Объект находится под охраной. 2.0

Полночи Минхо возился с Джисоном. Виагра давала о себе знать: примерно каждые полчаса Джисон просыпался в холодном поту, его бросало то в жар, то в озноб. Минхо то и дело отпаивал его водой, но, конечно, одной водой тут было не обойтись, переодически Джисон ластился словно мартовский кот. К третьему часу ночи Минхо начал ощущать себя не столько парнем, сколько очень уставшим работником секс-шопа, вышедшим на домовое обслуживание. Джисон, в очередной раз пробудившись с пламенем в глазах, ухватил его за рукав с такой силой, будто это был спасательный круг в бурном море его гормонального шторма. — Жарко… и одиноко… в этой громадной кровати, — прошептал он трагически, закусив нижнюю губу. Минхо с героическим усилием сдержал смешок — голос Джисона звенел, как у героя дешевой мыльной оперы перед самым эффектным признанием. — Ладно, ладно, подвинься, драматический король, — буркнул Минхо, плюхнуясь рядом, но сохраняя дистанцию в целый валик от подушки. — Только давай без этих мартовских выкрутасов. Я тут за сиделку, а не за объект страсти. Это, конечно, было легче сказать, чем сделать. Джисон, получив разрешение на присутствие, немедленно превратился в человеческую липучку. Он прильнул к Минхо всем телом, а его холодные ступни бесцеремонно устроились под теплой голенью. — Ты как большая, дышащая грелка, — вздохнул Джисон блаженно, уже начиная потихоньку посапывать. Минхо лежал, уставившись в потолок, и размышлял о несправедливости судьбы: почему именно ему выпала честь отбивать атаки влюбленного спанчбоба, накачанного стимуляторами? Но, а кто же ещё если не он?? После пятого или шестого раза Минхо уже секса не хотелось ВООБЩЕ, словно он на год вперед уже вдоволь насытился этим делом. Каждое новое прикосновение Джисона вызывало у него не страсть, а глухое, философское отчаяние. Он чувствовал себя как тот самый батат в микроволновке — разогретый до неприличия, мягкий внутри, но абсолютно лишенный всякого собственного желания. "Ещё раз, и я начну выставлять ему счёт по часам, с пометкой 'услуги эмоциональной и физической поддержки в условиях острого гормонального кризиса'", — думал он, пока Джисон, в очередном полусне, пытался засунуть ему руку под футболку. Минхо подпрыгнул как от огня: — Нет, нет Джисон постой, тебе уже хватит на сегодня, ещё ближайшую неделю будет болеть всё.. Джисон замер с выражением глубокой, собачьей обиды на лице. Его рука, словно побитый щенок, медленно отползла обратно. — Ты меня больше не хочешь, — констатировал он с такой скорбью, будто Минхо только что отменил Рождество. — Я стал тебе противен после всего этого… этого безумия. Джисон, однако, уже отключался. Его осознанные атаки сменились сомнамбулической нежностью. Он обвил Минхо ногой, бессознательно ища источник тепла, и замер. Примерно в половине седьмого утра случилось чудо: Джисон не проснулся. Он не ворочался, не застонал пафосно и даже не попытался сунуть ледяную ногу Минхо под ребра. Он просто… спал. Ровно, глубоко, а его дыхание наконец-то стало напоминать дыхание человека, а не перегретого паровоза. Минхо лежал неподвижно, опасаясь пошевелиться, словно сапер, которому повезло с последней растяжкой. Эта тишина была восхитительнее любой симфонии. В просвете между шторами уже серело небо, и Минхо почувствовал прилив идиотской гордости, будто он не парень, промучившийся всю ночь, а великий укротитель, усмиривший дикого зверя лошадиной дозой химии и силой воли. Он даже рискнул осторожно повернуться на бок, мечтая наконец выкроить хоть полчаса сна для себя. И тут же наткнулся на пристальный, кристально ясный и абсолютно трезвый взгляд. Джисон не спал. Он просто молчал и наблюдал, а в его глазах плескалась такая лужа неловкости, стыда и осознания всего произошедшего, что Минхо чуть не рассмеялся. — Привет, — хрипло сказал Джисон. — Можно мне сейчас провалиться сквозь этот матрас? Прямо в бездонные глубины земной коры? Вместо ответа Минхо тяжело вздохнул и потянулся к бутылке с водой на тумбочке. — Не проваливайся. Придется тебя выкапывать, а у меня уже с утра запланирована героическая смерть от недосыпа. Он отхлебнул воды и сунул бутылку Джисону. — Пей. А потом слушай мой ультиматум. За сегодняшнюю ночь ты мне должен: а) пожизненный запас кофе; б) публичные извинения перед моей поясницей; и в) священную клятву, что никогда, НИКОГДА больше не пойдешь в клуб без меня.  Джисон послушно глотнул, красноухий, как школьник, пойманный за списыванием. — Принимается. Все пункты. Можно добавить пункт 'г') – завтрак, который я лично приготовлю, даже если это будет подгоревшая яичница и тост с надписью 'прости' из кетчупа. Минхо оценил это предложение с профессиональной скупостью выжатого до дна менеджера. — Тост с надписью 'прости' принимается, но яичницу без подгорелых краев. И кофе должен быть крепким, как моя ненависть к виагре в три часа ночи. Он позволил себе закрыть глаза, ощущая, как все мышцы одновременно взвывают о пощаде. Джисон, теперь уже стеснительный и осторожный, придвинулся чуть ближе, но не как липучка, а скорее как грелка, которая помнит о своих границах. Следующий час прошел в редком, почти священном спокойствии. Джисон, окончательно вернувшийся в свое тело и разум, превратился из мартовского кота в умиротворенного, слегка пристыженного щенка. Когда же Минхо окончательно провалился в сон, это было не побегом, а скорее почетной капитуляцией. Он проспал, как убитый, три часа, а проснулся от запаха — не идеального, но искреннего. Джисон действительно пытался готовить. На кухонном столе стояла пара тостов с кривыми, но читаемыми буквами «SORRY», чашка кофе, от которого исходил вполне серьезный аромат, и яичница, чьи края демонстрировали лишь легкую, почти художественную обугленность. Завтрак стал не просто едой, а немым судом и мирным договором. Джисон молча подчинялся каждому требованию — поднес салфетку, добавил сливки, даже попытался массировать Минхо плечи, получив за это легкий шлепок рукой. — Услуги массажа не входили в ультиматум, и я еще не восстановил психологическую устойчивость для тактильного контакта, — проворчал Минхо. К концу завтрака атмосфера напоминала хрупкое перемирие в зоне боевых действий. Минхо, подкрепившись, почувствовал не прилив сил, а окончательное падение всех защитных барьеров. Его терпение, и без того истощенное за ночь, теперь висело на тончайшей ниточке. И Джисон, движимый желанием загладить вину, эту ниточку беспощадно оборвал. — Знаешь, — жизнерадостно начал Джисон, моя посуду, — когда я утром проснулся и все вспомнил, у меня была только одна мысль: «Боже, как же тебе, наверное, со мной было весело!». Он обернулся с такой сияющей, немного дурацкой улыбкой, будто они только что вместе выиграли «Оскар» за лучшую комедийную импровизацию. В кухне воцарилась гробовая тишина, которую нарушил только резкий скрежет стула. Минхо медленно поднялся. — Весело? — его голос прозвучал непривычно тихо и ровно, что было в тысячу раз страшнее крика. — Джисон, милый, мне было так «весело», что я мысленно составлял завещание, где в графе «причина смерти» указывал «хроническое истощение от отбивания атак перевозбужденного спанчбоба». Я чувствовал себя не парнем, а крайне специализированной общественной службой! А ты говоришь — «весело». Джисон отставил тарелку, его улыбка растаяла, сменившись обидной непонятливостью. — Ну, я же не специально! Ты же сам помогал, не бросил… Я думал, ты… в какой-то момент тоже получал удовольствие. Это была последняя капля. Тот самый «какой-то момент» Минхо мог описать с хронографической точностью: между третьим и четвертым часом ночи, ровно на сорок секунд, прежде чем его снова окатила волна философского отчаяния. — Получал удовольствие?! — Минхо засмеялся коротким, сухим, абсолютно невеселым смехом. — Джисон, к четырем утра мое либидо выглядело как выжатый до дна тюбик зубной пасты, который я еще и по углу стучал, чтобы выжать хоть что-то! Я мечтал не о сексе, а о священном обете безбрачия и горячей ванне! А ты сейчас стоишь и рассказываешь мне про «удовольствие», как будто мы провели романтический вечер, а не ночное дежурство в гормональном отделении скорой помощи! Обида на лице Джисона сменилась глухой, растущей злостью. Он вытер руки и шагнул навстречу. — Прекрасно! Значит, я был для тебя обузой, «работой», «службой»! А почему ты тогда не сказал «стоп»? Почему не вышвырнул меня в другую комнату? Потому что тебе нравится быть мучеником? Нравится потом сидеть с таким лицом и копить претензии, чтобы вот так вот взорваться утром с чувством марали? — Я не вышвырнул тебя, потому что ты был в неадеквате и мне тебя, как ни странно, было ЖАЛКО! — рявкнул Минхо, теряя последние остатки самообладания. — Но, видимо, зря! Лучше бы я оставил тебя одного потеть и метаться. Может, тогда бы до тебя дошло, что твои гениальные эксперименты с незнакомцами имеют последствия не только для тебя, но и для того, кому придется разгребать этот эпический бардак! — О, теперь я виноват и в том, что ты мне сострадал? Блестяще! — Джисон язвительно хлопнул себя по лбу. — Тогда давай сразу на чистоту: может, ты просто устал от меня? От нас? Может, вся эта «усталость» — просто удобный повод? Потому что если после такой ночи твой парень вызывает у тебя только раздражение и желание выставить счет, то это о многом говорит! Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как осколки разбитой тарелки. Минхо почувствовал, как внутри у него все обрывается. Он смотрел на Джисона — того самого, который три часа назад был «пристыженным щенком», — и видел теперь только защищающегося, огрызающегося человека, который так и не понял сути претензии. Не понял разницы между «мне было тяжело» и «ты мне противен». — Знаешь что? — Минхо сказал это почти шепотом, устало проводя рукой по лицу. — Говорить с тобой, когда ты в таком настроении, все равно что пытаться объяснять теорему стене. Ты сейчас слышишь только себя и свою обиду. Я ухожу на работу. А ты тем временем подумай: ты извинялся за ночь или за то, что я утром оказался недостаточно восторженным воспоминаниям о ней? Дверь захлопнулась с таким финальным щелчком, будто поставила точку в целой эпопее. Джисон остался стоять посреди кухни, в окружении ароматов кофе и сгоревшей обиды, ощущая себя полным идиотом. Его праведный гнев, такой горячий и убедительный секунду назад, мгновенно испарился, оставив после себя лишь едкую гарь стыда. «Блестяще, — мысленно прошипел он сам себе. — Ты только что обвинил своего парня, который провел рядом адскую ночь, в том, что он… что он слишком хорошо ко тебе относится. Гениально, просто уровень Нобелевской премии по идиотизму. Он грузно плюхнулся на стул и уставился на злополучный тост с надписью «SORRY». Буквы расплылись от масла, превратившись в унылое коричневое месиво. Символично, черт возьми. Весь его великий план «загладить вину завтраком» обернулся токсичным скандалом, потому что ему, как упертому барану, непременно нужно было услышать не просто «все в порядке», а бурные аплодисменты за свою ночную роль гиперсексуального супергероя. «Получал ли ты удовольствие?» — мысленно передразнил он сам себя и сгреб волосы в охапку. Да от одной этой фразы хотелось биться головой об этот самый стол. Джисон уставился на телефон, как на единственный спасательный круг в штормящем океане собственной глупости. Мама. С ней он не говорил почти десять лет. Но сейчас он чувствовал себя не взрослым мужчиной, а маленьким, растерянным мальчиком, который устроил пожар в квартире и теперь ищет того, кто поможет разгребать пепел и поймет, почему он решил играть со спичками. Его пальцы сами нашли номер в памяти. Звонок был скорее импульсом отчаяния, чем обдуманным планом. Когда он услышал ее голос — тот же, слегка усталый, с той же ноткой ожидания в конце каждого предложения — у него вдруг перехватило дыхание. — Мам, — выдавил он, и голос предательски дрогнул. — Можно встретиться? Сегодня. Нужно поговорить. На другой стороне была тишина, которая длилась целых три секунды — целую вечность в масштабах звонка сына, который пропал. — Джисон? Что случилось? Ты в порядке? «В порядке?» Он чуть не рассмеялся. Он был так далеко от «в порядке», что это состояние казалось ему мифической страной, о которой он только читал в книжках. — Нет, мам. Не в порядке. Я совершил что-то эпически глупое и теперь мне нужен… взрослый человек. Или просто мама. Они встретились в небольшом парке, недалеко от дома. Мама пришла быстро — он видел, как она почти бежала по аллее, и в этом было что-то такое раздирающее сердце, что Джисон почувствовал новый виток стыда. Она выглядела старше, чем он помнил. — О боже, — выдохнула она, останавливаясь перед ним и вглядываясь в его осунувшееся лицо. — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через стиральную машину, а потом забыли погладить. Садись, рассказывай. Он плюхнулся на скамейку и обрушил на неё всё: про кроссовки, про виагру, про ночной марафон, про тосты с извинениями и про свою гениальную реплику про «веселье». Говорил сбивчиво, жестикулируя так, будто отбивался от роя пчёл. Мама слушала, не перебивая, и её лицо постепенно менялось — от тревоги к пониманию, а потом и к едва сдерживаемому… веселью? Джисон умолк, ошеломлённый. — Детка, — наконец произнесла она, и в уголках её глаз заплясали предательские морщинки. — Поздравляю. Ты не просто накосячил. Ты совершил классический, веками отточенный мужской манёвр под кодовым названием «Выстрелить себе в ногу, а потом обвинить пистолет в неверности». Браво! — Мам! — возмутился Джисон. — Это не помощь! Моя личная жизнь рассыпается в пыль, а ты тут аплодируешь моему провалу! — А как ещё реагировать на это великолепие? — она рассмеялась, чистым, звонким смехом, от которого стало немного легче. — Сынок, да ты выдал такой концентрат абсурда, что грех не оценить. Ты сначала устроил гормональный шторм, потом завалил парня завтраком-инсталляцией, а когда он, обесточенный, не стал ликовать, — устроил истерику и на полном серьёзе обвинил его в недостатке энтузиазма! Ты — ходячий учебник по тому, как не надо делать. Это гениально! Джисон опустил голову в ладони, но сквозь пальцы к нему уже пробивалась слабая улыбка. Мамина ирония, острая, но беззлобная, действовала лучше любого успокоительного. Она сняла с ситуации налёт мировой трагедии, обнажив её истинную, дурацкую суть. — Ладно, гений, — она похлопала его по колену, переходя на деловой тон. — Теперь слушай старую, видавшую виды женщину. Твой Минхо не устал от тебя. Он выгорел, как лес при засухе. Разница колоссальная. Усталость — это когда хочется выспаться. Выгорание — это когда твоё чувство юмора, либидо и желание быть милым одновременно сели в аккумуляторе и просят уже просто тишины и покоя. А ты вместо паузы и понимания сунул ему в лицо свой сияющий энтузиазм, как фонарик в глаза сове, которая только что пережила полярный день. Естественно, он клюнул тебя, как удав! — Так что делать-то? — простонал Джисон, чувствуя, как с него сходит последняя оболочка самозащиты. — Цветы? Дорогой подарок? Полный ритуал извинений на коленях? — Боже упаси! — мама взмахнула руками, будто отгоняя дурные мысли. — Ты уже отбуфетонал ему тостами, больше никаких материальных свидетельств твоей вины не нужно! Ему нужна не компенсация, а безопасность. Пространство, где его раздражение и усталость не будут восприняты как личное оскорбление. Где ему не придется быть твоим эмоциональным менеджером и санитаром в одном флаконе. Дай ему понять, что ты УСЛЫШАЛ. Не «извинился», а именно услышал. Без оправданий, без встречных обвинений, без этого своего вечного «но я же…». Просто признай: «Да, это была адская ночь. Да, я повёл себя как эгоцентричный идиот утром. Мне жаль. Я дам тебе воздух». — И будь готов, — добавила она, подмигнув, — что даже после идеального извинения, он ещё дня три будет смотреть на тебя, как на непредсказуемую погодную аномалию. Это нормально. Твоя задача — не устраивать новых «сюрпризов». Веди себя предсказуемо, скучно и безопасно. Стань человеческим эквивалентом уютного свитера и чашки ромашкового чая. На неделю. Дальше — видно будет. Он глубоко вздохнул. В воздухе пахло влажной землёй и надеждой. План был простым, ясным и не требовал художественной лепки букв из тостов. Это уже было прогрессом. Но плану мамы не суждено было сбыться. Вернувшись с работы, Минхо застал дома не тихую "погодную аномалию", а настоящий шторм. Вдохновлённый разговором, Джисон решил не ждать и начать "становиться безопасным свитером" немедленно. Он вылил в раковину остатки утреннего кофе, выкинул злополучные тосты и принялся за генеральную уборку с энтузиазмом заправского экзорциста. Когда Минхо переступил порог, его встретила дикая смесь запахов хлорки, лавандового освежителя и… жжёного печенья. — Я испек печенье! Без извинений, просто… уютное! — радостно выпалил Джисон, вынырнув из кухни с подносом, на котором лежали угольно-чёрные треугольники, больше похожие на остатки метеорита. Минхо, чьи нервы и так были натянуты тоньше струны, медленно снял пальто, глядя на этот новый "акт доброй воли" с ледяным недоумением. — Ты поджёг кухню в качестве акта покаяния? — спросил он ровным, усталым голосом. — Это следующий уровень? Сначала гормональный терроризм, потом пожарная тревога? — Нет! Я просто отвлёкся, вытирая холодильник, и… — Джисон увидел, как лицо Минхо снова затягивает той самой плёнкой раздражённого терпения. И тут его накрыло. Вместо того чтобы просто сказать "Извини" и убрать поднос, он, движимый паникой и желанием всё исправить "прямо сейчас", попытался обнять Минхо. — Просто дай мне шанс всё исправить! Касание стало искрой в пороховом погребе. Минхо резко отшатнулся, будто от огня. — Не трогай меня! — его голос, наконец, сорвался, прорвав плотину усталого спокойствия. — Твои шансы закончились в четыре утра! Сейчас мне нужно не печенье, не уборка и не твои липкие объятия! Мне нужна тишина и чтобы ты на метр не приближался ко мне без моего прямого и письменного разрешения! Джисон отпрянул, будто его ударили. Все мудрые слова матери вылетели из головы, уступив место детской обиде. — Я же стараюсь! Я всё понял! А ты ведёшь себя так, будто я заразный! Что мне сделать, ходить по квартире на цыпочках и выть на луну в подушку, чтобы тебя не побеспокоить?! — Да! — рявкнул Минхо. — Именно это! Луна, цыпочки, подушка — блестящий план! Начни прямо сейчас! Потому что каждый твой новый "жест" — это ещё один слой для той кучи, которую мне пришлось разгребать! Ты не даёшь мне отдышаться, Джисон! Ты душишь меня своим раскаянием, как до этого душил своим молчанием! Он развернулся и зашагал в спальню, хлопнув дверью. Но через секунду дверь снова распахнулась. — И знаешь что самое ужасное? — сказал Минхо уже без крика, с ледяным, обескураживающим спокойствием. — В твоих глазах я снова вижу ту же обиду. Ты ждал, что я войду, расчувствуюсь от запаха лаванды и брошусь тебе на шею. Ты извиняешься не за то, что причинил мне неудобства, а за то, что я недостаточно быстро вернулся в роль твоего весёлого, одобряющего парня. Ты не хочешь дать мне пространство, ты хочешь, чтобы я немедленно перестал быть тем, кто тебе пространство вынужден был создать. Это и есть твой вечный "какой-то момент" — момент, где всё должно крутиться вокруг твоего комфорта, даже когда ты якобы каешься. Джисон замер с подносом "уютных" угольков в руках, чувствуя, как почва уходит из-под ног окончательно. Мама говорила про "предсказуемость и безопасность". А он, как идиот, устроил одночасовое ток-шоу "Ремонт и выпечка с ноткой отчаяния". Минхо был прав. Он снова всё сделал о себе. Даже извинение. Ночь в гостиной превратилась для Джисона в мучительный марафон под названием «Разбор Полётов Собственной Неуместности». Он лежал на диване, укрытый пледом, который казался ему единственным союзником в этой битве, и думал. Не о том, как исправить ситуацию, а о том, что он, возможно, больше не хочет… отношений вообще. Мысль была свежей и колючей, как первый укол анестезии. «А что, если я просто не создан для этого?» — риторически спросил он потолок. Не для конкретных отношений с Минхо, а для всей этой экстремальной акробатики чувств: балансирования между «я» и «мы», вечного анализа тона голоса, расшифровки взглядов и этой адской необходимости быть одновременно увлекательным, безопасным и предсказуемым. Его мозг, обычно генератор спонтанных (и катастрофических) идей, теперь выдавал новый концепт: быть одному — это не трагедия, это логичный выход для человека, чьи попытки сделать «уютное печенье» закончились углеродными следами на противне и эмоциональными шрамами на партнере. Его отношения с Минхо превратились в бесконечный спектакль, где Джисон играл роль неловкого героя, совершающего эпические ошибки, а Минхо — роль его терпеливого, но измученного режиссера. И Джисон внезапно осознал, что больше не хочет быть героем этой пьесы. Он устал от самого себя в этой истории. Мысль о том, чтобы просто… отпустить, была странно привлекательной. Не «сбежать», не «сдаться», а именно отпустить — как тяжёлый, но любимый груз, который слишком долго тянул за плечи. С рассветом пришло не решение, а холодная, ясная решимость. Он не будет сегодня пытаться испечь печенье, написать письмо на лепестках роз или разыграть пьесу о своём прозрении. Он просто… остановится. Встал, тихо собрал свой ночной лагерь на диване, заварил чай — один, без предложений второму участнику конфликта — и сел ждать. Он ждал не момента для нового извинения, а просто момента, когда Минхо выйдет из спальни. Чтобы сказать одну простую вещь. Когда Минхо появился, выглядевший так, будто и не спал вовсе, Джисон не бросился к нему. Он просто поднял голову и сказал, голосом без драмы и надрыва: — Я думаю, ты прав. И я думаю, нам стоит прекратить пытаться. Не сейчас, не в эмоциях. Но просто… прекратить. Я устал быть для тебя проблемой, которую нужно решать. И ты устал быть тем, кто её решает.  В воздухе не было ни злости, ни обиды. Была только странная, почти неловкая, тишина после долгой, шумной битвы. Минхо долго смотрел на него, не отвечая. Он застыл, словно превратился в ледяную скалу, но внутри этой скалы началось извержение вулкана. Его глаза, которые Джисон ожидал увидеть наполненными облегчением или холодным согласием, внезапно загорелись знакомым, опасным огнем – огнем того самого «режиссера», который не терпит, когда актер самовольно меняет сценарий. — Прекратить пытаться? – произнес он медленно, и каждый звук словно отскакивал от стен, увеличивая давление в комнате. Он сделал шаг вперед, и Джисон инстинктивно отпрянул, почувствовав себя не освободителем, а беглецом, которого только что поймали на выходе из клетки. — Ты думал, что это работает по щелчку? «Я устал» – и декорации меняются, конфликт окончен, ты свободен?  Минхо внезапно рассмеялся, но это был резкий, безрадостный звук. — О, нет, мой милый катастрофный генератор. Ты врываешься в мою жизнь с вагоном проблем, заваливаешь мой дом угольками и эмоциональными обломками, а теперь, когда разгребать это стало неудобно, ты просто объявляете, что игра окончена? Какая удобная логика! Джисон почувствовал, как его холодная решимость начала таять под жаром этого неожиданного возмущения. Он готовился к молчанию, к уходу, даже к новой ссоре – но не к этому яростному, почти владельческому сопротивлению его идее о прекращении. — Я не объявляю… Я просто предлагаю… – начал он, но Минхо отрезал: — Ты ничего не «предлагаешь»! Ты вываливаешь очередную спонтанную идею, как вываливал печенье на противень! «Прекратить пытаться» – звучит так красиво и взросло, да? Но это просто новый спектакль! Спектакль «Уставший герой благородно отрекается». А я, по твоему плану, должен что делать? Стихнуть, сказать «спасибо за честность» и начать делить книги на две части?» Он приблизился еще на шаг, и Джисон почувствовал запах его одежды – тот же запах, что был вчера, смесь лаванды и нервного напряжения. — Нет, Джисон. Так не работает. Ты построил эту «кучу» – и теперь ты будешь сидеть смотреть, как я ее разгребаю, даже если тебе это неудобно. Ты будешь учиться на этом, даже если твоя первая реакция – бежать в концепт «я не создан для отношений». Потому что я тоже не создан для того, чтобы быть твоим эмоциональным дворником, которого ты можешь увольнять по своему желанию! И тут Джисон испытал настоящий страх – не страх конфликта, а страх понимания. Он увидел в глазах Минхо не злость из-за разрыва, а… инвестицию. Гнев владельца, который вложил слишком много сил, времени и нервов в этот кривой, проблемный проект и теперь не готов просто отпустить его, потому что проект решил самоликвидироваться. Мысль «он меня не отпустит» пронзила его как электрический разряд. Это было хуже, чем все предыдущие ссоры. Это означало, что его великолепный план «отпустить тяжелый груз» был не планом, а очередной катастрофической идеей, которая только затянула петлю. — Я… я не пытаюсь уволить… – пробормотал Джисон, и его голос снова, против всех новых правил, звучал обиженно и детски. Джисон почувствовал, как его спину прошиб холодный пот. Идея благородного ухода испарилась, оставив лишь панику дикого животного, чувствующего, что каждая возможная лазейка методично блокируется. — Я ухожу, – сказал Джисон уже не для убеждения, а для самого себя, делая шаг к двери. Это был последний ритуал отчаяния. Минхо не двинулся с места. Он лишь вздохнул, как уставший тренер, видящий, что его ученик снова выбирает самый глупый маневр. — Уйдешь. И что? Завтра напишешь «я все понял»? Или через неделю вернешься с новым эпическим планом по саморазрушению? Он покачал головой. — Нет, Джисон. Ты сейчас не уйдешь. Ты останешься. И мы закончим эту сцену правильно. Джисон попытался было проявить твердость, повернуться и настоять на своем – но тело его не слушалось. Вместо рывка к свободе он замер, наблюдая, как Минхо приближается с расчетливой, почти деловой уверенностью. Не для объятий. Не для уговоров. Для чего-то другого. — Ты все переворачиваешь, – выдавил Джисон, чувствуя, что его великий финал превращается в какой-то абсурдный черновик. — Я хотел прекратить боль! — Боль?  – Минхо почти улыбнулся. — Это не боль. Это производственный процесс. И сейчас ты получишь не боль, а очень конкретное, физическое напоминание о том, что твои красивые слова не отменяют реальность. Он взял Джисона за плечо – не грубо, но с такой неоспоримой силой, что всякое сопротивление стало чисто теоретическим. Джисон понял. Не отпустит. Не трахнет в порыве страсти. Он сделает это как финальный аргумент, как последнюю точку в споре, которую нельзя оспорить философскими декларациями. И Минхо сделал. Это было не про любовь, не про желание. Это было про владение, про доказательство, что решение о «прекращении» не принадлежит одному человеку. Джисон, пытавшийся уйти в высокие материи, был возвращен в самое базовое, телесное измерение отношений с грубой и безоговорочной прямотой. Каждый жест, каждый звук был четким сообщением: «Ты здесь. Ты вовлечен. И твои красивые идеи о прекращении – просто очередной текст, который нужно переписать». Это было странно, травматично и до смешного эффективно. Величественный жест освобождения разбился в прах под весом простой, неоспоримой физиологии. Джисон стоял, прислонившись к стене, чувствуя, как по его ногам растекается странное, липкое тепло, которое уже начало остывать. Его великий уход теперь напоминал не побег, а гротескную пародию — он даже не мог застегнуть штаны, не испытывая приступа абсурдного стыда. — Убирайся с моего дома, — прозвучало у него за спиной. Голос Минхо был ровным, деловым, как будто он только что провел сложную, но успешную операцию по удалению чьей-то глупости. В этом не было злости — только усталая констатация факта, и от этого становилось в тысячу раз унизительнее. Механически, словно робот с разряженными батарейками, Джисон подтянул джинсы. Его драматический монолог о прекращении болтался где-то под потолком, порванный и бесполезный, как воздушный шарик после вечеринки. — Подожди… то есть как? — Джисон выдавил из себя, и его голос прозвучал непозволительно хрипло. Весь пафос минувшей сцены обернулся глупой шуткой. Он представлял себе или ледяное молчание, или жаркое примирение, но никак не эту стремительную операцию по эмоциональному демонтажу. Сначала его… ну, в общем, прижали к стенке в прямом и переносном смысле, а теперь выставляют за дверь, не дав даже мысленно закончить титры к своему же страдальческому фильму. — Ты только что доказывал, что я не могу уйти! А теперь — убирайся? Это какая-то шизофреническая логика! Минхо, уже поправляя рукав рубашки с видом человека, закончившего небольшую, но необходимую физическую работу, лишь приподнял бровь. — Джисон, дорогой, ты все путаешь. Я доказал, что ты не можешь односторонне прекратить процесс. А вот физически покинуть помещение — пожалуйста, всегда рад помочь. Он махнул рукой в сторону прихожей с убийственной вежливостью. — Сцену мы закончили правильно. Теперь — антракт. И он пройдет за пределами моего дома. Мне нужно проветрить. Последнее было уже слишком. Джисон рванулся к двери, чувствуя, как жар стыда выжигает все остальные эмоции. Он не хлопнул дверью — это было бы слишком по-детски, слишком в его старой манере. Он закрыл ее тихо, с щелчком, который прозвучал страшнее любого грома. На улице его встретила банальная, почти оскорбительная обыденность. Солнечный свет, голубое небо, прохожий с таксой, которая с деловым видом обнюхивала фонарный столб. Вселенная демонстративно игнорировала его личную драматургическую катастрофу. Джисон сделал несколько шагов и замер, осознав простую, но оглушительную правду: ему некуда идти. Его великий побег упирался в тупик собственной биографии — скитаться по парку в штанах, в которых только что тебе преподали последний в жизни урок практической философии, как-то не входило в план. А план, черт побери, был гениален! Благородная жертва, тихая печаль в глазах, груз сброшен — все прописано! Он даже реплику отрепетировал! А этот психопат-режиссер взял, вырвал у него из рук сценарий, вымарал весь возвышенный бред красным карандашом и написал на полях жирным шрифтом: «НЕТ. СЦЕНАРИЙ ГЛУПЫЙ. АКТЕР НАГЛУПИЛ. ПРИМЕНИТЬ ФИЗИЧЕСКИЙ АРГУМЕНТ. ВЫГНАТЬ». И самое мерзкое — это сработало! Джисон потрогал свое плечо, где все еще чувствовался след от цепкой хватки Минхо. Не больно. Профилактически-унизительно. Как тавро: «Собственность проблемы. Возврату не подлежит». Он стоял там, на холодном весеннем асфальте, чувствуя себя одновременно и разоблаченным преступником, и дураком, которого забыли забрать из цирка. Джинсы были влажны и неприятно прилипали к ногам, а единственным эпическим планом, остававшимся в его распоряжении, был маршрут до ближайшего супермаркета, чтобы купить хотя бы новые трусы. Где же был его пафос теперь? Он огляделся, словно ожидая увидеть его витающим в воздухе в виде позорного облачка. Но вокруг была только обычная городская жизнь: бабушка с тележкой, подростки на скейтах, суета, совершенно не заинтересованная в его внутренней катастрофе. Он попытался вызвать в себе благородную печаль, но вместо нее нахлынула только острая, ясная мысль: «Чёрт, мне действительно некуда идти». Мысль о звонке отцу — человеку, который в последний раз смотрел на него с таким холодным презрением, что Джисон почувствовал себя пятном на дорогом персидском ковре — казалась абсурдной. Но абсурд был его сегодняшней нормой. Джисон потряс телефоном, словно пытаясь вытряхнуть из него правильные слова. Отец. Папа, который, если верить легендам, мог одним звонком превратить город в подобие шахматной доски, где люди становились пешками. А сейчас его единственный сын стоял на асфальте с мокрыми штанами и просился обратно в гнездо, из которого сам с таким пафосом выпорхнул. Джисон даже не осознавал, что уже набрал номер, пока в трубке не раздалось привычное, веско-равнодушное: — Джисон. Что случилось? И тут его великолепный план по возвращению домой треснул, как тонкое стекло. Отец выслушал минутную тираду о «невыносимых условиях», «физическом принуждении» и «потребности в убежище», а затем произнес всего одну фразу: — Выбор ты сделал сам. И положил трубку. Так, без драмы, без упреков. Джисон стоял с телефоном в руке, ощущая себя не отвергнутым сыном, а скорее сотрудником, чей проект был отклонен из-за неубедительной презентации. Его великое возвращение превратилось в техническую ошибку. Но он не собирался сдаваться, он набрал отца снова. — Папочка, ну пожа-а-алуйста! — тянул Джисон, прижимая телефон к уху так, будто это была его последняя надежда на спасение. В голосе было столько жалобного нытья, что даже закаленный родительской любовью отец наверняка слышал в нем отголоски его пятилетнего «я», которому не дали последнюю конфету. — Я понял свою ошибку… Я был не прав… Я готов на все! — сыпались признания, словно из прорвавшейся дамбы. Он даже готов был поклясться, что услышал, как отец усмехнулся на том конце провода. — Ни на все, Джисон, — прервал его отец, и голос его уже не был так равнодушен, но все еще хранил стальную нотку. — Ты женишься на дочери моего партнера. Это не обсуждается. И забываешь о Минхо. Полностью. От слова совсем. Ты понимаешь, что это значит, верно? Джисон замер. Жениться? На ком-то, кого он даже не знал? И забыть о Минхо? Это было словно попросить его забыть, как дышать, или как чувствовать это унизительное тепло, которое медленно, но верно охватывало его ноги. — Но… но я же люблю Минхо! — вырвалось у Джисона, бездумно, как последний отчаянный писк загнанного в угол. Это был плохой ход. Очень плохой. Отец вздохнул, и этот вздох прозвучал как приговор. — Любовь, Джисон, — сказал он, и в его словах была какая-то новая, пугающая мудрость, — это не то, что может исправить твои ошибки. Ты сам выбрал этот путь, когда решил, что можешь играть с чувствами. Теперь настало время исправить не только свою жизнь, но и мою репутацию. Мой партнер ожидает ответа. И он будет положительным, если ты все еще хочешь иметь крышу над головой. Джисон стоял, словно громом пораженный. Жениться на незнакомке? Отречься от Минхо, от всего, что произошло прошлой ночью, от той бури эмоций, что до сих пор бушевала в нем? Но, черт возьми, его «великий побег» обернулся полным фиаско. Он был выброшен из жизни Минхо, теперь его вышвыривали из собственной жизни. И, как ни парадоксально, предложение отца казалось единственным выходом из этой ямы. — Я… я согласен, — прошептал Джисон, чувствуя, как теряет не только Минхо, но и самого себя.