Формула падения

      На столе лежали раскрытые книги и почти исписанный до конца очередной пергамент.        Он потянулся к следующему, но замялся, увидев, что Себастьян даже не смотрит на его писанину. Он не торопился продолжать занятие, хотя обычно не упускал ни минуты.       — Что? — коротко бросил Сиэль, перехватив его взгляд. — Даже ничего не добавишь?       В уголках губ мелькнула улыбка, но не задержалась надолго. Он чуть изменил положение, опершись рукой о край стола.       — Через три дня состоится бал Эдема.       Сиэль перевёл взгляд на листы, вздохнув. «Значит, этим у него голова забита? Разгильдяй, как он есть». Он тут пашет, как папа Карло, а этому хоть бы хрен.       — Понятно. Счастливых танцулек, — ответил он равнодушно, возвращаясь к перу.       — Я бы хотел, чтобы мы пошли вместе.       Сиэль поднял голову. На лице отразилось недоумение.       — Это ведь не для людей, — сказал он прямо. — Или меня поставят разносить бокалы и кланяться? Будь добр, избавь меня от этого хотя бы по ночам.       Себастьян тихо рассмеялся.       — Было бы странно приглашать гостя и одновременно заставлять его играть роль слуги, — произнёс он, глядя на него с явным интересом. — Я, разумеется, имею право приводить с собой тех, кого сочту нужным.       Он сделал небольшую паузу, и в глазах на секунду мелькнуло что-то хитрое.       — Даже если это человек.       Сиэль сузил глаза, разглядывая его.       — И зачем мне туда идти? — спросил он уже медленнее. — Смотреть, как вы празднуете наше падение? Вряд ли это зрелище стоит того.       Себастьян выпрямился. Голос стал серьезнее.       — Бал Эдема проводится уже несколько тысячелетий подряд в честь падения людей из Рая. Для нас это событие никогда не было трагедией, конечно. Этот вечер — живая демонстрация принципа, на котором здесь всё держится, — он сделал паузу, облизнув губы, — любое правило существует ровно до того момента, пока не находится тот, кто готов его нарушить и принять цену.       Он на секунду замолчал, глядя на Сиэля внимательнее, чем прежде, и продолжил уже тише:       — Именно поэтому туда приходят те, кто обладает реальной властью. Ты, возможно, ещё не понял, но здесь смотрят не на положение, а на потенциал. Если ты хочешь понять, как устроено это место, ты должен пойти.       Он постучал пальцами по краю стола.       — Этот бал существует намного дольше, чем любые структуры, которые ты видел здесь. Там появляются хранители. Те, кто не спускается на нижние уровни вовсе.       Сиэль чуть подался вперёд.       — Та таинственная верхушка?       Он утвердительно кивнул.       — Ты хотел понять, как всё устроено? Там ты увидишь это в действии.       Сиэль молчал несколько секунд, поджав губы.       — То есть ты предлагаешь мне выйти туда и показать себя, — произнёс он медленно, — среди тех, кто даже не считает меня существом, достойным разговора.       — Именно, — ответил Себастьян без колебаний.       Сиэль тихо усмехнулся, закатив глаза.       — И как же отказаться от такого предложения, — съязвил он. — Осталось только подобрать наряд, который будет достаточно… соответствующим.       Он чуть повел рукой в воздухе, показывая на себя.       — У меня, к сожалению, гардероб не столь разнообразен. Тот же костюм, в котором я и умер. Очень символично, не находишь?       Себастьян чуть сощурился, улыбнувшись.       — Это решаемо, — сказал он спокойно. — Я что-нибудь придумаю.       Сиэль отвёл взгляд, подумав ещё секунду, а потом вздохнул и коротко кивнул.       — Ладно, — сказал он, поворачиваясь обратно к столу. — Если это действительно шанс посмотреть, кто здесь управляет этим цирком, было бы глупо от него отказываться.       Три дня пролетели быстро. В честь бала рабочий день заканчивался после второго прохода, а не третьего. Невиданная щедрость.       Коридоры начали пустеть. Сиэль весь день нервничал и гадал, будет ли на балу вообще кто-то из людей.       Он вернулся в свою комнату раньше, чем ожидал, и некоторое время просто сидел на краю каменной лавки, глядя в стену и пытаясь понять, что именно он должен делать дальше.       Ответ явился сам. Себастьян пришёл к нему со сложенным свёртком ткани. Дверь за ним закрылась, и он положил тот на стол, не задерживаясь на пороге.       — Примерь, — сказал он коротко.       Сиэль развернул свёрток. Первое, что бросалось в глаза — цвет. Поверхность ткани уходила в глубокий, чёрный оттенок, в котором при движении проступал тёмно-вишнёвый отблеск.        Некоторое время он вертел в руках принесённый комплект, разложив его на кровати и пытаясь хотя бы на глаз понять, что за чем следует. Ткань скользила в пальцах, слои перекрывали друг друга.        Он попробовал начать с рубашки, но ворот оказался устроен сложнее, чем выглядел, и не хотел сходиться, пока он не найдёт скрытые крючки. Через пару минут он беспомощно выдохнул.       Сиэль остановился посреди комнаты с наполовину надетым костюмом и страдальческим лицом.       Себастьян словно только этого и ждал. Сидя на лавке, он наблюдал за его отчаянными попытками, а потом довольно усмехнулся, вскинув брови:       — Проблемы?       Сиэль бросил на него взгляд исподлобья, но ничего не ответил.       Себастьян взял верхнюю часть костюма, развернул её и жестом указал ему поднять руки. Он надел на него слой за слоем, поправляя ткань и застёжки.       — Стой ровно.       Сиэль чуть выпрямился.       Он бросил взгляд вниз, придирчиво оглядев себя. Зеркала не было, если не считать этот ущербный декоративный ручеек в комнате.       По ощущениям костюм сидел безупречно и нигде не топорщился. Он подчёркивал фигуру и вытягивал силуэт.        Крой был непривычным. Верхняя часть облегала фигуру, подчёркивая плечи и талию, но ниже ткань расходилась в длинные, асимметричные полы, которые спадали ниже колен, образуя сложный, многослойный силуэт.        Внутренний слой был светлее, с холодным серебристым отливом. На груди были серебристые застёжки. От воротника вниз тянулся узор, который при повороте давал ощущение движения, будто орнамент не был статичным.       На шее была тонкая лента того же цвета, что и костюм. Выглядело впечатляюще.       Одежда Себастьяна была выдержана в том же цвете, но немного отличалась: верх представлял собой длинный, узкий жилет, переходящий в удлинённые полы. Перед оставался открытым, обнажая тонкую светлую рубашку. На шее был узкий галстук.       Узоры нитью у Себастьяна были куда сдержаннее и скромнее. Казалось, что над костюмом Сиэля трудились куда усерднее. Ну, хоть в чём-то ему повезло больше.       По ходу того, как они шли наверх, камень под ногами менялся: грубая кладка уступала гладким плитам, отполированным до тусклого блеска. Чем дальше они поднимались, тем меньше было звуков.              Лестница вывела их к высоким створкам. Перед ними стояли двое стражников в тёмных одеждах. В руках у них были знакомые длинные древки, кажется, такие же он видел в свой первый день здесь.       Они даже не взглянули на Сиэля, чему он был только рад. Себастьян коротко кивнул им, и створки разошлись, пропуская их наружу. Работало бы у Сиэля ещё сердце, оно бы бешено забилось в этот миг: он предвкушал хоть какой-то солнечный свет и свежий воздух.       Глаза блеснули надеждой и тут же погасли в разочаровании. Такая же полутьма. Воздух действительно отличался и казался свежее, но при этом каким-то пустым. Сиэль сделал шаг и остановился, подняв голову.       Над ними не было неба. Пространство уходило вверх без границы, в ту же густую темноту, которая не давала глазу зацепиться ни за одну точку. Ни света, ни звёзд.       Перед ними тянулась широкая площадка, выложенная чёрным камнем. Дальше виднелось что-то вроде гладкого, тёмного озера. На его поверхности проступали редкие отблески и тут же исчезали.       Берега уходили в стороны, теряясь в полутьме. Ни травы, ни деревьев. Камень, вода и пустота. Сиэль повернул голову в сторону и поймал на себе взгляд Себастьяна. Ему показалось, что тот с сочувствием кивнул, мол, да, негусто.       У кромки стояли экипажи. Сиэль видел вытянутые кареты с высокими колёсами и узкими окнами, в которых ничего не отражалось. Даже лошади не фыркали и не двигались. В их тёмных глазах не было ни беспокойства, ни жизни. Адские отродья.       Себастьян открыл дверцу, жестом пригласив его внутрь.       Сиэль на секунду задержался, оглядываясь по сторонам. Он поймал странное чувство дежавю, но ничего не сказал. Он сел, и дверца закрылась. Внутри было тихо. Они стояли так какое-то время, пока Сиэль не спросил, не выдержав:       — Когда мы поедем? — он надеялся, что они никого не ждут. Не хватало только полной кареты чертей.       Себастьян одарил его удивлённым взглядом, а потом издал смешок, прикрыв глаза.       — Мы уже едем.       Он удивлённо приподнял брови и в неверии чуть сдвинул засов на дверце, приоткрыв её. Они и правда ехали, просто не было никакого покачивания и привычного движения. Сиэль откинулся назад, скрестив руки.       — Зачем вообще делать такое бесполезное окно, если через него ничего не видно?       Себастьян поднял на него глаза, в них мелькнула тень усмешки.       — Для того, чтобы никто не заглянул внутрь, очевидно.       Сиэль не изменился в лице.       — То есть мы едем в закрытом ящике, и никто не видит, кто внутри. Но я-то хочу видеть, куда мы едем. Или хотя бы чувствовать, что мы вообще двигаемся. Это же… абсурдно.       Собеседник чуть улыбнулся, словно эти рассуждения его умиляли.       — Ты рассуждаешь как человек, Сиэль. Для тебя дорога — это смена пейзажей за окном, тряска, стук колёс. Мы движемся по швам между ярусами. Там, снаружи, нет ничего, что стоило бы видеть. Только пустота, изнанка реальности, в которой человеческий разум быстро теряет опору. Окна закрыты, чтобы ты случайно не посмотрел туда, куда смотреть не следует. Из соображений безопасности, можно сказать.       Он поймал его взгляд и добавил уже будничным тоном:       — Кроме того, отсутствие тряски и шума — это привилегия. Ты едешь на бал Эдема, а не в телеге на рынок. Мог бы и оценить комфорт.       Сиэль хмыкнул, но промолчал, снова покосившись на тёмное стекло. Где-то там, за этой непроницаемой гладью, проносилась пустота, о которой он не хотел думать. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Молчание затянулось.       — Не скучаешь по прежнему миру?       Он сам не был уверен, что именно имеет в виду. Лондон, солнце, запах дождя на камне, свою жизнь, или… их прошлую жизнь.       Себастьян долго смотрел на него. Его чёрные глаза в полумраке не выражали ничего. Сиэль подумал, что задал глупый вопрос. Очевидно, он не ответит на такую ерунду.       — Скучаю, — сказал он неожиданно.       Сиэль нахмурился, будто ожидал другого ответа.       — Ты же дьявол, — произнёс он, чуть склонив голову. — У тебя не должно быть привычки скучать.       Собеседник устало прикрыл глаза и потёр переносицу, словно он слышал это уже многократно и порядком устал.       — Как, должно быть, истощает постоянное напоминание о том, каким ты должен быть.       Себастьян повернул голову, отводя взгляд в сторону окна. Его голос был тихим и отстраненным, словно он рассуждал про себя.       — Мне это говорят здесь… Мне это говорили там, — он повернул к нему голову, — мне это говорили задолго до того, как ты вообще появился в моей жизни. Что я должен делать, как я должен думать, как я должен вести себя, что я обязан довести до конца, а что не имею права даже начинать.       Он подпер голову кулаком, снова задумчиво посмотрев в окно.       Сиэль слушал молча, не спуская с него взгляда. Внезапной причины странного откровения он понять не мог.       — Должно быть, если я дьявол, у меня не может быть… отклонений от заданного поведения. И, конечно же, выбора.       Сиэль чуть прищурился, наблюдая за ним внимательнее.       — Значит, ты скучаешь по… чему? — он повёл рукой, не глядя на него. — По солнцу? По возможности притворяться человеком? По удобству?       — По тому, как всё было устроено, — ответил Себастьян просто.       Сиэль поджал губы.       — И всё равно ты выбрал это, — сказал он. — Ты сам привёл нас сюда.       Себастьян чуть изменил положение, откинувшись назад, но взгляд не отвёл.       — Я выбрал тебя.       Сиэль резко вскинул голову. Сказанное задело его: большей чуши он в жизни не слышал.       — Очень лестно, — бросил он с раздражением. — Особенно учитывая, где мы в итоге оказались.       Он посмотрел на него с какой-то горечью.       — Ты злишься на меня, потому что я — единственное, что осталось от того мира, и при этом я же стал причиной того, что ты его лишился.       Сиэль отвернулся, глядя в окно.       — Ты говоришь, что скучаешь. Но ты не выглядишь так, будто тебе чего-то не хватает.       Себастьян слегка наклонил голову.       — Возможно, не все вещи следует выставлять напоказ. И не везде.       «Что это вообще значило?». Что он и правда скучает по их прошлой жизни, но не станет показывать это здесь, потому что любая слабость станет чужим инструментом? Это было бы логично.       Однако с Себастьяном всё упиралось в одно и то же: логичными у него могли быть сразу несколько объяснений. Сиэль слишком хорошо его знал, чтобы успокаивать себя самым удобным вариантом.       Если бы всё ограничивалось только расчётом, холодной привычкой доводить начатое до конца или какой-нибудь демонической прихотью, жить с этим было бы, пожалуй, даже проще.       Ненавидеть понятную жестокость всегда легче, чем непонятную сдержанность. Себастьян не вёл себя так, как будто он окончательно проиграл и смирился. Надежды на что-то Сиэль в нём тоже не видел. Как он вообще жил до него? Это место просто ужасное. «Неудивительно, что он такой хмырь».       В его мире любили считать, что человек формируется средой. Мол, на юге люди всегда проще и эмоциональнее, у них душа нараспашку. Про северян говорят обратное, что суровый климат сделал из них таких же холодных и закрытых людей.       Что тогда говорить о том, кто вырос в таком месте? Наверное, здесь не остаётся привычки чувствовать вообще. Всё, что можно было назвать реакцией, рано или поздно стирается.       Ехали они недолго. Карета остановилась так же незаметно, как и тронулась. Когда Сиэль вышел, первое, что он увидел — свет. Перед ним была огромная крепость, но что до этой крепости, когда в её окнах горел настоящий свет!       Зайдя внутрь, он увидел, что свет исходил от сотен, от тысяч свечей, закреплённых в высоких держателях, в многоярусных канделябрах, в длинных линиях вдоль стен.       Пламя не колебалось и не меняло форму, давая яркий, чистый свет. У него на секунду зарябило в глазах. Он моргнул, пытаясь привыкнуть, и только тогда смог рассмотреть зал.       Пространство уходило вверх так высоко, что потолок терялся. Вытянутые колонны с тонкой резьбой поднимались от пола до самого верха. Играла живая музыка. Сиэль слышал мерный музыкальный ритм. Похоже, они немного опоздали, потому что уже играл менуэт.       Он, конечно, не знал, какие правила на дьявольских балах (если они вообще существовали), но в его мире всё начиналось с формальных танцев, вроде скучного полонеза, а потом двигалось к более активным, которые он ненавидел.       Особенно терпеть Сиэль не мог мазурку и галоп, как назло, это были любимые танцы Лиззи с бешеным темпом, напоминающим бег по кругу. Его астма после такого давала о себе знать… Ну, здесь уж болезнь ему точно не помешает.       Оказывается, чтобы стать достойным партнером по танцам, нужно всего лишь умереть и попасть в ад.       Гостей здесь было огромное множество, одежда притягивала взгляд. Наряды всевозможных оттенков: чёрный, тёмно-красный, серебряный, зелёный, чистейший белый и глубокий синий…       Кроме того, не только они с Себастьяном имели тонкие узоры на одежде. У всех на нарядах были повторяющиеся символы.       Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. После нескольких месяцев, проведенных практически в кротовой норе, столько красок и света действовали на него опьяняюще.       Он повернулся к Себастьяну:       — Эти орнаменты тоже часть статуса?       Отчасти они напоминали ему английскую геральдику. У благородных людей в Англии тоже были своего рода фамильные узоры на гербах.       Себастьян чуть наклонился к нему, тихо проговорив:       — Лучше. Вышивка, которую ты на них видишь, имеет куда более глубокий и древний смысл, — он кивнул в сторону гостя в сером фраке, у которого узоры походили на трещины или молнии. — Видишь этот рисунок? Эти линии расходятся от середины и не сходятся обратно. Они разрывают центр, от которого изначально шли. Это знак, пришедший из книги Еноха.       Сиэль нахмурился, разглядывая рваные, угловатые линии, которые действительно напоминали застывший в ткани раскол.       — И что он означает?       — Что носитель этого узора разорвал все связи со своим прошлым. Без возможности восстановить их, без права вернуться к тому, чем он был раньше. Это может быть падший, который окончательно отрёкся от всего, что держало его наверху. Узор говорит сам за себя: обратного пути нет, и прежние рычаги влияния на него не действуют.       Он помолчал, провожая взглядом гостя, который как раз проходил мимо, и добавил:       — Поэтому с такими предпочитают не заключать сомнительных договорённостей. Их нельзя шантажировать прошлым, на них нельзя надавить через старые привязанности. Они выбрали свой путь раз и навсегда. И, как ни странно, именно поэтому они редко меняют сторону. Обратной дороги нет, а новый союз, если он заключён, держится на их собственном выборе, а не на выгоде или страхе.       Себастьян довольно посмотрел на него, оценивая реакцию. Сиэль был в смятении. Возможно ли вообще понять что-то настолько древнее, как ад? Просто кошмарно длинная история, к которой он не имел никакого отношения.       Себастьян взял его под локоть, развернув в сторону, и продолжил:       — А теперь смотри туда.       Он указал взглядом на дьяволицу в изумрудном платье, где узор шёл вдоль горла, повторяя тонкую, замкнутую линию.       — Этот знак встречается в текстах, связанных с Лилит. Она — первая, кто отказался подчиняться и ушёл, не дожидаясь разрешения. Замкнутая линия означает отказ от внешнего порядка. Те, кто носят её, не принимают ни одного авторитета выше себя.       Он перевёл взгляд на Сиэля.       — Здесь нет случайных орнаментов. Каждый — это признание того, кем ты стал. Или того, от чего не захотел избавляться. Своего рода исповедь, вышитая серебром и шелком.       В интонации проскользнула знакомая поучающая нотка:       — Вы, люди, выставляете напоказ символы рода, которым гордитесь. Гербы, девизы, фамильные цвета, — он чуть повёл рукой в воздухе. — Это можно понять, это красиво. Но по сути, это заимствованный свет. Вы носите достоинства предков, как дорогой, но чужой сюртук, гордясь тем, к чему не приложили собственных рук. Никто не выбирает, в какой семье родиться. Никто не заслужил свой герб, как не заслужил цвет глаз или волос.       Он обвел взглядом сияющий зал, после снова встретился глазами с Сиэлем.       — Здесь же, в Преисподней, все иначе. Здесь не имеет значения, от кого ты произошел. Ты можешь быть потомком самого могущественного из Хранителей, но если ты сам — ничто, пустота, неспособная на великий поступок или великое падение, на тебя не наденут ничего, кроме рубахи носителя. И наоборот. Тот, кто прошел через Бездну и выжил, тот, кто разорвал старые связи и выковал себе новую судьбу, будет носить эти знаки по праву. Потому что это его собственная, а не унаследованная история. Каждая линия, каждый разрыв — это выбор, потеря, отказ или победа. То, что ты сам создал, а не получил по праву рождения.       Он наклонился к собеседнику так близко, что прядь волос коснулась его щеки. Сиэль сглотнул.       — Запомни это. Здесь единственный род, которым можно гордиться, — это тот, что ты создаешь сам. От первого до последнего вздоха. Или того, что заменяет его в нашем случае. Мы — то, что мы выбрали. И эти узоры лишь свидетельство нашего пути. Ни больше, но и ни меньше.       Сиэль молчал. В зале, полном чуждого величия, он, граф Фантомхайв, наследник древнего рода и носитель славного имени, был голым. Его титул, которым он так гордился всю жизнь, вдруг оказывался заемной монетой в мире, где в цене была только собственная чеканка.       Он медленно опустил взгляд на собственную одежду. Себастьян проследил за этим движением и тихо усмехнулся, уловив ход мыслей: очевидно, он гадал, во что его нарядили.       — У тебя и у меня один и тот же рисунок, — заявил Сиэль, чуть нахмурив лоб. «Никакой фантазии! Мог бы и постараться, раз уж мы пришли выделываться…».       Тонкая нить на его груди поблёскивала серебром и уходила в сторону, обрываясь у края ткани, где плечо переходит в шов.       Себастьян стоял рядом, и на его одежде та же линия продолжалась, словно два фрагмента одного рисунка.       — Это редкий мотив, вряд ли ты увидишь здесь у кого-то такой же, — заявил он с какой-то гордостью, чуть приподняв подбородок. — В Библии есть упоминание реки Гихон. Она соединяла две области, которые не должны были пересекаться. Считалось, что если кто-то осмелится перейти через неё, он больше не сможет вернуться. Он будет связан с тем, что нашёл по другую сторону.       Он опустил взгляд на их одежду.       — Этот узор — оттуда. Линия, которая не замыкается сама на себе и не принадлежит одному носителю. Она должна продолжаться. И продолжение всегда находится… в другом.       Сиэль резко вскинул брови, смотря на того ошарашенными глазами.       — И… что это значит для нас? — спросил он тихо.       Себастьян чуть склонил голову, подняв глаза к потолку, словно раздумывал над ответом.       — Это значит, что то, что произошло между нами, не вписывается в порядок этого места.       — А по-моему, очень даже вписывается, — пробурчал Сиэль недовольно, отводя взгляд.       Объяснение его смутило во всех смыслах. Он, конечно, и так был связан с Себастьяном контрактом, но это уже было чересчур, потому что выставлялось напоказ. Да и смысл показался ему достаточно… растяжимым. Понимай как знаешь, чем они там связаны. Может и правда подумают, что он его любовник.       Между гостями двигались люди с подносами. У них была тёмная униформа слуг, без каких-либо украшений. Они не поднимали глаз и не задерживались возле гостей.       На подносах были бокалы с тёмной жидкостью, в которой отражался свет свечей. Сиэль скользнул взглядом по залу, задерживаясь на лицах.       Где-то в глубине зала смолкли одни инструменты и вступили другие: музыка сменилась. Теперь это точно был вальс. Он лениво перевел взгляд обратно и вскинул брови, застыв.       Себастьян протягивал ему руку. Сиэль нахмурился, не отвечая на приглашение.       — Ты ничего не перепутал? — спросил он, глядя на протянутую ладонь с явным сомнением.       В уголках губ Себастьяна мелькнула знакомая тень усмешки.       — Ни в коем случае. Или ты уже забыл, кто учил тебя танцевать? — он лениво оглядел зал, проводя взглядом по движущимся парам, и чуть склонил голову. — Это, конечно, не Версаль… но тоже сгодится.       Сиэль закатил глаза, издав смешок. Он упёр руки в бока, глядя на того:       — Я, конечно же, буду на месте партнёрши?       — Мне не принципиально, если ты хочешь уточнить, кто в какой позиции будет, — отозвался Себастьян как-то двусмысленно, — но мои навыки определённо лучше. И вести разумнее мне.       Сиэль цокнул языком.       — Ты выставишь меня посмешищем. Кто вообще танцует с мужчиной?       Себастьян слегка приподнял брови, считая, что реакция явно преувеличена.       — Это последнее, что здесь способно кого-то удивить. Куда страннее сам факт, что ты вообще стоишь здесь.       Пауза затянулась на долю секунды. Музыка набирала обороты, и пары вокруг них уже начинали двигаться.       Сиэль посмотрел на протянутую руку ещё раз, вздохнул и принял её. «С богом», — как бы иронично это ни звучало.       Пальцы в перчатках крепко сомкнули ладонь, и Себастьян потянул его за собой, выводя из края зала в поток движущихся фигур. Вторая рука легла на спину, задавая дистанцию.       — Не смотри под ноги, — тихо сказал он, наклоняясь ближе. — Ты не на репетиции.       Сиэль состроил недовольную гримасу, но подчинился. «Нашёлся учитель». Первые шаги вышли достаточно неловкими, потому что ему тяжело было перестроиться на место партнерши. Он привык вести в танце, да и ритм казался быстрее. На секунду он сбился, пытаясь поймать темп.       Себастьян не отпустил. Он скорректировал движение одним коротким нажимом ладони, чуть сильнее сжав пальцы и задавая ему направление.       — Слушай музыку, — добавил он тише, у самого уха. Прядь чужих волос щекотнула его по лицу. — Ты всегда пытаешься контролировать каждый шаг и поэтому теряешь ритм.       — Я не теряю, — процедил Сиэль, делая следующий поворот.       — Уже потерял, — спокойно ответил тот.       Он развернул его и провёл по дуге, возвращая в линию движения. Рука на спине не давала возможности уйти. Постепенно Сиэль поймал темп и напряжение в плечах ослабло. Они двигались быстрее остальных. Кажется, это стало заметно.       Ближайшие пары расступились, уступая им пространство. Потом кто-то сбился с шага, обернувшись. Чужие взгляды начали цепляться за них, задерживаться и возвращаться снова...       — На нас смотрят, — тихо сказал Сиэль, не отводя взгляда от него. Он нервно сглотнул, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица настолько, насколько это было возможно, когда на тебя пялится толпа чертей. Причём, чертей в прямом смысле!       — Конечно, — отозвался Себастьян. — Ты ожидал остаться незамеченным?       «Да! Да, чёрт возьми!», — все нутро кричало об этом, но он не смог ничего ответить: ведущий партнер ускорил движение и увёл его в более широкий круг. Теперь они уже не просто следовали ритму, а задавали его вокруг себя. Музыка будто подстраивалась под них.       Рука на его спине скользнула выше, придерживая, и на секунду Сиэль ощутил, как близко тот стоит. Ближе, чем позволял обычный танец. Ближе, чем позволял здравый смысл.       Он резко отвёл взгляд, чувствуя, что лицо начинает краснеть. Конечно, какое приличие с дьяволом… Ещё и все смотрят на них!       — Если ты сейчас ошибёшься, я тебя уроню, — сказал он тихо.       — Попробуй, — ответил Себастьян, и в его голосе прозвучало что-то весёлое.       Следующим поворотом он так его закрутил, что Сиэль на секунду потерял равновесие и мысленно уже видел, как летит носом в паркет на глазах у всех. Рука, державшая его, не дала ему упасть. Он оказался прижат к Себастьяну.       — Ты нарочно это делаешь, — выдохнул он, сжимая чужую ладонь посильнее и как бы случайно впиваясь ногтями, намекая, что это перебор. Жаль, он в перчатках.       — Я веду, — невозмутимо ответил тот.       Музыка ускорилась. Зал уже открыто смотрел на них. Кто-то остановился у края, кто-то сбился с шага, и пространство вокруг постепенно очистилось. Они двигались в центре, и это больше не было случайностью. «Да откуда ж в тебе такая жажда внимания».       Взгляды, напряжение, чужое внимание, которое давило, но одновременно подталкивало не сбиться. Он поднял голову и впервые за всё время не отвёл взгляд. Себастьян смотрел прямо на него.       Сиэль не отражался в его глазах. Они напоминали чёрный, бездонный омут. Мимо него проносился зал, огни свечей, пестрые наряды всевозможных оттенков. Ему показалось, что он перестал дышать.       — О чём задумался? — тихо спросил Себастьян, вырывая того из оцепенения.       Они сделали последний разворот и музыка резко оборвалась на высокой ноте. В центре зала остались только они. Никто не двигался.       Сиэль почувствовал, как сердце, которого у него не было, всё равно будто стучит где-то в груди. Или это он вот-вот провалится сквозь землю? Он медленно выпрямился и только сейчас заметил, как крепко сжимает чужую ладонь. Сиэль отпустил первым.       Они неторопливо отошли к стене, уже заиграла новая музыка. Сиэль бросил на него короткий взгляд, всё ещё чувствуя на себе чужое внимание. Он старался не смотреть по сторонам.       — Здесь обожают вальс, как хорошо, что мы на него успели, — довольно проговорил Себастьян. Он даже нисколько не запыхался.       Демонстрировал бы он свои умения почаще, тетушка Сиэля уже давно запрегла бы его в телегу вместо лошади: «Хоть польза будет! Пусть хоть землю вспашет в поместье!», — проносился у него в голове знакомый голос.       — Неудивительно… — невесело отозвался тот.       Вальс долго считался скандальным. Этот танец не пускали в приличные залы. О нём писали, что он развращает нравы и стирает границы, которые должны оставаться нетронутыми. Всё из-за того, что партнёры должны были держаться слишком близко.       Даже взгляд мог считаться дерзостью, а уж позволить себе положить руку на чужую талию и не отпустить до конца танца… Моральное разложение! Неудивительно, что бесам так нравится именно вальс.       Похоже, всё, что вызывает запрет и недовольство, здесь неизбежно привлекает внимание.       Себастьян задержался рядом с ним лишь на мгновение, затем его внимание перехватили. Несколько фигур, стоявших у колонн, обменялись с ним короткими взглядами.       Он повернул голову к Сиэлю и бросил:       — Я вернусь.       Сиэль остался стоять у края зала, ощущая, как пространство вокруг него снова начинает жить своей жизнью. К нему подошёл слуга с подносом, и, не поднимая взгляда, предложил напиток. Он отказался. Не хватало ещё пить непонятно что.       Вдруг взгляд зацепился за фигуру на другом конце зала. Это определенно был человек, так ещё и не в форме слуги. Она стояла чуть в стороне от основной линии танца и тоже выжидающе смотрела на него.       Музыка снова изменилась, пары начали перестраиваться. Сиэль обернулся. Себастьян стоял у колонны, увлечённый разговором.       Сиэль повернулся обратно и пошёл в другой конец зала. Незнакомка не сделала ни шага навстречу. Когда он приблизился, она сдержанно улыбнулась.       — Позволите? — произнёс он на английском, останавливаясь перед ней.       Держалась она неожиданно уверенно для подобного места.       — Разумеется, — она ответила ему на латыни. — Но лучше говорить на языке, который здесь понимают все. Они не любят слышать чужую речь. Можно подумать, что мы что-то скрываем.       Она так же мягко улыбнулась, не сводя с него взгляда.       Сиэль моргнул, на секунду сбившись, затем кивнул и ответил уже на мёртвом языке:       — Понимаю. Не ожидал.       — Здесь многие не ожидают, но лучше этого не показывать, — спокойно отозвалась она, подавая ему руку.       Он принял руку и увёл её к центру зала, начался контрданс. Слава богу, в этом танце не было непрерывного контакта, только короткие соприкосновения.       — Вы давно здесь? — спросил он, проводя её через поворот.       Она взглянула на него из-под ресниц.       — Достаточно, чтобы не тратить время на лишние вопросы, — ответила она ровно. — Вы недавно, это видно. Сочувствую.       — Видно по чему? — спросил он, не меняя бесстрастное выражение лица. Со стороны могло показаться, что они обсуждали погоду или бал.       Она чуть наклонила голову, разглядывая его украдкой.       — По тому, как вы смотрите. Этот растерянный взгляд перепутать тяжело, — её лицо смягчилось, но выглядело это фальшиво, — это проходит.       Следующий элемент заставил их разойтись на шаг, а затем снова сблизиться.       Выяснилось, что при жизни она была врачом, что позволило ей улучшить латынь в таком месте и без учителя.       Она провела рукой по его запястью, возвращая в нужную позицию.       — Теперь я старший регистратор телесных нарушений, — добавила она без тени скромности. — Вы, если не ошибаюсь, помощник писаря.       Сиэль едва заметно сжал пальцы.       — Неужели по мне и это видно? — спросил он иронично, не показывая, что ответ его напряг. Он её никогда не видел, откуда она могла знать про его должность?       — Вы с ним привлекли слишком много внимания, — шепнула она ему на ухо. — Я видела, как здесь обращаются с теми, кто позволяет себе лишнее. Вы вошли в зал с ним, станцевали с ним, и теперь половина присутствующих пытается понять, что именно вы оба из себя представляете и зачем вас вообще сюда допустили. Это плохое начало, если вы рассчитываете двигаться вперед.       Сиэль повёл её по линии, удерживая шаг, хотя всё внимание было сосредоточено далеко не на танце.       — Вы говорите так, будто я совершил какую-то ошибку, — ответил он с показным равнодушием. — Может быть, вы хотя бы намекнете, что именно вас так развеселило?       Она чуть повернула голову, наблюдая за ним с интересом, который не скрывала.       — Я скажу прямо, раз вы просите, — произнесла она с какой-то насмешкой. Тон изменился на более личный: — если ты собираешься подниматься выше, стоит найти кого-то получше.       Сиэль на секунду вскинул брови, но тут же вернул себе спокойное выражение. Он нервно сглотнул. «Что это значит?».       Следующий элемент разделил их, но через мгновение они вернулись обратно.       — О чём ты говоришь? — произнёс он тише, но голос стал жёстче.       Она наклонилась ближе, её взгляд стал внимательнее и холоднее.       — Ты выбрал слабое звено, — ответила она спокойно. — Ты держишься за того, кто сам не имеет веса в этом месте. Это видно не только мне. И это уже обсуждают.       Она выдержала паузу, позволяя следующему повороту произойти в тишине, и продолжила уже медленнее:       — Я видела его на нижнем уровне. Это ведь тебя он нёс на руках через весь вестибюль? Ты, возможно, не понимаешь, насколько это выбивается из всего, что здесь считается допустимым. Он тогда поднял столько шума, что об этом говорили даже там, где обычно не опускаются до обсуждений чужих выходок.       Сиэль на секунду сбился с шага, но сразу вернулся в ритм.       — И что это должно значить? Разве одна выходка лишает его влияния?       Она посмотрела на него с лёгким удивлением, которое тут же сменилось невозмутимым выражением.       — О каком влиянии ты говоришь? У него нет личных печатей, нет допуска выше определённого уровня, и, что самое показательное, у него нет перевязи с ключами. Ты правда этого не заметил?       Ему показалось, что его ударили по голове. Этого не могло быть. Он нервно сжал губы, возвращая привычное выражение. Он видел на Себастьяне ремень с печатями ещё в первый день здесь.       — Ты ошибаешься. Всё у него есть.       Она чуть приподняла бровь, и на губах появилась лёгкая, довольная улыбка.       — Это он тебе сказал? — произнесла она с едва заметной насмешкой. — Такие вещи здесь носят при себе всегда. Это то, без чего тебя просто не воспринимают всерьёз. Если ты видел её когда-то, значит, теперь её нет.       Сиэль почувствовал, как внутри поднимается холод.       — Ты слишком уверенно рассуждаешь о том, чего не знаешь, — ответил он резко, не понижая голоса, хотя вокруг уже начинали обращать внимание.       Она не изменилась в лице.       — Я делаю выводы из того, что вижу, — спокойно сказала она. — И из того, что здесь знают все, кроме тебя. Это не оскорбление, если ты вдруг так это воспринимаешь.       Музыка снова сменилась, и они оказались ближе, чем раньше. Она посмотрела прямо ему в глаза.       — Но я понимаю, почему ты его выбрал. У него совсем нет гордости.       Сиэль замер на долю секунды. Его как будто окатили холодной водой.       — Закрой рот, — сказал он тихо, но в голосе не осталось ни вежливости, ни сдержанности. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.       Она выдержала его взгляд, не отступая. В этом спокойствии было что-то ещё более раздражающее.       — Меня касается всё, что происходит в этом зале, — ответила она мягко. — Потому что такие ошибки редко остаются личными. Они всегда тянут за собой последствия. И, как правило, не только для тех, кто их совершает.              Она отпустила его руку, когда элемент танца подошёл к завершению.       — Ты можешь злиться сколько угодно, — добавила она уже тише. — Это ничего не изменит. Просто подумай об этом, если не хочешь навсегда остаться внизу.       Музыка оборвалась. Она отпустила его, и, не оборачиваясь, ушла в поток людей, оставив его стоять в центре линии. Сиэлю показалось, что по нему проехались каретой, а потом ещё один раз. Всё шло наперекосяк.