Пять лет

День первый. База КТЦ. Комната отдыха. Ума проснулась на том же диване. Тело ломило, голова гудела, во рту было сухо. Она села, обхватив колени руками, и уставилась в стену. Воспоминания накатывали волнами. Его руки. Сильные, тёплые, надёжные. Как они гладили её по спине, прижимали к себе, не давая упасть. Как он шептал что-то неразборчивое, ласковое, чего никогда не позволял себе раньше. Его голос. Хриплый, срывающийся. «Тише, я здесь». Его глаза. В лунном свете они казались почти чёрными, но в них было столько нежности, что у неё до сих пор перехватывало дыхание. Она провела рукой по дивану. Ткань хранила его запах. Она прижалась щекой к подушке, вдохнула глубоко и замерла. Телефон завибрировал. Она даже не посмотрела. Знала — Сергей. Выключила звук, отложила в сторону. Мысли о нём не было. Ни одной. Только Борис. Что он сейчас делает? Где он? Думает ли о ней? Или старается забыть? Она закрыла глаза и снова провалилась в воспоминания.

***

День второй. База КТЦ. Плац. Ума бродила по пустой базе. Все разъехались, только ветер гулял между казармами. Она дошла до плаца, где когда-то, два года назад, впервые стояла в строю. Где он впервые на неё прикрикнул. Где она впервые закатила глаза, думая, что он не видит. А он видел. Он всегда всё видел. Она улыбнулась, вспоминая. Потом улыбка погасла. «Между нами ничего не может быть». Его слова врезались в память. Восемнадцать лет. Устав. Субординация. Командир и подчинённая. Плевать. Она хотела его. Не только той ночью — всегда. Просто раньше боялась себе признаться. А теперь призналась. Теперь знала точно. Но что толку, если он сам оттолкнул? Она села на траву, обхватила колени и замерла.

***

День третий. Питер. Квартира Бизона. Он сидел на кухне с бутылкой водки. Третья за два дня. Пепельница переполнена бычками. За окном шумел город, но он ничего не слышал. В голове крутилось одно и то же. Как она лежала у него на груди. Тёплая, живая, настоящая. Её дыхание, её волосы, её руки, обвивающие его шею. Как она смотрела на него — сначала сквозь слёзы, потом с такой нежностью, что сердце останавливалось. А он взял и ушёл. Потому что испугался. Потому что решил за неё. Потому что подумал, что она выберет его, Богданова, с их восемью годами. — Дурак, — сказал он вслух. — Старый дурак. Он сделал глоток. Водка обжигала горло, но не заглушала боль. Где она сейчас? С ним? Уже поговорила, уже простила, уже снова вместе? Картинка, как она обнимает того, другого, врезалась в мозг раскалённым железом. Он сжал стакан так, что тот треснул. — Чёрт. Осколки впились в ладонь, но боли он не почувствовал.

***

День четвёртый. База КТЦ. Спортзал. Ума пришла сюда, чтобы хоть чем-то занять себя. Била грушу, пока руки не онемели. Потом села на пол, прислонившись спиной к стене. Вспомнила, как он здесь тренировался. Как стоял в одних спортивных штанах, мокрый от пота, с разбитыми костяшками. Как подошёл к ней тогда, после её первого серьёзного нарушения. «Солдат удачи», — сказал он тогда. Она улыбнулась сквозь слёзы. Дурак. Какой же он дурак. И она дура. Оба дураки. Телефон молчал. Она отключила его совсем, чтобы не слышать Сергея. Но внутри теплилась надежда — вдруг Борис позвонит? Глупая надежда. Он не позвонит. Он слишком правильный, слишком честный, слишком... Борис.

***

День пятый. Питер. Квартира Бизона. Он не брился три дня. Смотрелся в зеркало и не узнавал себя. Глаза красные, под глазами круги, лицо осунулось. Надо было ехать на базу. Проверить, как там. Убедиться, что с ней всё в порядке. Но он боялся. А вдруг она там с ним? Вдруг он приедет, а они вместе? Вдруг увидит её счастливую, простившую, вернувшуюся? Он не выдержит. Лучше уж так. В неведении. В боли. Но в чистой боли, без свидетелей. Он лёг на диван, уставился в потолок и снова провалился в воспоминания. Её кожа под его пальцами. Её шёпот. Её губы. — Олеся, — выдохнул он в пустоту. — Олеся...

***

День шестой. База КТЦ. Комната отдыха. Ума сидела на том же диване. Уже не плакала. Слёзы кончились. Осталась только тупая, ноющая боль в груди. Она перебирала в памяти каждый миг той ночи. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждое слово. Он говорил, что она сильная. Что справится. Что он рядом. А потом ушёл. Она понимала почему. Понимала его логику. Восемнадцать лет, устав, командир-подчинённая, восемь лет с Сергеем. Но от понимания легче не становилось. — Я не хочу его, — прошептала она в пустоту. — Я не хочу Сергея. Я хочу тебя, Борис. Только тебя. Телефон молчал. Она включила его вчера, но от Сергея были только пропущенные — десятки, сотни. Она удаляла их, не читая. От Бориса — ничего. Он не напишет. Не позвонит. Он слишком благородный. — Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак.

***

День седьмой. Питер. Квартира Бизона. Он стоял у окна, глядя на ночной город. Бутылки пустые, пепельница полная. В голове прояснилось — алкоголь перестал действовать. Он думал о ней. Думал о том, что, наверное, она сейчас с ним. С Богдановым. Простила, приняла обратно, потому что восемь лет — это не шутка. Потому что она привыкла. Потому что ей нужна стабильность, а не старый командир с кучей тараканов. Или нет? А если она одна? Если не простила? Если сидит сейчас там, на пустой базе, и плачет? Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Что мне делать? — спросил он у пустоты. — Что мне делать, а? Пустота молчала.

***

База КТЦ. Та же ночь. Ума лежала на диване, глядя в потолок. За окном шумел ветер. Она думала о нём. О его руках. О его голосе. О том, как он смотрел на неё все эти два года. Как скрывал, как молчал, как страдал. А она ничего не замечала. Или не хотела замечать. — Прости меня, — прошептала она. — Прости, что была слепой. Она закрыла глаза и провалилась в сон. Ей снился он. Они сидели на том же диване, и он обнимал её, и всё было хорошо. А потом он исчезал, и она просыпалась в слезах. Семь дней. Семь бесконечных дней. Они были в ста километрах друг от друга. Но между ними лежала пропасть. Пропасть из страха, гордости и невысказанных слов. И никто не решался сделать первый шаг.

***

День, когда группа должна была собраться, наступил слишком быстро. И слишком медленно одновременно. Ума сидела в общей комнате на том самом диване. Том самом. Она специально выбрала другое место — кресло у окна, чтобы не смотреть на него. Чтобы не вспоминать. Кот и Физик ввалились первыми, шумные, весёлые, с кучей историй из отпусков. Мура зашла следом, сдержанно улыбаясь. Они заполнили комнату привычным гомоном, но Ума почти не слышала их. Сидела, сжавшись в кресле, и ждала. Он вошёл через полчаса. Без стука, без лишних слов. Просто открыл дверь и шагнул внутрь. В форме, подтянутый, собранный. Лицо — каменная маска. Их взгляды встретились. На одно мгновение. В его глазах она увидела всё. Боль. Холод. Пустоту. И ещё что-то, чему не могла подобрать названия. Но это «что-то» было спрятано так глубоко, что она усомнилась — а было ли? Он отвернулся первым. — Всем привет, — сказал ровно, буднично. — Как отдохнули? И пошёл к столу, даже не взглянув на неё больше. Ни намёка, ни заминки, ни взгляда украдкой. Ничего. Ума замерла. Сердце пропустило удар. — Олесь, ты чего? — толкнула её Мура. — Зависла? — А? — Она моргнула. — Да нет, всё нормально. Бизон разговаривал с Котом о каких-то пустяках. Смеялся. Обычно, легко. Как будто ничего не случилось. Как будто той ночи не было. Как будто её не существует. Она смотрела на него и не узнавала. Где тот человек, который обнимал её в темноте? Где тот, кто шептал «тише, я здесь»? Где тот, в чьих глазах она видела всю вселенную? Перед ней сидел чужой. Командир. Капитан третьего ранга Тарасов Борис. Холодный, непроницаемый, безупречный. Она попыталась поймать его взгляд ещё раз. Под любым предлогом. Но он смотрел сквозь неё. Будто её не существовало в этой комнате. Будто никогда не существовало. — Уманова, — вдруг окликнул он. Она вздрогнула. — Завтра в шесть утра на полигоне. Отработка нормативов. Не опаздывать. — Есть, — ответила она механически. Он кивнул и отвернулся. Всё. Ни слова больше. Ни взгляда. Ума сжала подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Ты как? — тихо спросила Мура, наклоняясь к ней. — Нормально, — ответила Ума. — Всё нормально. Но внутри всё кричало. Вечер тянулся бесконечно. Бизон сидел с Физиком, играл в шахматы. Шутил, смеялся, пил чай. Ни разу не посмотрел в её сторону. Ни разу. Она сидела в углу, делая вид, что читает. Строчки плыли перед глазами. Мысли путались. — Спокойной ночи, — сказал он, поднимаясь. — Завтра рано вставать. И вышел. Даже не взглянув. Кот и Физик переглянулись. — Что-то командир сам не свой, — заметил Кот. — Обычно после отпусков он добрее. — Переработал, наверное, — пожал плечами Физик. — Или не выспался. Мура посмотрела на Уму. Та сидела белая, как мел. — Олесь, пойдём, — позвала она. — Поздно уже. — Иди, я чуть позже. Мура хотела что-то сказать, но передумала. Кивнула и вышла. Ума осталась одна в пустой комнате. Сидела, глядя на дверь, за которой он скрылся. Тот самый человек. Который был с ней той ночью. Который держал её в объятиях. Который шептал, что всё будет хорошо. А сейчас даже не смотрит. — Значит, ничего не было, — прошептала она. — Правда ничего. Она поднялась, погасила свет и вышла. За окном светила та же луна, что и семь дней назад. Только теперь она казалась холодной и чужой.