Объект находится под охраной. 2.0

Возвращение домой теперь казалось Джисону самой плохой идеей в его жизни. Отец, словно пытаясь наверстать упущенный контроль, немедленно усилил охрану. Теперь вместо одного молчаливого стража за спиной у Джисона постоянно находились двое. Разумеется, им был отдан строгий приказ: не только не спускать глаз с самого Джисона, но и следить, чтобы Минхо не подошёл к нему ни на шаг. Мысли о Минхо накатывали в такие моменты особенно яростно. Это была уже не та сладкая тоска по началу романа, а едкое, колючее непонимание. Почему он поступил почти по отцовскому сценарию? Установил правила, а при малейшем их нарушении — безжалостно показал на дверь. Только у отца двери были дубовые, резные, ведущие в золотую клетку, а у Минхо — обшарпанная входная в пригороде, за которой скрывалась свобода. Получалось, Джисон успел побывать изгоем в двух мирах: в мире шика и в мире простой жизни. И оба мира в конечном итоге вынесли ему один и тот же вердикт: «Ты неудобен. Ты — лишняя проблема». Это открытие было одновременно унизительным и отрезвляющим. Он метался между эхом их ссоры с Минхо («Ты просто избалованный ребёнок, который не знает, чего хочет!») и ледяным, презрительным взглядом отца за ужином («Надеюсь, твоё… приключение… научило тебя хоть чему-то, кроме безответственности»). Ирония ситуации висела в воздухе гуще, чем дорогой парфюм отца в холле. Ведь всего два месяца назад его личным «охранником» был Минхо — тот самый, чьи объятия были единственной нужной Джисону крепостью. Теперь же он был заперт в золотой клетке родного особняка, а его бывшая крепость, судя по молчанию в телефоне, превратилась в неприступную скалу, обиженно надувшуюся где-то в пригороде города. Мысли об их последних ссорах, таких же жарких и бесполезных, как попытка зажечь костер под дождем, крутились в голове безостановочно. Минхо обвинял его в избалованности, он Минхо — в непонимании. И вот финал: Джисон в изгнании дома, а Минхо… черт его знает, где Минхо. Ситуации била, как дубиной по голове. Отец, вышвырнув его за роман с охранником, теперь запер в клетке с двумя другими. Это было похоже на плохой ситком: "Сбежал от одного стражника — получи двоих в подарок!" Иногда Джисон ловил себя на мысли, что ждет увидеть в углу комнаты камеру и ведущего, который выскочит с криком: "Вас разыграли!" Но нет. Только тяжелые шаги Тени-1 и Тени-2, вежливо топчущие его последние надежды на приватность. Эти двое, кстати, были ходячим воплощением скуки. Джисон окрестил их Тень-1 и Тень-2. Они не просто сопровождали его — они вдыхали за ним воздух, синхронно поворачивали головы и, кажется, даже моргали в унисон. Попытка сбежать в ванную расценивалась как операция национальной безопасности. "Ребята, я просто хочу почистить зубы, а не продать государственные тайны", — огрызался он, но в ответ получал лишь каменные лица. Единственным развлечением стало проверять, сможет ли он заставить их врезаться друг в друга, резко меняя направление в коридорах особняка. Пока что безрезультатно — их периферийное зрение было безупречно. Мысль о том, что Минхо может узнать о его возвращении, казалась Джисону отдаленной, почти абстрактной катастрофой. Пока он был занят тем, что пытался заставить Тень-1 и Тень-2 столкнуться лбами при резком повороте в библиотеке, катастрофа материализовалась в его телефоне с оглушительным дребезжанием. Одна строчка.  «Поздравляю с возвращением в золотую конуру. И с будущей женитьбой на какой-нибудь пластиковой аристократке. Ты не просто избалованный ребенок, ты теперь официально долбаёб и предатель. Надеюсь, твоя новая крепость будет пошикарнее моего обшарпанного дома». Джисон почувствовал, как всё внутри него — от желудка до самой последней надежды — провалилось в тартарары. Он стоял в холле особняка, под взглядами двух статуй в пиджаках и одной настоящей статуи — мраморной нимфы в углу. Телефон в его руке вдруг стал тяжелее килограмма чистого стыда. Как Минхо узнал? Откуда он высосал эту информацию о женитьбе. Вероятности крутились в голове бешеным калейдоскопом: служанка, подслушавшая разговор? Охранник, имеющий аккаунт на каком-то гнусном форуме «Сплетни высшего общества»? Или, что было хуже всего, отец сам, в своем бесконечном желании контролировать каждый атом существования сына, намеренно слил информацию, чтобы окончательно похоронить этот «недостойный роман»? Ответа не было. Было только сообщение, которое жгло экран и мозг. «Предатель». Это слово било точнее и болезненнее, чем все отеческие упреки. Минхо, который всегда называл его «мой непослушный принц» и «заблудшая звезда», теперь вынес самый простой, самый людской вердикт. Джисон заржал. Сначала тихо, а потом так громко и безумно, что Тень-1 и Тень-2 наконец нарушили свой каменный покой и переглянулись быстрым человеческим взглядом беспокойства.  — Долбаёб, — прошептал Джисон, снова читая сообщение. Он чувствовал себя им. Он чувствовал себя клоуном в этом огромном, холодном доме, где даже смех звучал как помеха для тихой, дорогой жизни. Ирония, которую он так любил отмечать, на этот раз вонзилась в него как нож с зазубренным краем. Он вернулся, чтобы избежать одного ультиматума — молчания и безразличия Минхо после их последней ссоры. И вместо этого получил сразу два: отцовский — жениться и «вести себя подобающе», и теперь этот, цифровой, от Минхо — окончательный и беспощадный. Он предал их любовь? Но что было этой любовью в конце? Яростные споры, взаимные обвинения и эта обшарпанная дверь, которую Минхо закрыл так решительно. Разве это не было уже предательством с обеих сторон? Но Минхо, конечно, видел только его сторону — сторону того, кто сломался и вернулся туда, где всё решают деньги и статус. Джисон взглянул на Тень-1 и Тень-2, которые уже восстановили свои каменные лица. Они были частью этого нового ультиматума. Молчаливыми, но невероятно громкими символами его выбора. Теперь его золотая клетка стала еще более тесной. Она была заполнена не только тяжелыми шагами охранников и запахом старого дерева, но и этим текстом, который витал в воздухе, смешиваясь с парфюмом отца. Джисон представлял, как Минхо, наверное, пишет это сообщение, сидя в их — или уже только своей? — маленькой спальне, с лицом, полным не просто обиды, а настоящего, чистого презрения. И это было хуже всего. Обиду можно было понять, можно было оправдать. Презрение — это стена. Высокая, гладкая и без единой лазейки. Джисон вдруг четко понял, что его «крепость» не просто надулась в пригороде. Она окончательно и бесповоротно рухнула, оставив его здесь, среди мраморных нимф и синхронно моргающих теней, с ярлыком «долбаёб и предатель», намертво приклеенным к его имени.

***

Вечер в клубе «Gold» был задуман как глоток свежего воздуха — или, скорее, глоток дорогого виски и громкой музыки, который должен был выжечь из головы Джисона тот токсичный текст. Старые друзья, Феликс и Сынмин, казались идеальным противоядием: они не знали о Минхо, не знали о свадьбе, они просто хотели «потусить с другом». Джисон пытался. Он улыбался, кивал, даже подпевал какой-то бессмысленной песне, но его мозг был занят единственной миссией: вычислением источника информационной утечки. Он механически перебирал варианты, как шахматист, играющий против самого себя, пока Феликс, уже на пятом коктейле, пытался похвастаться своими «невероятно опасными связями», прозвучала та небрежная фраза. «А я, между прочим, сейчас встречаюсь с тем крутым охранником из вашего дома — Хенджином. Он, типа, бывший спецназовец, рассказывает такие истории…» В голове Джисона щелкнул выключатель. Все вероятности — служанка, форум, отец — рухнули, как карточный домик под ударом тарана. Хенджин. Охранник. Тот, кто видел его возвращение, тот, кто мог подслушивать разговоры отца в холле. И тут, как последний, убийственный пазл, всплыла память: Минхо, работал с ним. Они были коллеги. Возможно, даже друзья. И теперь Хенджин встречался с Феликсом, его другом, и, вероятно, поливал сплетнями телефон Минхо. И вот теперь Джисон, сопровождаемый двумя своими «амбалами», мчался домой из клуба. Под предлогом, что у него «скрутило живот», он улизнул из заведения. Друзья, конечно, поверили — кто же захочет вдаваться в подробности чужого недомогания? Но ему нужно было поговорить с Хенджином. Джисон был на сто процентов уверен: это он рассказал Минхо о его возвращении. Джисон сжимал челюсти так сильно, что, казалось, вот-вот раскрошит зубы. В его голове бушевал план мести, такой же изящный и беспощадный, как удар стилетом. Хенджин. Этот молчаливый великан с взглядом ледника. Он мог одним пальцем переломить Джисона пополам, но что такое физическая сила против праведного гнева преданного идиота? Особняк встретил его гробовой тишиной. Отец уже отбыл в свои апартаменты. Джисон, отряхнувшись от назойливых теней кивком «спать, идите», не пошел в свою комнату. Он, словно призрак обиды в дизайнерских кроссовках, поплыл по коридорам служб. Сердце колотилось не от страха, а от дикого, почти детского азарта. Вот оно, логово злодея! Комната старшего охраны. Он постучал — три отрывистых, дерзких удара. Дверь открылась. Хенджин, без пиджака, в простой футболке, обнажавшей внушительные бицепсы, смотрел на него без особого удивления. — Господин Джисон. Вы вернулись раньше плана. Проблемы с мероприятием? — Проблемы, Хенджин, начинаются тогда, когда мой охранник превращается в сплетницу для таблоидов!» — выпалил Джисон, пытаясь казаться грозным, но отчаянно хрипя после спринта по коридорам. — Ты рассказал Минхо. О моём возвращении. О… о возможной женитьбе. Ты слил информацию, как дырявое ведро! Хенджин пару секунд молча смотрел на него, и Джисону вдруг показалось, что он вот-вот услышит отставку или, того хуже, увидит снисходительную улыбку. Но вместо этого бывший спецназовец тяжело вздохнул, как человек, усталый от глупости простых смертных. — Господин, я не «сливал» ничего. Минхо сам позвонил мне. Вот это был поворот сюжета, которого Джисон не ожидал. Весь его гневный монолог застрял в горле комом. — Позвонил… тебе? — выдавил он, чувствуя, как почва уверенности уходит из-под ног. — Так точно, — кивнул Хенджин, сохраняя выдержку оловянного солдатика. — Минхо позвонил мне. В день вашего возвращения. Он был вне себя. Сказал, что его «его принц» сбежал обратно в замок, и попросил… присмотреть за вами. Чтобы с вами всё было в порядке.  Воздух вырвался из Джисона, словно из проколотого шарика. Он отступил на шаг, наткнувшись на край кровати.  — Что?  — Он просил убедиться, что отец вас не… не прижмет слишком сильно. Что вы в безопасности, — Хенджин тяжело вздохнул. — Что касается слухов о браке… — Он сделал паузу, и его взгляд на мигу стал почти человеческим — усталым и немного сочувствующим. — …Их обсуждала вся прислуга с того момента, как вас привезли обратно. Горничные даже делали ставки, на ком вы женитесь. Леди Ари пока в лидерах. Ирония достигла своего апогея и теперь танцевала на его костях макабрный танец. Минхо, выгнав его, все равно звонил его охраннику, чтобы «присмотрел». Он все еще волновался. А Джисон в это время строил теории заговора и пытался стравить своих стражей лбами в библиотеке. Он был не просто долбаёбом. Он был долбаёбом космического масштаба, черной дырой недопонимания. — Так он… он все еще… — Джисон не мог подобрать слов.  — Злится? Да. Обижен? Еще бы. Но безразличен? — Хенджин покачал головой, и его каменное лицо на мгновение смягчилось. — Нет. Если бы он был безразличен, он бы не звонил. Он бы вычеркнул ваш номер и забыл, как плохой сон.  Джисон сидел на жесткой койке, глядя в пол. Вся его ярость, вся энергия гонки домой испарилась, оставив после себя лишь горький, стыдливый осадок. Он пришел сюда обвинять предателя, а нашел невольного посредника в его собственном кривом романе. Хенджин был не злодеем, а живым громоотводом между двумя упрямыми идиотами, которые слишком любили, чтобы отпустить, и слишком гордились, чтобы сделать шаг. — Что мне теперь делать? — спросил он тихо, уже не требуя, а действительно спрашивая. — С этим, сэр, я помочь не могу, — Хенджин пожал плечами. — Моя работа — следить, чтобы с вашим телом всё было в порядке. А с душой… это выше моей компетенции. Но скажу одно. Если человек звонит бывшему коллеге своего бывшего, чтобы тот присмотрел за этим бывшим… это вам не SMS с оскорблениями. Это что-то другое.  Джисон поднялся. Его золотая клетка внезапно приобрела новый, причудливый контур. В ней теперь помимо гневных фантомов отца и цифрового призрака Минхо появился этот новый призрак — возможность. Смутная, абсурдная, но возможность. Он кивнул Хенджину и вышел в коридор, где его уже терпеливо поджидали две безмолвные тени. Но теперь их присутствие не казалось таким удушающим. Потому что где-то там, в пригороде, за обшарпанной дверью, сидел человек, который, оказывается, все еще беспокоился. И это меняло правила игры полностью. Пока Джисон переваривал откровения Хенджина, пытаясь собрать свою реальность в новый, причудливый пазл, в его «обшарпанном доме» Минхо делал то, что делают все разумные люди в состоянии эмоционального коллапса: методично опустошал бутылку виски. Мысль о том, что Джисон, этот позолоченный идиот, мог все еще что-то для него значить, была невыносима. Поэтому логика была проста: нужно было затопить её до состояния мутной жижи. И когда стены комнаты поплыли, а сердце начало стучать прямо в висках, он схватил телефон. Джисон, уже успевший облачиться в шелковый халат и принять позу «трагического героя у камина», почувствовал в кармане знакомое, леденящее душу дребезжание. На экране всплыло первое сообщение: «Ты уже переспал с новым охранником? Хотя их теперь двое, они тебя уже пустили по кругу?»  Текст пахнул дешевым виски и настоящей, животной болью, замаскированной под цинизм. Сердце Джисона ёкнуло — не от обиды, а от дикого, нелепого всплеска надежды. Это был не ледяной ультиматум. Это был крик. И на крик нужно было ответить криком, а не взвешенными доводами. Его пальцы побежали по экрану, опережая мысль. «Да», — отправил он. Одно слово. Атомная бомба из двух букв. Что, черт возьми, он наделал? Следующие двадцать минут были временем паралича. Джисон метался от камина к бару и обратно, представляя, как Минхо, где бы он ни был, читает этот единственный слог и либо разбивает телефон о стену, либо… Нет, лучше не думать. Но мысль, что Минхо в принципе способен на такую дикую ревность, даже пьяную, зажигала в его груди маленький, грешный огонек. Он ждал продолжения ссоры, нового витка оскорблений, но телефон молчал, словно взорвавшись от одного этого слова. Эта тишина была страшнее любой брани. А Минхо в своей квартире, получив этот «да», просто остолбенел. Виски в жилах превратился в жидкий азот. Всё — ревность, обида, ярость — схлопнулось в одну точку, в одно примитивное и невероятно яркое желание: увидеть. Сейчас. Немедленно. Увидеть этого придурка, его охранников, этот чертов особняк — всё. Разум отключился, включились ноги. Он, не помня себя, натянул первое, что попалось под руку (оказался старый худи с капюшоном), и вынесся на улицу, сев в такси с таким видом, будто ехал тушить пожар, который сам и устроил. Особняк, холодный и величественный, спал, когда к его главным воротам подкатило такси и из него вывалился шатающийся, но невероятно целеустремленный Минхо. «ДЖИСОН!» В особняке, конечно, началась тихая паника. Зажегся свет в окне отца. На крыльцо, как стражники ада, высыпали Тень-1 и Тень-2, а следом за ними, с лицом человека, предвидевшего апокалипсис, появился и Хенджин. Джисон, не помня себя, в чем был — в этом дурацком шелковом халате — выбежал на лужайку.  Тень-1 перегородивши ему путь со словами тут не безопасно. — Блять, да отойди ты, гора мышц! — рявкнул Джисон, пытаясь вильнуть вокруг неподвижного охранника. Халат развевался за ним, как нелепый шёлковый стяг. — Это же Минхо! Он не террорист, он просто… очень громко выражает чувства! Но Тень-1 был непреклонен. Его работа — физическая безопасность, а не разбор эмоциональных циклонов.  Минхо же, увидев, как Джисона блокируют, пришел в совершенно первобытную ярость. Его ревность и обида нашли идеальную мишень. — КТО ЭТОТ УРОД?! — проревел он, указывая на охранника. — ЭТО ОН? ОДИН ИЗ ТВОИХ НОВЫХ? ДА? — Он сделал невероятно свирепый, но совершенно нетвёрдый шаг вперед, споткнулся о собственные шнурки и едва удержался на ногах. Эта внезапная потеря гравитации ненадолго остудила пыл. Хенджин, оценив обстановку, поднял руку, и Тень-1, скрипя зубами, отступил на полшага, но не спускал глаз с гостя. Джисон выскользнул из-за его спины и замер в двух метрах от Минхо. Их разделял забор. Минхо, дышал тяжко, а из его глаз, казалось, сыпались искры ярости, боли и дешевого виски. Джисон же в своём халате выглядел как беглый пациент элитного спа. — Да? — выдохнул Минхо, и это было уже не рычание, а хриплый, сломанный звук. — Ты сказал «да»? Серьёзно? Джисон понимал, что следующий его шаг — это прыжок либо в объятия, либо в пропасть. Он вскинул руки в жесте, полном отчаяния и театральности. — Ну конечно «да»! — воскликнул он, и в его голосе прорвалась вся накопленная истерика. — Они же красавцы, атлеты, молчаливые как рыбы! Я уже представлял, как мы втроём завтракаем! А что ты хотел услышать?! Ты же сам спросил! Минхо заморгал. Логика, пусть и кривая, пробилась сквозь алкогольный туман. Он спросил. Идиот спросил. А этот идиот… ответил. Просто чтобы досадить. Или чтобы… Он не знал. Голова раскалывалась. — Я хотел… — он бессильно махнул рукой, — чтобы ты сказал, что я псих и чтобы я проваливал к чёрту. Или что это неправда. А не это… односложное ёбаное «да»! Ты меня с ума свел! — Оба мы уже давно не в своем уме! — парировал Джисон, делая шаг ближе. Охранники напряглись, но Хенджин едва заметно покачал головой.  — Ты меня выгоняешь, а потом звонишь охранику моего отца, чтобы он за мной присмотрел! Это уровень драмы даже для моего отца! Ты примчался сюда в три ночи, потому что не смог переварить одно слово! Кто из нас псих? Голос отца, холодный и резкий, как удар хлыста, разрезал ночную тишину. — За что я вам деньги плачу?! Идиоты, уберите это немедленно! Тень-1 и Тень-2, как два робота, получивших прямую команду, синхронно рванулись вперёд. Их огромные фигуры заслонили свет фонарей, превратившись в непреодолимую стену между Джисоном и Минхо. — Не трогайте его! — взвизгнул Джисон, вцепившись в рукав одного из охранников. Шелковый халат, не предназначенный для таких рывков, жалобно затрещал по шву. — Он мой... он... Но его голос потонул в грохоте потасовки. Минхо, чьи движения были смазаны алкоголем и адреналином, не собирался сдаваться без боя. Он ловко, с какой-то пьяной грацией, увернулся от захвата первого охранника, но тут же попал в медвежьи объятия второго. Его худи задралось, открывая бледную полоску кожи на пояснице. — Пустите! — хрипел он, извиваясь в стальных тисках. Его взгляд, полный ярости и отчаяния, был прикован к Джисону. — Ты... ты просто трус! Ты прячешься за спинами этих шкафов! Боишься поговорить со мной? Боишься посмотреть мне в глаза?! Джисон дёрнулся, но хватка Тени-1 была железной. — Минхо, прекрати! Ты пьян! — крикнул он, чувствуя, как щёки заливает краска стыда. На шум уже начали открываться окна соседних особняков. — Пьян? Может быть! Но я хотя бы не лгу! Не строю из себя то, чем не являюсь! — Минхо извернулся и смачно плюнул на начищенный ботинок Тени-2. — А ты... ты просто красивая кукла в золотой коробке! Хенджин, до этого стоявший в тени крыльца, сделал шаг вперёд. Его голос был тихим, но властным: — Достаточно. Отпустите его. Охранники замерли в нерешительности, переводя взгляд с Хенджина на тёмную фигуру отца в окне. Получив молчаливое одобрение, они ослабили хватку. Минхо рухнул на землю, тяжело дыша. — У тебя есть минута, чтобы убраться отсюда, — холодно произнёс Хенджин, глядя на него сверху вниз. — Иначе я вызову полицию. Минхо с трудом поднялся на ноги. Его худи было порвано, на скуле наливался синяк. Он посмотрел на Джисона долгим, пронзительным взглядом. В нём больше не было ярости. Только бесконечная усталость и горечь. — Ты сделал свой выбор, Джисон, — тихо сказал он. — Живи с ним. Он развернулся и, пошатываясь, побрёл к машине. Звук отъезжающего такси разорвал повисшую тишину. Джисон остался стоять, удерживаемый охранником. Шелковый халат висел на нём рваными лоскутами. Он смотрел вслед удаляющимся красным огням такси, и в его груди зияла пустота, куда большая, чем та пропасть, что разделяла их с Минхо до этого. Хенджин подошёл к нему и тихо сказал: — Иди в дом. И приведи себя в порядок. Отец ждёт объяснений. Это был не вопрос. Это был приказ. Дверь в спальню Джисона открылась без стука — плохой знак. Отец вошел не как родитель, а как командир на поле боя, где только что подавили мятеж. Запах ночной конфронтации, пыли и разбитых иллюзий еще витал в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого паркета и безысходности. — Театр одного актера закончился полным фиаско, — заявил он, останавливаясь посреди комнаты. Джисон, все еще в растерзанном халате, напоминал раненую паву. — Напоминаю: моя часть договора исполнена. Ты здесь, под крышей, которую я так любезно предоставил. Теперь твоя очередь.  Мирэ ждет звонка. Ее отец ждет подтверждения. А я жду, когда ты перестанешь изображать из себя героя дешевого любовного романа и вспомнишь, кто ты. — Понятно, — тихо ответил он, и его голос прозвучал странно чужим даже в его собственных ушах. Отец, удовлетворенный, развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Джисон медленно подошел к огромному окну, за которым темнел сад. Где-то там, за этими стенами и воротами, по ночному городу ехал такси с его личным апокалипсисом на заднем сиденье. А он оставался здесь. В своей идеальной, просторной, абсолютно безвоздушной клетке. Он прижал лоб к холодному стеклу. Больше не будет полуночных перепалок, виски, дурацких худи и честных, уродливых сцен. Будет тишина. И правильная, одобренная отцом невеста. Мысль об этом была настолько невыносимой, что его, казалось, от нее просто тошнило. Но побег был невозможен. Потому что побег — это поступок. А он только что доказал всем, включая самого себя, что на поступки больше не способен.

***

Хенджин, совершавший ночной обход особняка с видом человека, который устал даже от тени собственной усталости, замер у полуоткрытой двери кабинета. Голос отца Джисона, лишенный теперь даже намека на холодную театральность, звучал приглушенно, но с леденящей четкостью: — Нет, ты не понял. Я не прошу запугать. Я требую убрать эту проблему. Навсегда. Чтобы даже мысль о нём не возникала. Понятно?… Цена не имеет значения. В желудке у Хенджина всё опустилось куда-то в районе колен. «Убрать» в лексиконе этого человека никогда не означало «отправить в долгий круиз». Это был чёткий, криминальный эвфемизм, пахнущий известкой и вечной тишиной.