживание, я участницу доведу до нервного срыва, а твой стартап до закрытия. Маркова продолжает говорить в микрофон, но никто ее не слушает. — Хватит меня игнорировать, — Маркова повышает громкость, ответа не следует, — ты должна слушать меня в том числе. Раскин шумно выдыхает в микрофон, оглушая человека в наушниках, и снимает гарнитуру. — Здесь вообще Савицких хотела быть, но она нажаловалась на меня, так что… — Слушай, что тебе говорят, — Хромов смотрит грубо и надевает ей гарнитуру. — Твою работу здесь будут оценивать, и прекращай светить белыми зубами. Только смеяться умеешь. Ей снова прилетает подкол за белое. И Маркову твоя прошлая выходка не понравилась. Тем более шумиха была недавно, так что для твоего увольнения уже две уважительных причины. — Какая выходка? — Маркова подключается. — Я тебе не верю. Ты просто один раз покатался с ним на машине, — упирается языком в щеку, — и теперь считаешь себя офигеть каким нужным.       Хромов дико молчит, глядя исподлобья. Отводит глаза в сторону и отшагивает: — После такого выступления на камеру ты точно вылетишь, — машет указательным. — Продавщица херова. — Я понимаю, что незнакомые слова очень сложные. Поэтому я напомню, что продавец и маркетолог — это не одно и то же. — Это одно и то же. — Это абзац, — Маркова скрывается в кистях и качает головой, — нас закроют. Хромов машет: — Подойди сюда, отключи камеры. Она все отрубает и оказывается в пространстве сцены. Кирилл берёт глубокий вдох и подходит — Антра, послушай. Оборудование здесь в большей части арендованное. Победителей было больше одного, не только вы. Поэтому всех лучших специалистов находится в других проектах. — У него там партнеров десять в спонсорах, а он наушники арендовывает? — А она и правда наивная, — цокает Раскин и отходит. — Все мы слышали про тот случай. До которого Псайтека в таком виде еще не было. — Да, я много читала, иски, ребрендинг, замятые интервью, — Маркова начинает перечислять, но её останавливают. — Так вот сейчас компании нужна реабилитация. В особенности Игорю. Он новый директор — и он новые перемены. — Игорь ищет людей, которые создадут что-то с ума сойти какое важное и отвлекут людей от прошлого? Хромов вдыхает и опускает голову: правильно — Но почему она здесь? Почему не Карина или, ну, — показывает руками клюв, — однотонный? — Потому что Карина планировала избавиться от Раскин. Она бы провалилась и её бы наконец уволили. Они с Игнатьевым в принципе не собиралась здесь фигурировать. — Почему тогда согласились? — Многих отправили на перспективные проекты от партнёров, и остаться вообще без дел было бы вдвойне унизительно. — То есть единственная причина, по которой наш проект еще не закрыли, — она откидывает спину назад и указывает на белые волосы, — это то, что вместо увольнения она получила «Оскар» за роль самой себя? За то что еще раз похихикала? И почему продавщица? — Вырвалось просто. Это неважно, Маркова, — он кладёт ей руки на плечи, — если ты сможешь проводить каждую сессию в таком же формате, но для других людей, это будет фантастический масштаб, понимаешь? Каким-то образом повторить то же самое, но с другим сценарием. — Это действительно превращается в театр, ты предлагаешь мне искать актёров? — Тебе не разрешат добавлять посторонних. Но Савицких права: ты наш шанс заявить о себе, стать отдельной единицей, а не частью целого, — он внимательно смотрит на неё оленьими глазами. — Она тебе правда так сказала? — Я подслушал, пока они ругались с Раскин, которая собиралась уволиться. Вроде её попытались уговорить, но, как ты знаешь, денег за участие здесь почти не платят. Она угрожала, что уйдет из компании. — И кто будет вместо неё? — Никого. Остальные в Псайтеке заняты в других проектах, а людей извне здесь не любят.       Савицких недавно резко поменялась в поведении, так что она тоже не подойдет как запасной вариант.       Раскин приходит сообщение: «если не переведёте оплату в течение недели, я сменю замки и продам ваши вещи». Она смотрит как хорёк, по сторонам, и мягко подбегает к Хромову. — Кирилл, можешь одолжить мне, пожалуйста, на аренду? — Это ты шутишь так? — его перебивают, он хмуро разворачивается. — Меня на улицу выкинут. Правда, пожалуйста. — Действительно смешная шутка. — Кирилл, найди в себе хотя бы намёк на эмпатию.       Маркова слышит собственную фразу и осторожно спрашивает, прокашлявшись: — А насколько ты далеко от центра живёшь? — и заходит в телефон, Раскин отшагивает от Кирилла и возвращает привычное высокомерие, подняв бровь: — На проезд оставь себе, овечка. Это обидно, но Лемкова права: денег у Марковой неё только на метро.       «Соотнесла немытые кружки и разбросанные упаковки, и поняла, что я собиралась сама у кого-нибудь одолжить»       Кирилл этого не видел: но видел что ему не нравится происходящее. Маркова отходит в сторону и давит на виски, сомневаясь в успешности своего положения: мысль, что Игорь наконец-то обратил внимание на её достижения и собирается поставить её в ранг коллеги, классно так мотивировала. Сейчас же ситуация оказывалась противоположной: ну, мы там выбрали часть ребят, часть чисто для статистики, ну и остатки со стола заберите.       Оценить Хромова и Савицких она не могла: может, у них хорошая динамика как у специалистов, может нет, информации в сети мало; у Игнатьева была пара статей, но еще со студенчества; Лемкова вообще собирается уходить. Может, стоило копать дальше, но ей не хотелось — не хотелось случайно наткнуться на разочарование.       Она совершенно не знала, каким образом заставить эту машину работать: стояла с японской инструкцией в руках и сотней клавиш, но понятнее не становилось. Проблема два: инициативность в дефиците: без Стаса неясно, как работать, а равнодушие со стороны остальных в проекте, за исключением Хромова, тушило остатки энтузиазма Марковой об её же руки.       «Ну чё там со Стасом? Стас даже не позвонил за всё время. Ничего не писал. Как и мама. Как и я»