Осколки зеркала

      Пир закончился далеко за полночь. Милисента с трудом боролась со сном: от упоения едой, тепла свечей и гомона сотен голосов веки тяжелели, а мысли становились вязкими, как патока.       — Первокурсники — за мной! — раздался звонкий голос, перекрывающий шум.       К их столу подошла девушка с медными волосами, собранными в высокий хвост, и зелёными глазами, в которых читалось то самое выражение, которое мама называла «гриффиндорской решимостью».       — Я Фрэнсис, староста, — представилась она. — Пятый курс. Идёмте, покажу вам путь в башню. И запоминайте дорогу — завтра будете добираться сами. Бенджамин пожелал сестре спокойной ночи и ушёл в сторону лестниц — в другой коридор, к комнатам старших курсов.       — Спокойной ночи, Милли. Ты молодец, — успел шепнуть он, прежде чем скрыться за поворотом.       Милисента пристроилась в хвосте процессии первокурсников-львов. Рядом топали Гидеон и Фабиан, которые, несмотря на поздний час, умудрялись подкалывать друг друга. Лили Эванс шла чуть впереди, тихо переговариваясь с девочкой по имени Алиса Стоун — та оказалась высокой, широкоплечей и смотрела на мир так, будто была готова свернуть горы.       Вслед за старостой кучка первокурсников подошла к картине, на которой была изображена полная женщина.       — Пароль, милочка, — произнёс портрет.       — Попрошу внимания. Перед вами находится Полная Дама, и без пароля, который я сейчас назову, вы не сможете пройти в гостиную Гриффиндора, — начала объяснять Фрэнсис. — Так что постарайтесь хорошенько запомнить.       — Пароль, — повторила Полная Дама.       — Храброе сердце, — чётко произнесла девушка, и портрет отъехал в сторону, открывая круглое отверстие в стене. За ним оказалась гостиная Гриффиндора.       Милисента вошла внутрь и замерла.       Это было похоже на уютное, тёплое чрево. Алые и золотые тона царили повсюду: на обоях, на коврах, на мягких креслах, расставленных вокруг огромного камина, в котором весело потрескивали дрова. Полки были заставлены книгами, в углу сидела старушка с портрета и вязала, неодобрительно косясь на вошедших. Высокие окна выходили на ночное небо и чёрную гладь озера далеко внизу.       — Добро пожаловать в башню Гриффиндора, — с улыбкой сказала Фрэнсис. — Дамы — направо по лестнице, комнаты с первой по четвёртую. Джентльмены — налево. Ваши вещи уже доставлены. С утра — подъём в семь, завтрак в Большом зале, первое занятие в девять. Карты найдёте на тумбочках. Вопросы есть?       Вопросов не было. У всех слипались глаза.       — Тогда — доброй ночи. И добро пожаловать в семью.       — В семью, — повторил кто-то из мальчишек. Милисента подхватила свою сумку — чемодан, как выяснилось, уже ждал у кровати — и пошла за девушками в правый коридор. Комната номер четыре оказалась четырёхместной. Двуспальные кровати с алыми пологами, письменные столы, сундуки в ногах. На одной из кроватей уже сидела Лили, пытавшаяся расшнуровать ботинки непослушными пальцами.       Милисента остановилась у кровати, которая была рядом с окном. Она опустилась на — теперь уже — свою кровать и оглядела комнату. Лили Эванс сидела на кровати напротив, возле окна по другую сторону стояли чьи-то вещи, а вот кровать напротив той была пуста. Вдруг дверь открылась, и на пороге появилась блондинка с короткими волосами и карими, словно янтарь, глазами.       Она смело шагнула к пустующей кровати, поставила на неё коробку, которую до этого держала в руках, и обернулась к девочкам.       — Думаю, сейчас как раз то время, чтобы познакомиться. — Она поставила руки по бокам, а в глазах блеснул огонёк.       — Хорошее предложение. Я, пожалуй, начну. Меня зовут Лили Эванс, приятно познакомиться. — Лили вежливо улыбнулась соседкам.       — Взаимно! Я Марлин МакКиннон, рада знакомству! — Марлин явно была воодушевлена, а после обернулась к Милисенте.       — А ты?       — Милисента Вуд, приятно познакомиться. — Милисента вежливо, как учила мама, слегка кивнула головой.       — Святой Мерлин! — вдруг воскликнула Марлин, а Лили от её крика подпрыгнула на месте. Но, кажется, МакКиннон вообще забыла о ней, потому что во все глаза смотрела на Милисенту. — Вуд? Ты родственница Арабеллы Вуд?       — Да. Это моя мама, — спокойно ответила Милисента, наклоняя голову набок.       — Потрясающе! — Марлин начала трясти руками от переизбытка чувств, а Милисента улыбнулась. Она ожидала, что рано или поздно подобное произойдёт, ведь её родственники — небезызвестные люди. Чего стоит её дядя, родной брат отца. Восхищение в адрес Арабеллы прервала Лили, которая не понимала, что происходит.       — А она какая-то знаменитость? — неуверенно спросила Лили.       — Ты шутишь? — МакКиннон резко повернулась к ней.       — Лили, ты ведь маглорождённая? — аккуратно спросила её Вуд.       — Да. Я о волшебном мире узнала только в начале августа, — печально сказала Эванс.       — Это многое объясняет. Арабелла Вуд — магозоолог, человек, что сражается против дискриминации магических животных. Она начинала работать под началом самого Ньюта Саламандера! А ещё она автор работ «Мистические креатуры», где описаны многие существа, что ныне и не встретить. — Марлин рассказала всё на одном дыхании.       — Твоя мама и правда такая знаменитая? — Лили посмотрела на Милисенту, которая уже начала посмеиваться над реакцией Марлин на её маму.       — Я бы не сказала. Мама не любит слишком большого внимания к себе, она просто любит магических существ. Настолько, что наш дом по количеству магических существ может посоревноваться с магозоопарком. Хотя многие из них принадлежат мистеру Саламандру, — объяснила Милисента.       — Подождите, — Лили подняла руку, словно на уроке. — У вас дома живут магические существа? Прямо в доме?       — Некоторые, — Милисента пожала плечами. — Фестрал Вихрь спит в папином башмаке на лестнице. Ехидна Пятница разгуливает по кухне и норовит чихнуть в чей-нибудь чай. А ещё есть ленивец в корзине для угля, пара лунных тельцов в маминой спальне и… — она задумалась, — кажется, в этом году добавился новый выводок акромантулов в сарае. Но они пока маленькие, мама говорит, что они безобидные. Марлин смотрела на Милисенту с таким выражением, будто та только что рассказала, что летала на драконе.       — Ты живёшь в зоопарке, — констатировала Лили.       — В лучшем месте на свете, — мягко поправила Милли. — Мама говорит, что каждое существо заслуживает любви и заботы. Даже если у него восемь ног и ядовитые жала.       — Восемь ног? — пискнула Марлин.       — Вы что, боитесь пауков? — удивилась Милли. — Акромантулы очень умные. Просто не стоит их злить.       Лили и Марлин переглянулись. Похоже, они только что поняли, что их соседка по комнате — самый необычный человек, которого они встречали.       — А где четвёртая? — спросила Лили, оглядывая пустую кровать.       — Нигде, — ответила Марлин, плюхаясь на свою постель. — Перед самым пиром ко мне подошла Фрэнсис и сказала, что девочек-первокурсниц в этом году нечётное количество. Так что нас будет трое. Без подселения.       — Это хорошо или плохо? — спросила Милисента.       — Это отлично! — Марлин подскочила на кровати. — Больше места! И никто не будет жаловаться, что я ворочаюсь.       — Ты ворочаешься? — уточнила Лили.       — Как ураган, — гордо призналась Марлин. — Мама говорит, что в детстве я выпадала из кровати три раза в неделю. Лили тихо вздохнула и по-хозяйски оглядела свою территорию — кровать у дальней стены, подальше от окна и поближе к выходу.       — Я займу эту, — объявила Лили.       — А я возьму ту, что у окна, — сказала Милисента. — Я люблю смотреть на звёзды перед сном.       — А мне досталась та, что осталась, — пожала плечами Марлин, падая на кровать спиной вперёд. — Главное, чтобы мягко было.       Милисента улыбнулась и начала разбирать сумку. Вещи аккуратно легли в сундук: мантии — на вешалку, учебники — на полку, палочка — в специальный кармашек на крышке. На дне сундука нашлась коробка с мамиными лепёшками — Милисента положила её на стол, чтобы поделиться с соседками завтра.       — Слушайте, — вдруг сказала Марлин, когда все уже почти устроились. — А давайте пообещаем друг другу? Что мы всегда будем друг за друга. Что бы ни случилось.       Лили подняла голову.       — Как в клятве?       — Ну… — Марлин замялась. — Не в магической, конечно. Мама говорила, что магические клятвы — это опасно. А просто… по-человечески.       Милисента посмотрела на своих новых соседок. Рыжеволосая Лили — маглорождённая, умная, быстрая, с огнём в глазах. Светловолосая Марлин — восторженная, громкая, но с такой честностью, что сразу видно: предать она не способна.       — Я согласна, — сказала Милисента первой.       — И я, — кивнула Лили.       — Тогда… — Марлин протянула руку в центр комнаты.       Они положили ладони друг на друга — Милли сверху, потом Лили, Марлин снизу.       — Мы — подруги, — торжественно произнесла Марлин.       — Навсегда. Вместе в Хогвартсе и везде. Обещаю.       — Обещаю, — повторили Милисента и Лили.       На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая только треском свечей и далёким плеском озера за окном. Потом Лили закатила глаза, но с улыбкой, а Марлин сжала их руки чуть крепче, прежде чем отпустить.       — А теперь спать, — скомандовала Лили. — Завтра первый учебный день. И если мы опоздаем на трансфигурацию, МакГонагалл нас в мышей превратит.       — В иголки, — поправила Милисента, убирая палочку.       — Это больнее?       — Не проверяла.       Марлин уже забралась под одеяло и через минуту тихонько засопела — сон сморил её мгновенно. Лили долго ворочалась, поправляя подушку, но вскоре и её дыхание стало ровным и глубоким.       А Милисента не спала.       Она лежала с открытыми глазами, глядя на лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. В голове кружились обрывки мыслей: лица новых друзей, гул Большого зала, слова Шляпы. «Я предлагала не зря. Когда придёт время — вспомнишь». Что она имела в виду? Какое время? И почему Гриффиндор — не единственный вариант для потомственной Вуд? Милли села на кровати, осторожно, чтобы не разбудить соседок, и зажгла свечу на тумбочке одним тихим щелчком палочки. Достала пергамент, чернила и перо.       Письмо маме и папе она хотела написать ещё в поезде, но всё не находила времени. Теперь — самое оно.       «Дорогие мама и папа, — начала она, выводя ровные буквы, которым учила её мама. — Я в Гриффиндоре. Шляпа даже не сомневалась — ну, почти не сомневалась. Сказала, что во мне есть что-то ещё, но я попросила отправить меня к львам. И она согласилась».       Милисента задумалась, глядя на строчки. Стоит ли писать о том, что Шляпа колебалась? Мама поймёт. Папа — возможно, нет. Но врать не хотелось.       «Наверное, ты, папа, обрадуешься. А ты, мама… ты всегда говорила, что важнее не факультет, а то, что внутри. Надеюсь, ты мной гордишься. Я стараюсь».       Она описала соседок по комнате — боевую Марлин и серьёзную Лили, маглорождённую, которая учится быстрее всех. Написала про близнецов Пруэтт: «Они такие же невыносимые, как и дома, но здесь это даже веселее».       Про Римуса Люпина: «Очень тихий, всё время читает, но какой-то… правильный, что ли. С ним спокойно». Про Джеймса Поттера и Сириуса Блэка: «Эти двое — катастрофа на двоих, но, кажется, у них золотые сердца. Или, по крайней мере, медные, но с позолотой».       Она хотела добавить про Снейпа, но передумала. Не сейчас. «Бенджамин передаёт привет и говорит, что у него всё отлично. Мы виделись за ужином — он махал мне с другого конца стола. Говорят, он один из лучших игроков в квиддичной команде. Я ни капли не удивлена».       Милли отложила перо, перечитала письмо и улыбнулась. Добавила в конце:       «Скучаю по дому. По Вихрю в папином башмаке, по Пятнице, которая наверняка уже чихнула в чей-нибудь чай без меня. Передайте лунным тельцам, что я их люблю. И себе тоже».       «Целую, ваша Милли».       Она свернула пергамент, перевязала ленточкой — ленты у неё с собой не оказалось, пришлось использовать шнурок от старой мантии — и написала на обороте: «Арабелле и Джозефу Вуд, поместье Вересковый Утёс, Шотландское высокогорье».       Завтра утром она попросит сову отнести письмо. А сейчас — спать.       Милисента погасила свечу, забралась под одеяло и закрыла глаза. Браслет на запястье казался чуть теплее обычного. Или ей просто хотелось так думать.       Утро началось с крика Марлин.       — ПОДЪЁМ! СОЛНЦЕ! НОВЫЙ ДЕНЬ!       — Я убью её, — простонала Лили, не открывая глаз. — Клятва была ошибкой.       — Слишком поздно, — пробормотала Милисента, но всё же села на кровати.       Они быстро собрались: Лили привычными движениями заплела хвост, Марлин трижды перевязывала галстук, пока Милисента не сжалилась и не поправила его. Завтрак в Большом зале пролетел незаметно — тосты, каша, горячий шоколад, который здесь подавали только по утрам. Первым уроком была трансфигурация. МакГонагалл встретила их строгим взглядом у двери класса и немедленно начала лекцию, даже не дождавшись, пока все рассядутся.       — Трансфигурация — одна из самых сложных и опасных магических дисциплин, — отчеканила она, расхаживая между партами. — Небрежность здесь стоит дорого. Ошибка в заклинании может превратить вас в собственный письменный стол.       Или хуже — в табуретку.       Фабиан хихикнул и тут же притих под взглядом профессора.       — Сегодня мы начнём с малого. Ваша задача — превратить спичку в иголку. Заклинание простое, но требует сосредоточенности. Приступайте.       Милисента взяла палочку, посмотрела на обычную деревянную спичку и сосредоточилась. Иголка. Тонкая. Острая. Блестящая.       Она взмахнула палочкой.       Спичка дёрнулась, стала короче — и превратилась в толстую, корявую иглу. Не красивую, но явно иглу.       — Хорошо, мисс Вуд, — голос МакГонагалл раздался у неё за спиной. — Ваш брат был медленнее.       Милисента улыбнулась. Лили получила почти идеальную иглу — МакГонагалл даже кивнула с лёгким одобрением. Марлин превратила спичку в кусок угля и расстроилась, но профессор сказала, что «для первого раза сойдёт». У Джеймса спичка задымилась, у Сириуса — загорелась.       — Блэк, Поттер, — строго сказала МакГонагалл, туша огонь лёгким взмахом палочки. — Класс — не место для экспериментов.       — Мы не экспериментировали, — невинно сказал Джеймс. — Мы старались.       — Старайтесь тише.       После урока, когда они вышли в коридор, Марлин схватила Милисенту за рукав.       — Ты видела? Моя спичка стала углём! Углём, Милли! Это провал!       — Это начало, — спокойно ответила Милисента. — Мама говорит, что в зельеварении и трансфигурации главное — практика. И терпение.       — А у меня с терпением плохо, — вздохнула Марлин.       — Это заметно, — поддела Лили.       Они пошли на следующий урок — Историю магии с профессором Бинсом. Призрак читал лекцию монотонным голосом, и к середине занятия половина класса клевала носом. Близнецы умудрились уснуть, не меняя позы, — Милисента не знала, как им это удавалось.       Римус, сидевший рядом с Милисентой, строчил конспект с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь.       — Ты всё это запоминаешь? — шепнула Милисента.       — Стараюсь, — так же тихо ответил он. — Дома придётся перечитывать.       — У тебя строгие родители?       Римус на секунду замер, потом кивнул. Но ничего не сказал. И Милисента не стала спрашивать.       После обеда, когда все разошлись по гостиной, Милисента поднялась в спальню — забрать письмо и отправить его с совой.       В комнате было тихо. Солнечный свет заливал кровати, на столе у Марлин валялась развёрнутая шоколадная лягушка (бедная тварь уже успела спрыгнуть на пол и сейчас сидела под кроватью Лили, обиженно квакая). Милисента подхватила письмо и пошла в совятню.       По пути она столкнулась с Бенджамином.       — Куда спешишь? — спросил брат, замечая пергамент в её руках.       — Пишу домой. Хочу рассказать, что я в Гриффиндоре. Бенджамин улыбнулся.       — Мама обрадуется. А папа… папа уже знает. Я ему сову отправил сразу после распределения.       — Ты что?! — Милисента возмущённо толкнула его в плечо.       — Я хотела первая!       — Не успела, — без капли раскаяния ответил брат. — Ладно, беги. Твоя сова, наверное, заждалась.       В совятне было холодно и пахло перьями и сеном. Серебристая сова — та самая, что принесла ей письмо из Хогвартса, — сидела на насесте и внимательно смотрела на Милисенту жёлтыми умными глазами.       — Привет, — сказала Милли, протягивая письмо. — Отнесёшь моим родителям? Пожалуйста.       Сова наклонила голову, взяла пергамент в клюв и без лишних звуков вылетела в окно, растворившись в синеве вечернего неба.       Милисента стояла у окна ещё несколько минут, глядя, как тает белая точка на горизонте. А потом пошла обратно в гостиную — к друзьям, к смеху, к новым приключениям.       Ответ пришёл на следующее утро.       Милли сидела за завтраком, когда на плечо ей опустилась знакомая серебристая сова. В клюве у неё было не одно, а целых три письма — одно маминым почерком, два других… одно папиным, а третье — сложенное аккуратным конвертом с надписью: «Милисенте Вуд, Гриффиндорская башня, Хогвартс».       — Ого, — сказал Гидеон, заглядывая через плечо. — Твои родители, видно, соскучились.       — Заткнись, — беззлобно ответила Милисента, разворачивая первое письмо.       Мамин почерк был ровным, чуть наклонным — таким же, как у самой Милли.       «Моя дорогая львица! — писала Арабелла. — Бенджамин прислал весточку сразу после церемонии, но я ждала твоего письма. И дождалась. Я так тобой горжусь! Не тем, что ты в Гриффиндоре — хотя, конечно, и этим тоже. А тем, какая ты есть. Смелая, добрая, честная. Твой отец чуть не разбудил всех фестралов своим „Я же говорил!“, когда получил новость. Пятница от радости чихнула в его утренний чай — в третий раз за неделю. Джозеф ругался, но беззлобно».       Милисента улыбнулась, представляя эту картину.       «Лунные тельцы передают тебе привет (я знаю, что они не умеют говорить, но я чувствую). Вихрь спит в твоём башмаке, который ты забыла в прихожей. Мы не трогаем — пусть ему будет уютно. Скучаем. Пиши чаще. Твой папа вложил в конверт что-то своё. Береги себя, доченька».       Милисента отложила мамино письмо и взяла папино. Почерк Джозефа был резким, угловатым — почерк человека, который привык писать рапорты, а не любовные записки. Но слова…       «Моя девочка. Ты — мой герой. Не потому, что попала в Гриффиндор — это было ожидаемо. А потому, что ты осталась собой. Помни: Вуды не отступают. Вуды не боятся. Вуды — это львы даже без мантий. Если будет трудно — вспоминай, чему я тебя учил. Если будет страшно — вспоминай, чему учила мама. Она умнее».       Милисента фыркнула.       «Береги себя. И приструни Бенджамина — мне тут его друзья прислали открытку с какой-то девушкой на метле. Я не уверен, что это квиддич. Держи меня в курсе».       К папиному письму был приложен ещё один пергамент, сложенный в виде маленького дракона. Милли осторожно развернула его. Внутри оказался рисунок. Дом. Вересковый Утёс, нарисованный углём и акварелью — не идеально, но с такой любовью, что у неё перехватило дыхание. В окнах горел свет, на крыше сидела сова, а на крыльце стояли две маленькие фигурки — папа и мама, держащиеся за руки. Снизу была приписка папиным почерком: «Это мама нарисовала. Говорит, чтобы ты не скучала. А я говорю: привези нам к Рождеству пятёрку по Защите. Или хотя бы четвёрку. Обнимаю».       Милисента развернула третий пергамент.       — Это от Молли, — удивлённо сказала она, узнавая почерк.       — От нашей сестры? — Гидеон перегнулся через стол. — Что она пишет?       — Дай посмотреть! — Фабиан попытался выхватить письмо, но Милисента ловко увернулась.       — Не лезьте! Это мне!       Она развернула пергамент. Почерк Молли был ровным и аккуратным — совсем не похожим на её обычную строгую манеру разговора.       «Дорогая Милисента! — читала Милли. — Поздравляю тебя с зачислением в Гриффиндор! Наши мальчики прислали сову сразу после распределения — они, конечно, писали каракулями и половину слов пришлось угадывать, но смысл был ясен. Артур сказал, что очень рад за тебя, а маленький Билл (ему всего годик, но он уже такой умница!) захлопал в ладоши, когда я прочитала твоё имя вслух. Думаю, он хотел сказать „Молодец“, но получилось „ма-ма-ба-ба“. Ты понимаешь».       Милли улыбнулась, представив карапуза Билла с его вечными «агу» и восторженными воплями.       «Я очень надеюсь, что ты присмотришь за моими братьями. Они, конечно, уже большие, но доверять им нельзя. Особенно Гидеону — он однажды чуть не взорвал мамину кухню, когда пытался сварить любовное зелье „для знакомых“. А Фабиану доверять можно, но лучше перепроверять. На всякий случай. Если они будут слишком сильно вредничать — пиши мне. Я пришлю Артура, он с ними поговорит. По-свойски».       — Молли всё знает, — вздохнул Гидеон, заглядывая в письмо через плечо Милисенты.       — Как всегда, — добавил Фабиан.       «Передавай привет Бенджамину. Артур говорит, что видел его на тренировке по квиддичу — пишут, что он отличный ловец. И ещё передавай привет Лили и Марлин — я рада, что у тебя уже появились подруги. Девчонки должны держаться вместе. Это важно».       Милли подняла глаза и встретилась взглядом с Лили. Та улыбнулась и кивнула, будто соглашаясь с написанным.       «Скучаем по тебе. Надеюсь, ты навестишь нас на каникулах. Билл выучил новое слово — кажется, это было „нет“, но он говорит его с таким выражением, что мы с Артуром поняли: нас ждут трудные времена. Мама говорит, что это у него от близнецов. Я с ней согласна».       «Береги себя. И помни: в Гриффиндоре хорошие люди, но они иногда бывают слишком самоуверенными. Особенно если их зовут Джеймс Поттер. Мне Артур о нём рассказывал. Держись от него подальше».       «Целую, твоя Молли».       Милисента рассмеялась и показала последнюю строчку Лили. Та прочитала и прыснула.       — Слишком поздно, Молли, — сказала Лили, косясь на Джеймса, который в этот момент пытался запихнуть в рот целиком шоколадную лягушку, пока Сириус не отвлёк его, ткнув палочкой в бок. — Мы уже сидим за одним столом.       — Ещё не поздно сбежать, — заметил Римус, но в его голосе звучало веселье.       — Не дождётесь, — отозвался Джеймс с набитым ртом.       Милисента свернула письма и убрала их в карман — к маминому и папиному. Три письма. Три голоса из дома. Три напоминания о том, что её любят и ждут.       — Что там Молли ещё написала? — спросил Гидеон, когда Милли успокоилась.       — Что вы оба — невыносимые, и чтобы я за вами присматривала.       — Это мы за тобой присматриваем, — поправил Фабиан.       — Это мы друг за другом присматриваем, — заключил Гидеон. — Как настоящие львы. В стае.       — Гриффиндор — не стая, — возразила Лили.       — А кто сказал? Львы — стайные животные.       — Прайд, — поправил Римус, не поднимая головы от книги. — Львиный прайд.       — Вот именно, — кивнул Гидеон. — Прайд. И мы — твой прайд, Милли.       Милисента закатила глаза, но на душе у неё было тепло.       Она посмотрела на письма — мамины и папины ровные строчки, знакомый почерк Молли, которая была для неё почти старшей сестрой. И подумала о том, что дом — это не только место на карте. Дом — это люди, которые о тебе помнят. А она помнила о них.       После завтрака Милисента поднялась в спальню, чтобы положить письма в сундук — туда, где лежали мамины лепёшки и маленькая деревянная фигурка фестрала, которую папа вырезал ей на прошлое Рождество. Лили сидела на своей кровати и перечитывала конспект по зельеварению.       — Можно спросить? — подняла она голову.       — Валяй.       — Твоя семья… они все такие?       Ну… дружные? И ещё… я давно хотела спросить. Ты — чистокровная?       Милисента села напротив, положив письма на колени.       — Да. И мама, и папа — из старых волшебных семей. Папа — из чистокровной ветви Вудов. Мы ведём род чуть ли не со времён основателей. А мама… — Милли помолчала, подбирая слова. — Мама из рода Бёрк.       Лили нахмурилась.       — Бёрк? Это те самые… которые…       — Которые владеют «Боргином и Бёркс» в Косом переулке, — кивнула Милли. — Да. Очень старая чистокровная семья. Мамины родители… ну, они не одобряли её брак с папой. Слишком «кровь предателей», как они говорили.       — Предателей? — Лили округлила глаза.       — Так чистокровные называют тех, кто дружит с магглами или женится на… — Милисента запнулась. — На тех, кто не из «правильных» семей. Папа для них был недостаточно хорош, потому что Вуды хоть и чистокровные, но никогда не смотрели на кровь так, как Бёрки. Мы не из тех, кто считает себя лучше других.       — А твоя мама?       — Мама послала их куда подальше, — Милисента улыбнулась. — В прямом смысле. Она сказала, что если они не примут папу, то потеряют её. И ушла. Мы почти не общаемся с мамиными родителями. Только на большие праздники, и то… напряжённо.       Лили слушала, затаив дыхание.       — То есть… твоя мама отказалась от семьи ради любви?       — Ради папы, — поправила Милисента. — И ради нас с Бенджамином. Она говорит, что кровь не делает человека человеком. Поступки — да. А кровь — это просто жидкость.       — Мои родители сказали бы то же самое, — тихо заметила Лили. — Только они не волшебники.       — Значит, они умные люди, — улыбнулась Милисента. — А знаешь, что смешно? Бёрки до сих пор шлют маме письма на Рождество. Спрашивают, не передумала ли она. А она каждый год пишет один и тот же ответ: «Я там, где моё сердце».       — Я бы хотела когда-нибудь познакомиться с твоей мамой, — сказала Лили.       — Она бы тебе понравилась, — пообещала Милисента. — Она всем нравится. Даже фестралам. А они очень разборчивые.       Лили рассмеялась, и напряжение в комнате растаяло.       — А папа? — спросила она. — Твой отец — мракоборец. Это ведь опасная работа?       — Очень, — серьёзно сказала Милисента. — Но он говорит, что защищать тех, кто не может защитить себя, — это не работа, а долг. Вуды всегда так считали. Мы не из тех, кто смотрит в сторону, когда кому-то нужна помощь.       Лили задумалась.       — Значит, это у тебя семейное?       — Что именно?       — Смелость. И это чувство справедливости. Ты же выскочила на крик о помощи, даже не думая, опасно или нет. В ту ночь, когда мы шли к Хагриду… ну, ты помнишь.       Она имела в виду тот случай, когда первокурсники услышали шум у Запретного леса, и Милисента рванула первой, хотя никто не знал, что там. Оказалось, просто косуля запуталась в колючем кусте, но Милли уже успела вытащить палочку.       — Это другое, — смутилась Милисента. — Животное страдало. Я не могла пройти мимо.       — Вот именно, — кивнула Лили.       — Ты не можешь пройти мимо. Это и есть вудовский характер, да?       — Наверное, — Милли пожала плечами. — Папа говорит, что настоящего льва видно не по гриве, а по поступкам.       — Мудрый у тебя папа, — заметила Лили.       — И мама не глупее, — добавила Милисента. — Она научила меня главному: смотреть не на кровь, не на фамилию, а на сердце. И на поступки. Как ты и сказала.       Они помолчали. В комнате было тихо — Марлин всё ещё спала, свернувшись клубком под одеялом и что-то бормоча во сне. Солнце заливало комнату золотистым светом.       — А теперь, — сказала Милли, вставая с кровати, — давай проверим твоё домашнее задание по зельеварению. Слизнорт, конечно, добрый, но ошибок не прощает. Особенно если зелье пахнет палёными носками.       — Это было один раз! — возмутилась Лили.       — И больше не повторится, — серьёзно сказала Милли. — Потому что я тебе помогу.       Они сели за стол, разложили пергаменты, и начался долгий разговор о корнях мандрагоры, последовательности добавления ингредиентов и том, почему нельзя игнорировать фазу луны при варке снотворного.       Милисента чувствовала, что всё правильно. Что осколки зеркала, которое ей предстояло собрать, складываются в узор. Медленно, но верно. И этот узор был тёплым, как мамины руки, и крепким, как папины объятия. И в нём было место для новых друзей, новых историй и новых приключений.       А в комнате мальчиков этажом ниже Гидеон и Фабиан читали своё письмо от Молли — отдельное, вложенное в тот же конверт, но с недвусмысленной припиской: «Только для Пруэттов. Вуд не читать».       — Она пишет, что мы должны вести себя хорошо, — сказал Гидеон, хмурясь.       — Она всегда это пишет, — отозвался Фабиан.       — И что мы должны присматривать за Милли.       — Это мы и так делаем.       — И что если мы взорвём что-нибудь в первый же месяц, она лично приедет в Хогвартс и превратит нас в чайный сервиз. Братья переглянулись.       — Она не сможет, — неуверенно сказал Гидеон.       — Сможет, — вздохнул Фабиан. — Она наша сестра. Она умеет всё.       Они вздохнули синхронно и спрятали письмо под подушку, чтобы никто не видел. А потом пошли искать приключения — потому что обещание не взрывать ничего не означало обещания не подкладывать в чужую мантию жужжащие пчелы.       Некоторые вещи в Гриффиндоре были неизменны.