Пять лет

Прошло 5 лет. Настоящее время. Санкт-Петербург. Квартира на окраине. Семь утра. — Даня, вставай. Олеся стояла в дверях детской, смотрела на сына, который лежал на кровати, натянув одеяло до самого подбородка, и делал вид, что спит. Она видела, как дрожат его ресницы. Видела, как уголки губ подрагивают в улыбке. Но он упрямо молчал. — Даня, я знаю, что ты не спишь. Вставай. Тишина. Она подошла к кровати, села на край, погладила его по голове. Он дёрнулся, отодвинулся к стене. — Не хочу, — пробурчал он в подушку. — Дань, нам надо в садик. Вставай. — Не пойду. — Почему? — Не хочу. — Ты вчера хотел. — Вчера хотел. Сегодня не хочу. Олеся вздохнула. Это было каждое утро. Каждое. Без исключения. — Даня, вставай. Я сказала. Она потянула одеяло. Он вцепился в него обеими руками, поджал ноги, свернулся калачиком. — Неееееет! — Даня! — Не хочу в садик! Не хочу вставать! Не хочу! Не хочу! Не хочу! Он заорал так, что у неё зазвенело в ушах. Соседи, наверное, уже привыкли. Она — нет. Она каждый раз вздрагивала. — Даня, прекрати. — Нееееееееет! Он перекатился на другой бок, уткнулся лицом в подушку, замолчал. Олеся посидела секунду, встала, обошла кровать. Заглянула ему в лицо. Глаза закрыты. Ресницы не дрожат. Идеальная имитация сна. — Даня, я знаю, что ты не спишь. — Сплю, — буркнул он. — Спящие не разговаривают. — Я во сне разговариваю. — Вставай. — Неа. Она выдохнула. Глубоко. Медленно. — Даня, если ты сейчас же не встанешь, мы опоздаем. — И хорошо, — сказал он. — Опоздаем, и не пойдём. — Пойдём. — Не пойдём! — Пойдём, Даня. Обязательно пойдём. Он открыл глаза. Посмотрел на неё исподлобья. — Ты меня не любишь. — Люблю. — Не любишь. Раз заставляешь. — Я заставляю, потому что люблю. Вставай. — Неа. Он отвернулся к стене. Олеся посмотрела на часы. Семь пятнадцать. Если они не начнут собираться через пять минут, они точно опоздают. Она знала, что будет дальше. Он будет ныть, капризничать, отказываться от всего, а потом, когда они всё-таки выйдут, будет прыгать через лужи и смеяться. Но сейчас — сейчас был ад. — Даня, я считаю до трёх. Раз. Молчание. — Два. Тишина. — Три. Она встала, вышла из комнаты, прошла на кухню, включила чайник. Стояла, смотрела на белую стену, слушала, что будет дальше. Сначала было тихо. Потом — шорох. Потом топот босых ног. И крик: — Мааааам! Она не обернулась. Он влетел на кухню, взъерошенный, в одной пижамной футболке, без штанов, с растрёпанными волосами. — Мам! Ты почему ушла?! — Ты не вставал. — Я встал! — Ты встал, когда я вышла. — Нет, я встал раньше! — Даня. — Ты меня не дождалась! — Я считала до трёх. Ты не встал. — А я не слышал! — Слышал. — Не слышал! — Он топнул ногой. — Ты специально ушла! — Даня, успокойся. — Не хочу успокаиваться! — Он сел на пол, прямо на холодный линолеум, и сложил руки на груди. — Не пойду в садик! — Встань с пола, холодно. — Не встану! — Даня, я сейчас рассержусь. — А я уже рассердился! Я первый рассердился! Я сильнее рассердился! Он надул щёки, сжал кулаки, изображая страшную злость. Олеся смотрела на него и понимала, что сейчас не выдержит. Или рассмеётся, или заорёт. Она выбрала третье. — Хорошо, — сказала она, выключая чайник. — Не пойдём в садик. — Правда? — Он сразу перестал злиться, вытянул шею. — Правда. Останешься дома. Один. — А ты? — А я пойду на работу. — А как же я? — А ты будешь сидеть дома. Один. Весь день. Без мультиков. Без игрушек. Без еды. — А почему без еды? — Он насторожился. — Потому что еду готовлю я. А я буду на работе. — Ааа... — протянул он. Подумал. — А если я пойду в садик, то будут мультики? — Будут. — И игрушки? — И игрушки. — И еда? — И еда. Он посидел на полу, обдумывая. Олеся ждала. Она знала, что он сдастся. Он всегда сдавался. Но каждый раз это было испытание. — Ладно, — буркнул он. — Пойду в садик. — Молодец. Теперь вставай с пола. — Не хочу. — Даня. — Ты меня не любишь. — Люблю. — Не любишь. Раз заставляешь вставать. — Я заставляю, потому что люблю. Вставай. Он нехотя поднялся, сел на стул, свесил ноги. Олеся поставила перед ним тарелку с кашей. Он посмотрел на неё, как на врага народа. — Не хочу кашу. — Ты любишь кашу. — Сегодня не люблю. — А что ты любишь сегодня? — Макароны. — Утром макароны не едят. — А я хочу. — Даня. — Хочу макароны! — Нет макарон. — А что есть? — Каша. — Не буду! Он отодвинул тарелку, сложил руки на груди. Олеся посмотрела на часы. Семь сорок. Если они не выйдут через пятнадцать минут, опоздают окончательно. — Даня, ты будешь есть кашу? — Нет. — Тогда пойдёшь голодный. — И пойду! — В садике будет завтрак. Но ты не успеешь. Потому что мы опоздаем. — А если мы не опоздаем? — Если ты съешь кашу — не опоздаем. Он задумался. Олеся ждала. Секунда, две, три. — Полтарелки, — сказал он. — Что? — Я съем полтарелки. — Всю. — Нет! Полтарелки! — Всю, Даня. — Две трети! — Он уже торговался, как на базаре. — Всю. — Три четверти! — Всю. — Четыре пятых! — Всю. — Мааааам! — Он заорал, топнул ногой, чуть не опрокинул тарелку. — Ну почему ты всегда так?! — Потому что я мама. — Это нечестно! — Это справедливо. Ешь. Он надулся, взял ложку, начал ковырять кашу. Ел медленно, как черепаха. Каждую ложку жевал минуту. Смотрел в окно, отвлекался, рисовал ложкой узоры в тарелке. Олеся сидела напротив, пила чай и считала про себя. Пять, шесть, семь... — Мам, а сегодня будет физкультура? — Будет. — А я не хочу физкультуру. — Почему? — Потому что надо бегать. А я не хочу бегать. — Ты любишь бегать. — Сегодня не люблю. Сегодня я хочу сидеть. — Сидеть будешь дома. Вечером. — Я хочу сидеть сейчас. — В садике нельзя сидеть, когда физкультура. — А я буду сидеть. — Тебя заставят бегать. — А я заплачу. — И что? — И меня отпустят. — Не отпустят. — Отпустят! Анна Ивановна меня жалеет. — Анна Ивановна тебя не жалеет. Она тебя воспитывает. — Она меня жалеет! Она добрая! — А я злая? — Ты... — он задумался. — Ты справедливая. Олеся улыбнулась. Это был комплимент. Лучший из тех, что он мог ей сделать. — Доедай кашу, — сказала она. — Мы опаздываем. Он доел. Медленно, с чувством, с расстановкой. Вытер рот рукавом. Она промолчала. Спорить о салфетках было ещё на один круг. — Теперь одеваться, — сказала она. — Не хочу одеваться. — Даня. — А почему я сам не могу выбрать, что надеть? — Можешь. Выбирай. Он побежал в комнату, открыл шкаф. Олеся пошла за ним, уже зная, что будет. Он стоял перед открытым шкафом и смотрел на футболки, как перед сложнейшим выбором. — Синюю? — Можно. — А красную? — Можно. — А жёлтую? — Можно, Даня. Выбирай любую. — А я хочу все. — Нельзя все. Одну. — А почему? — Потому что ты не клоун. Клоуны надевают всё сразу. Ты — нет. — А я хочу быть клоуном! — В садик клоунов не пускают. — Почему? — Потому что они слишком шумные. — А я шумный? — Очень. Поэтому тебя пускают. А клоунов — нет. Он задумался. Это была сложная логика. — Красную, — сказал он. — Я хочу красную. — Надевай. Он надел футболку. Потом начал искать штаны. Штаны, которые он хотел, оказались в стирке. Он устроил скандал. — Я хочу те! Зелёные! — Зелёные в стирке, Даня. — Достань! — Они мокрые. Ты не можешь надеть мокрые штаны. — А я хочу мокрые! — Заболеешь. — А я хочу болеть! — Не хочешь. — Хочу! — Даня. — Ну ма-а-ам! — Он сел на пол, стянул футболку, бросил её в угол, схватил синюю, надел, снял, схватил жёлтую, надел, снял, схватил первую попавшуюся — серую, надел, посмотрел на себя, заплакал. — Я не хочу серую! — Ты сам её надел. — Я ошибся! — Переоденься. — Не хочу переодеваться! Она села рядом с ним на пол. Взяла его на руки. Он уткнулся носом ей в плечо, затих. — Дань, — сказала она. — Мы опоздаем. — А мне всё равно. — Тебе не всё равно. Ты расстроишься, если пропустишь зарядку. Он помолчал. — А ты со мной позанимаешься? — Вечером. — Обещаешь? — Обещаю. Он поднял голову, посмотрел на неё. Глаза красные, нос распух, щёки мокрые. — Штаны какие наденешь? — Серые, — вздохнул он. — Раз других нет. — Молодец. Он слез с колен, нашёл серые штаны, натянул. Потом долго спорил, что шапка не нужна, потому что «на улице не холодно, мам, я сам проверил». Олеся надела шапку, он снял. Она надела — он снял. Она сказала: «Даня, мы никуда не идём». Он надел. В коридоре он вдруг бросился на пол, обхватил её ноги. — Не пойду! Не хочу! Не надо в садик! — Даня, вставай. — Нет! — Даня, мы уже опаздываем. — И хорошо! — Вставай, я сказала. — Неееет! Он вцепился в неё, как обезьянка. Она стояла, смотрела на часы. Восемь двадцать. Они опоздали. — Даня, — сказала она, — если ты сейчас не встанешь, я оставлю тебя дома. Одно. — А ты? — А я пойду на работу. — А как же я? — А ты будешь сидеть здесь. Один. Весь день. И никто не придёт. Он подумал. Посидел на полу. Потом медленно встал. — Ты меня не любишь, — сказал он. — Люблю, — ответила она. — Поэтому мы идём. — А почему ты заставляешь? — Потому что люблю. — Это неправильная любовь. — Правильная. Самая правильная. Он нахмурился, но спорить не стал. Позволил завязать шарф, надеть куртку, натянуть варежки. В дверях он вдруг спросил: — Мам, а ты меня заберёшь? — Заберу. — Обещаешь? — Обещаю. — А не опоздаешь? — Не опоздаю. Он кивнул, взял её за руку, и они вышли. На улице было холодно, ветер бросал в лицо колючие снежинки. Даня зажмурился, потом открыл глаза, увидел лужицу, застывшую льдом, и радостно закричал: — Мам, смотри! Лёд! — Вижу. — Можно наступить? — Нельзя, скользко. — А я хочу! — Упадёшь. — А я хочу упасть! Он вырвал руку, побежал к лужице, наступил, поскользнулся, но удержался. Засмеялся. Потом побежал к следующей. — Даня, стой! — Нееет! Я лёд ищу! Он носился по тротуару, прыгал через трещины, пытался поймать снежинку языком. Олеся шла за ним, смотрела на часы, вздыхала. Они опоздали. Сильно. Но она уже не злилась. Только устала. У ворот садика он вдруг остановился, обернулся. — Мам, ты придёшь? — Приду. — Раньше всех? — Раньше всех. — Обещаешь? — Обещаю. Он кивнул, развернулся и побежал к двери, крикнув на ходу: — Я буду ждать! Олеся стояла у ворот, смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Потом медленно развернулась и пошла домой. Ветер дул в лицо, снежинки таяли на щеках. Она не вытирала их. Впереди был день. Работа, дела, бесконечная рутина. И вечер, когда она снова придёт за ним, и он снова будет капризничать, спорить, торговаться. И она снова будет уступать. И снова настаивать. И снова любить. Несмотря ни на что. Она шла по заснеженной улице, улыбалась своим мыслям и знала, что завтра всё повторится. Снова. Как всегда.

***

Санкт-Петербург. Вечер. Улица у дома. Олеся забрала Даню из садика. Он вышел растрёпанный, с расстёгнутой курткой, шапка набекрень, шарф волочится по земле. Увидел её, заулыбался, но вместо того чтобы подойти, остановился в трёх метрах и сложил руки на груди. — Я не пойду домой. — Даня, пойдём. — Нет. Я здесь останусь. — Здесь холодно. Пойдём. — А я хочу холодно. Я хочу замёрзнуть. — Зачем? — Чтобы ты меня пожалела. Она вздохнула. Это был новый уровень капризов. Она присела перед ним на корточки. — Даня, я тебя и так жалею. Каждый день. Пойдём. — Нет. Ты меня не жалеешь. Ты меня заставляешь. — Я тебя заставляю делать то, что нужно. — А я не хочу то, что нужно. Я хочу то, что хочу. Она посмотрела на него. Он стоял, надутый, с красными щеками, и был похож на маленького упрямого бычка. Она любила его. Безумно. Но иногда ей хотелось закричать. — Хорошо, — сказала она, вставая. — Оставайся. Я пошла. Она развернулась и медленно пошла к дому. Считала про себя. Раз, два, три... — Маааам! — закричал он и бросился догонять. — Ты меня бросаешь! — Ты сам не идёшь. — Я иду! Я уже иду! Ты меня дождись! Он схватил её за руку, повис на ней. Она не остановилась, пошла дальше, и он побежал рядом, перебирая ногами. — Я тебя догнал! — Молодец. — Ты меня не бросила! — Не бросила. — А могла? — Могла. Но не бросила. Он засмеялся, отпустил её руку и побежал вперёд, прыгая через трещины в асфальте. Она шла следом, смотрела на него и улыбалась, несмотря на усталость. Они подходили к дому, когда Олеся заметила чёрную машину. Она узнала её сразу. Та самая. Она остановилась, смотрела, как открывается задняя дверца. Из машины вышел Пригов. В генеральской форме, в пальто накинутом поверх. Он был не за рулём — с водителем. Стоял, оглядывал знакомый двор, и вдруг услышал: — Дедушка! Дедушка! Даня летел к нему, раскинув руки, чуть не падая на скользком асфальте. Пригов присел, поймал его, подхватил под мышки, поднял в воздух. — Ого! — засмеялся он. — Это кто такой тяжёлый? — Я! — Даня обхватил его за шею, прижался щекой к его щеке. — Я Даня! А ты приехал! — Приехал, приехал, — Пригов поцеловал его в макушку, опустил на землю, но не отпустил. — Дай посмотреть на тебя. Он отошёл на шаг, оглядел его с головы до ног. — Большой стал! Сильный! — Мне пять лет! — гордо сказал Даня. — Я уже взрослый! — Взрослый? — Пригов усмехнулся. — Ну, если пять лет, то точно взрослый. — Ага! — Даня кивнул. — Я уже в садик хожу! Я сам одеваюсь! — Сам? — удивился Пригов. — Почти сам, — честно добавил Даня. — Иногда мама помогает. Но я умею! Олеся подошла, остановилась рядом. Улыбалась. Смотрела на них. — Здравствуйте, — сказала она. — Здравствуй, дочка, — Пригов обнял её, поцеловал в щёку. — Как ты? — Хорошо. А вы как? — Нормально. Всё путём. — Дедушка, пойдём к нам! — Даня схватил его за руку. — У нас чай есть! С печеньками! Я сам налью! — Сам? — Пригов сделал удивлённое лицо. — Ага! Я уже умею! Только иногда проливаю. Но мама говорит, что я учусь. — Если учишься, то можно и пролить, — серьёзно сказал Пригов. — Это дело такое. — Пойдём! Пойдём! Даня потащил его к подъезду. Олеся пошла следом, смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. В квартире Даня скинул куртку, ботинки, шапку — всё в одну кучу. Олеся вздохнула, начала разбирать. — Дедушка, иди сюда! — крикнул Даня из комнаты. — Я тебе покажу! Пригов прошёл в комнату. Даня стоял у стола, на котором была разложена целая выставка: рисунки кораблей, несколько книжек про моряков, игрушечный штурвал, который он выпросил на день рождения, и самодельный бинокль из двух втулок от туалетной бумаги. — Это мой корабль! — Даня показал на самый большой рисунок. — Он называется «Победа»! А это я нарисовал, как он плывёт по волнам! А это — шторм! А это — маяк! — Красиво, — Пригов рассматривал рисунки, улыбался. — Ты, я смотрю, настоящий художник. — Нет, я моряк! — поправил Даня. — Я буду моряком! Я уже всё знаю про корабли! — Всё? — удивился Пригов. — Всё! — твёрдо сказал Даня. — У корабля есть нос и корма. Ещё есть палуба. Ещё есть штурвал! Это руль, только на корабле он называется штурвал! А ещё есть капитан! Капитан самый главный! — А кто ещё есть? — Штурман! Он знает, куда плыть! По звёздам! Я уже знаю Полярную звезду! Она на севере! — Молодец, — Пригов погладил его по голове. — А кто тебя всему этому научил? — Мама! — Даня засиял. — Она мне книжки читает! Про моряков! И про корабли! И про капитанов! Она говорит, что если я буду хорошо учиться, то всё получится! — Мама правильно говорит. — Ага! — Даня кивнул. — А ещё она обещала показать мне настоящий корабль! Когда будет тепло! Мы пойдём смотреть, как они плавают! — Обязательно пойдёте, — сказал Пригов. — Я вам помогу. Устрою экскурсию. — Правда? — Даня округлил глаза. — Правда. Я же генерал. Меня везде пускают. Даня засмеялся, потом вдруг спохватился. — Дедушка, ты чай будешь? Я сейчас! Он выбежал из комнаты. Пригов остался стоять, рассматривая рисунки. — Он у тебя молодец, — сказал он, когда Олеся вошла. — Знаю, — улыбнулась она. — Трудный, но молодец. — Трудный — это хорошо. Значит, характер есть. Она не ответила. Села на диван, устало откинулась на спинку. Пригов сел рядом. — Ну, как вы тут? — спросил он. — Нормально. — Врёшь. Она усмехнулась. — Справляемся. — Одна? — Одна. Он помолчал. — А Сергей? — Сергей... — она вздохнула. — Сергей звонит иногда. Деньги переводит. Вот и всё. — А Даня? — Даня спрашивает. Постоянно. Где папа, когда папа приедет. Я говорю, что скоро. Он верит. — А ты? — А я... — она замолчала. — Я не знаю. Пригов посмотрел на неё. — Мальчику нужен отец, ему нужен авторитет— сказал он. — Нужен, — кивнула она. — Только отцу не нужен сын. Он не ответил. Она смотрела в одну точку. — Я не знаю, как ему объяснить, — сказала она. — Что папа не придёт. Что он не хочет. Что у него другая жизнь. Как сказать пятилетнему ребёнку, что его не ждут? — Не говори, — сказал Пригов. — Пусть верит. Пока может. — А потом? — Потом сам поймёт. Она покачала головой. — Я не хочу, чтобы он понимал. Я хочу, чтобы у него был отец. — Олеся. — Знаю, — перебила она. — Я знаю. Не надо. Они замолчали. На кухне гремел посудой Даня, что-то напевал себе под нос. — А работа? — спросил Пригов. — Как работа? — Нормально, — ответила она. — График удобный, начальник не придирается. Не рай, но жить можно. — Хватает? — Хватает. Нам много не надо. — А Сергей? — Сергей переводит. Но я стараюсь не брать лишнего. Чтобы не зависеть. Пригов кивнул. — Если что — звони. Всегда. — Знаю, — улыбнулась она. — Вы уже говорили. — Повторю. Мало ли. Из кухни выбежал Даня, неся чашку с чаем, из которой расплескалась половина. — Дедушка! Я принёс! С вареньем! Я сам положил! — Спасибо, — Пригов взял чашку, сделал глоток. — Вкусно. — А я себе тоже сделал! — Даня показал на свою чашку, стоящую на столе. — Только немного пролил. Но мама говорит, что я учусь. — Учишься, — серьёзно кивнул Пригов. — Это дело такое. Даня залез на диван, устроился рядом с ним. — Дедушка, а ты ещё приедешь? — Обязательно. — А когда? — Скоро. — Завтра? — Даня, — мягко сказала Олеся. — Нет, завтра не получится, — ответил Пригов. — Но я позвоню. И скоро приеду. Договорились? — Договорились, — кивнул Даня, но голос его был грустным. Пригов погладил его по голове. — А ты, я смотрю, уже совсем большой. В садик ходишь. Друзья есть? — Есть! — оживился Даня. — Дима и Андрей! Мы с ними в футбол играем! — В футбол? Это хорошо. — А ты умеешь? — Умел, — улыбнулся Пригов. — Сейчас уже не так быстро бегаю. — А я быстро! — Даня соскочил с дивана, побежал по комнате. — Я самый быстрый в группе! — Это мы заметили, — засмеялась Олеся. — Когда ты от меня убегаешь. — Я не убегаю, я тренируюсь! — заявил Даня, останавливаясь. — Дедушка, а ты военный? — Военный, — сказал Пригов. — А у тебя есть пистолет? — Есть. — А ты меня научишь из него стрелять? — глаза у Дани загорелись. Пригов посмотрел на Олесю. Она чуть заметно покачала головой. — Научу, — сказал Пригов. — Когда подрастёшь. Сначала надо в школу пойти, потом в мореходку, потом в военное училище. А потом — научу. — А это долго? — Долго. Но ты справишься. — А ты будешь ждать? — Буду. Даня подумал, кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я подожду. Он снова забрался на диван, прижался к Пригову. — Дедушка, а у тебя есть медаль? — Есть. — А покажешь? — В следующий раз. Обязательно покажу. — А ты привезёшь? — Привезу. Даня заулыбался, поёрзал, устраиваясь поудобнее. — Дедушка, а ты знаешь, что я хочу стать моряком? — Знаю. Ты мне говорил. — Я буду капитаном. Самым главным. Я поведу свой корабль далеко-далеко. А ты и мама приедете меня провожать. И будете махать. А я вам с корабля помашу. И скажу, что я вернусь. Обязательно. — Вернёшься? — спросил Пригов. — Обязательно, — серьёзно кивнул Даня. — Я же ваш. Куда я денусь. Олеся смотрела на них и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Она не вытирала их. Не хотела. Пригов поймал её взгляд, улыбнулся. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Знаю, — ответила она. Даня уже клевал носом, прижимаясь к дедушкиному плечу. Пригов осторожно переложил его, взял на руки. — Я его уложу, — сказал он. Она кивнула. Он отнёс Даню в комнату, укрыл одеялом. Постоял секунду, глядя на спящего мальчика. Потом вышел. Олеся стояла в коридоре, ждала. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. — За то, что приехали. За то, что он вас любит. — А я его, — сказал Пригов. — И тебя. Он надел пальто, взял шапку. — Олеся. — Да? — Если что — звони. Всегда. Днём, ночью. Я приеду. — Знаю, — улыбнулась она. — Спасибо. Он обнял её, поцеловал в макушку. Вышел. Олеся стояла у окна, смотрела, как чёрная машина отъезжает от подъезда. Потом зашла в комнату, поправила одеяло, поцеловала Даню в щёку. — Спи, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Она не знала, будет ли. Но сейчас, в этот момент, она верила.