РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

Эва хочет найти себе подсказку: глядит, что лежит у нее в карманах, но не понимает, чьи это вещи. Пароль от телефона вызывает вопросы, а сканер, в целях безопасности, она не подключала. Безопасности не было. Шаг крутил полукруг, второй шаг шёл диагональю и косил ось, рубил пространство до мелкого закутка, темно-сырого, с поплывшими граффити и непонятными высветами: уже темнело: уже прохода не было. Где-то лаяла собака. Академия искусств где-то рядом. Раскин проводит руками по лицу, но обновленной картинки здесь нет. Эва пытается нащупать виар, но его нет. Лемкова хочет отсюда выйти, но её тоже нет.  Маркова с каждым ложным поворотом жалеет всё сильнее: не нужно было ей помогать. Не нужно было сюда идти. Она сама виновата, сама бы разбиралась — Маркова не должна ломать свои планы из-за этого — свою, блин, реализацию. Открывает навигатор и проверяет, где уже была, находит смутно знакомое граффити и пытается идти от него. — Ты не просто без премии, ты ещё должна мне будешь, — Антра докручивает маршрут до нужной точки, неизвестно как долго она меняла повороты, — ты отыграться за прятки хочешь? Это детский сад, Лемкова, — забыла, что её это обращение обижает, а потом думает, что и без разницы, что там Лемкову обижает. Но ни Лемкова, ни Раскин не реагируют. — Приём, алло, — щёлкает ей перед лицом. — А где здесь академия искусств? — руки в карманах, взгляд прикрыт, манера какая-то грубая. — Я поняла, я несмешно шучу. Теперь пошли, нам нужно работать, — оттаскивает её за локоть и пытается вывести к адекватной дороге. — Нет, мне нужно на мою выставку, — и включает другой голос, низкий и гулкий, без своей хриплости, руками машет широко, — меня отчислят, если опоздаю, капец. Антра хочет спросить, в своём ли уме Лемкова, но вместо этого сама застывает с рукой у лица: ребра проваливаются куда-то в темный переулок, ноги перетекают в вату и льются пластилином по кривой дороге. Раскин была инверсией политеха. Биография политеха смешались с психикой Раскин. Граффити, академия искусств, лай собаки, которая вообще была у Яны, всё вмешивается в глаза и уши. Антра обхватывает свою голову на предмет виара, потом берёт лицо Раскин в свои руки и хочет начать говорить, привести в адекватность и напомнить, кто она в действительности, но сказать ей нечего: она ничего о ней не знает.  «Я не знаю, доучилась она в той же школе или ушла, я не знаю, какое у неё на самом деле образование, я не знаю, кем она работает кроме инверсии. Всё, что я о ней знаю — что она моя детская травма» Сложно назвать это эгоизмом: наверное, так в принципе устроена память. Маркова не обязана знать, как сложилась чья жизнь, тем более не обязана, если человек сам не собирается откровенничать.  Она себя-то не знала, кажется.  Всё выходило синим: чужой город, чужой темный серый угол, по-собачьи холодно и пусто: в голове не было плазм, процессоров и проводов: в голове свистел ветер, точил руки и углы кирпичей. Собачий лай шумел, бил трещины в стенах и сырой, голый переулок винтил уши камнями.  Марковой звонят. Это Игорь. Антра глядит на экран телефона несколько секунд и все-таки принимает вызов, Лемкова начинает куда-то отходить.  — Слушай, ты же Кёнига не упоминаешь вроде?  — Нет, — придерживает Лемкову за локоть, — должна?  — Нет-нет, так и правильно. Пока не сверкай лишними именами, договорились?  — А если из Псайтека?  — Пока не надо, просто пока не сверкай. И я, признаюсь, не ожидал. Так сказать, ачивка «привлечь внимание общественности» получена. И он сбросил, а Маркова вспомнила снова тот вечер: когда можно было играть в приставку, когда он объяснял про игры всё, что только можно, наперекор маме, урокам и прочему, когда они шутили и смеялись на равных, несмотря на возраст и статус.  Но сейчас был другой вечер, сыпал чужой снег и бился о чужие углы и плечи. Сострадание тоже тает, возвращается усталость и раздражительность, от которых Марковой не получается отмахнуться. Но Лемкову нужно спасать отсюда.  — Я знаю, куда идти, пошли, — хлопает её по плечу, по-Стасовски, забирая его жест себе, и ведёт Лемкову по переулкам. Антра быстро соориентировалась, постоянно оглядываясь, где блуждает взгляд Раскин. — Тебя хоть как зовут?  — Просто проведите меня, не нужно расспрашивать, — цокает и закатывает глаза, — у вас есть закурить? — Ты не куришь. У тебя нет ни упаковок, ни зажигалок. — Я просто надела не ту куртку. Антра не знала, что это за человек. Для Оксаны — это отражение Марковой, для Раскин — очередной костюм, для общества — две даты. — Почему ты сменила имя, Лемкова?  Тут Раскин остановилась и сурово посмотрела на неё: проснулась и вырвала руку, резко оглянувшись, чтобы понять где находится. Они уже подошли к гостинице: прошло часа три, как они выходили в последний раз.  — Хоть что-то сработало. Не надо так на меня смотреть, — Маркова отвечает тем же сердитым взгдядом, — я на тебя весь вечер убила.  — Какой из? — агрессивно усмехается.  — Знаешь, просто загляни в телефон, — Антра понимает, что ответным раздражением она ничего не добьется, а им еще завтра выступать. — Посмотри, который час, время использования приложений, все дела, и объясни мне, где тебя носило последние три часа. Лемкова ещё раз усмехается, но все-таки проверяет телефон. Видимо, она его вообще не открывала, а маршрут до выставки так и остался висеть.  — Тебя видимо переключило, когда ты увидела что-то знакомое, и, — сжимает ободряюще плечо, — ну, ты начала искать академию.  — Академию искусств?  Лемкова намеренно дёрнула плечом, но чужая рука осталась, и тогда Эва сжала переносицу и отвернулась. Чужие воспоминания и раньше могли вставать вместо собственных: додумки, обрывки рассказов, передач, всё это сшивалось запросто и выкручивалось или тревожной мнительностью, или соображающим умом.  «Это здорово, чтобы выступать на сцене или, не знаю, книги писать. Но я иногда смотрю в чужое окно и минут десять убеждаю себя, что это просто чужое стекло» Хмурится и лицо остаётся нетронутым переживаниями: секунд через пятнадцать она с усмешкой снова глядит на Маркову и побеждённо кивает: — Немного Бойс. Да, я что-то связь с сервером потеряла. Обновляй список задач, Марка.  *** — Идёт вся верхушка отдела, — говорит Рафаэль в телефоне на ресепшене, глядя, как сотрудники Инверсии один за другим выходят из кабинетов или проходят в стеклянные двери. Он не замечает Кёнига и Маркову, но успевает поймать взгляд Савицких, Игнатьева не видно. Карина ждёт лифт, и через десять секунд объявляется Раскин: снова без фирменной куртки, вне дресс-кода, стрелки острые, в чёрной водолазке с цепочкой и светлых брюках. Она игнорирует чужое присутствие и убирает прядь волос за ухо. Карина расстегивает воротник блузки под курткой: смотрит в зеркало, макияж сдержанный, и изображает непринужденность, но вместо напряжения вызывает смешок: Раскин хмыкнула и зашла в лифт.  Игнатьев идёт вдоль Коридора с краю, где стекло этажей, Кёниг — с другой стороны, ближе к стене. Он в костюме, держит темп, но старается идти впереди. Игнатьев в бирюзовой стёганой куртке с логотипом и планшетом. Игнатьев отклоняется и переходит прямо перед Стасом. А Антра стоит около конференц-зала и постоянно поправляет рубашку. Обычная, чёрная. Маркова нет. Вернее, никого нет, она пришла раньше на сорок минут. От вида Раскин уверенность сбивается, от полуравнодушной Савицких – тем более. Через пять минут подходит Игнатьев, в куртке и уставившись в планшет, за ним Стас, снимает очки и возвращает обратно. Антра осторожно подшагивает к нему, но Стас отворачивается на какой-то вопрос Карины. Все делают вид, что Антры здесь нет. Игорь даже не пришёл, но Антра уже чувствует, как он разочарован. Хромов прошёл мимо, в своих проблемах, мимо конференц-зала. Чёрная рубашка удрученно прислоняется к стене, карие глаза идут из стороны в сторону и резко останавливаются: Лемкова ей подмигнула. Маркова от неожиданности хмыкает и чувствует нотку спасения: она всё-таки существует. Памурзин опаздывает и двумя руками перекручивает сбившийся свитер, рассеянно кивает общей компании. Хромов приходит с планшетом и открывает дверь, за ним — Игорь. Каждый в коридоре выпрямляет спину и разворачивает голову. Раскин и Савицких переглядываются. Игнатьев идёт вперед Стаса, задев плечом, и только Памурзин машет рукой вперёд, пропуская Антру. Никакого особо отношения от брата: он не посмотрел, не поздоровался. Уже без разницы. В серо-бирюзовом кабинете, с панорамными окнами с видом на высотки и серое небо, они будут обсуждать дальнейшее развитие Инверсии порядка ста сорока минут. Каждое предложение от участников как выстрел: в пацифистах только Антра и Виктор.  — Инверсия становится узнаваемой. Пока в узких кругах, и поэтому, — локоть на столе, кисть ребром на окружающих, блестят часы, — у проекта должно быть своё лицо. Антра основатель, плюс её запомнили всего за один вечер, — он поднимает брови, хмыкая плечами, — это неочевидно, но это работает.  Савицких хочет облокотиться на спинку стула, но авторитет Маркова блокирует позвоночник: идеально ровная спина, руки аккуратно лежат на столе, безукоризненно. Раскин же ставила руки на подлокотник, складывала ногу на ногу, пару раз потянулась и насмешливо зевнула. Памурзин смотрел в одну точку и периодически складывал оригами. Игнатьев вечно сверялся с планшетом и неподвижно сидел, как Савицких, изредка косясь на нервного Стаса. Хромов просто послушно озвучивает, что нужно, иногда откидываясь на спинку. «А какая я со стороны? Уже не имеет значения, я автоматом получила должность. Только что. Охренеть. Просто охренеть» — Антра облегченно обнажает клыки и широко смотрит на Стаса: он сдержанно кивает, в секунду она переводит взгляд на Хромова, на Савицких, даже на Памурзина, но реакции ноль: Игорь уже гасит её триумф своей издевательской усмешкой и продолжает говорить. — Я знаю, вы ожидаете, что я выберу второго человека, просмотрю его график опозданий, перевыполненные планы и всё прочее, — они с Хромовым хмыкают, хмыкает и Раскин, которая сломала успеваемость Карины: неоднократная пропажа бейджа обеспечила в сумме неделю опозданий. Но Савицких не оставляла это без внимания: она составляла рапорты на Раскин, ухудшала её показатели в отчётах и, просто за чашкой кофе, вбрасывала про их сомнительные отношения с Марковым. — Но я наблюдатель: я не могу корректно оценить ваши успехи. В отличие от вас. Игнатьев отвлекается:  — В каком смысле? Вместо ответа Игорь улыбается одним уголком губ: у него загорается взгляд и острые зубы: Антра всё поняла. — Мы себя оценивать будем? — Памурзин делает птичку из визитки. — Друг друга, — Хромов подключается к марковской улыбке. — Голос Антры идёт за два. В конце месяца проведём опрос. — Но так нечестно, — Раскин подаётся вперед и ставит предплечья на стол, глядя на Игоря, — Карина трёх слов не свяжет перед камерой, если ей готовый текст не скинут. — У тебя даже диплома психолога нет, — спокойно замечает Карина, глядя в стол. — Инфлюенсерам не нужны дипломы, им нужно уметь рекламировать продукт и себя, — закатывает глаза с усмешкой и продолжает смотреть на Маркова. — Представитель должен быть тактичным, учтивым и объективно положительным, я правильно говорю? — Хромов смотрит на Раскин. Она усмехается в стиле «это очевидно». — И он явно не будет препятствовать своим коллегам ради собственной выгоды, полагаю? Оскорблять их в порыве эмоций или бросать проект без предупреждения? — Всё верно, — Игнатьев мерно кивает. Раскин не знала, что Савицких работает против неё за спиной, так что возразить ей было нечем. «Перед Марковым моё досье было безукоризненным: это была платина; Савицких же влила олово и какую-то муть» Раскин считает голоса: за Савицких точно голосует Игнатьев, наверняка Хромов, и, если Карина продолжит хлопать ресницами, Кёниг. Хромов вспоминает про Маркову и весело на нее смотрит через стол, думая, как договориться с мистером оригами. Стас складывает два от Антры и один от Памурзина, таким образом он точно попадёт в финальное голосование, и с высокой вероятностью может сразу попасть в представители.  — Продолжайте работать, — Игорь накидывает пиджак и выходит из конференц-зала, сверяясь с часами. Хромов завершает собрание и подводит итоги: спринт начинается.