Формула падения

      Сиэль подумал, что лишился зрения и на второй глаз. Темнота перед ним никак не рассеивалась. Он не видел даже собственных рук, и, что пугало ещё больше: он не чувствовал границы между собой и тем, что его окружает. Где он находится?       Пахло сыростью и затхлостью, с примесью мокрой земли и камня. Первая его мысль была, что он лежит в очередном подвале, похищенный. Сиэль дотронулся ладонями до пола, стараясь понять, что за поверхность под ним.       Двигаться в такой кромешной тьме было страшно и опасно. Непонятно, есть ли здесь кто-то ещё и следует ли ему сидеть тихо. Что, если он провалится в какой-нибудь погреб или яму?       Пол был прохладным. Он аккуратно поскрёб по нему ногтями: вроде, это был камень. Помогло ли ему как-то это знание? Вряд ли. Он сделал судорожный вдох и закашлялся, заметив, что слышит звук подозрительно отчётливо. Он отзывался без привычного эха комнаты. Не было возвращающегося звука, получается, пространство перед ним было не пустое?       Он сделал ещё один вдох и выдох, пытаясь собраться с мыслями. Сиэль скинул повязку и потёр глаза ладонями, руки были ледяные.       Последнее, что он помнил — собственную спальню, свет лампы у изголовья, покрывало под пальцами. Он сидел на краю кровати при полном параде: не каждый же день приходится умирать.       Сиэль долго думал, какой способ смерти выберет, когда их контракт подойдёт к концу. В зависимости от настроения он метался от «мне абсолютно плевать, всё равно это уже не будет иметь никакого значения» до «пожалуйста, только сделай это быстро и без боли».       В тот момент Себастьян стоял у изножья кровати, не склоняя перед ним головы. В комнате горела только одна свеча, и её свет ложился на складки его тёмного костюма. Всё в нём оставалось прежним. Это было хуже всего.       Он ненавидел его в тот момент и завидовал одновременно: Сиэль исчезнет, растворится, и мир продолжит существовать без него. Свеча не погаснет. Пламя не дрогнет сильнее, чем обычно. Часы не остановятся, не дадут ни единого знака, будто что-то завершилось. Слуги наутро откроют двери, расставят приборы, перекрестятся, но порядок не нарушится.       Себастьян же будет существовать дальше так же ровно и неизменно, как существовал до него.       Его пальцы всё ещё были сцеплены на этом дурацком покрывале, и, кажется, они начали подрагивать. Дышать получалось неровно, и он нервно сглатывал. Не так он хотел выглядеть в последний момент.       Сиэль медленно провёл языком по пересохшим губам и на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями.       — Давай без театра, — сказал он, стараясь удержать голос ровным. — Сделай это быстро…       Фраза прозвучала достаточно сухо и деловито, если не считать дрожащих коленей.       — И… пожалуйста… — он на секунду отвёл глаза, затем заставил себя снова поднять их, — смотри на меня.       Слова прозвучали тише, чем он хотел. Он всегда знал, чем закончится их контракт. Это было единственное условие, которое не оставляло пространства для иллюзий. Однако сейчас, сидя перед ним, он вдруг ясно осознал, что не хочет исчезнуть так, будто его никогда не было.       Как это, всё-таки, унизительно: сдохнуть в пустоте, в каком-то безличном действии. Да лучше бы он подавился сливовой косточкой или упал в колодец. Да, у владельца дома Фантомхайв даже смерть должна быть первоклассной.       Ещё с утра дворецкий написал письмо Гробовщику. Тот всегда говорил, что смерть ему была бы к лицу. Что ж, пусть теперь наслаждается зрелищем.       Сиэль бы не удивился, если бы он сделал для него стеклянный гроб. Пусть только не дрочит на него, на остальное ему было плевать. Гробовщик отбитый на всю голову.       Он хотел, чтобы это было запечатлено. Чтобы в этот момент кто-то увидел: он сделал свой выбор и довёл его до конца. И единственный, кто мог это сделать, стоял сейчас перед ним.       Сиэль сжал губы. Тишина начинала его напрягать.       — Это не просьба, — добавил он уже жёстче, возвращая себе привычный тон. — Считай это… моим последним приказом.       Себастьян слегка приподнял брови, и на долю секунды его глаза блеснули каким-то интересом: для него всё только начиналось.       — Вы хотите, чтобы я наблюдал?       — Я хочу, чтобы ты не отворачивался, — резко ответил Сиэль. — Это всё, что требуется.       Снова вернулась тишина. Где-то в комнате тикали часы. Хоть музыкальную пластинку ставь, честное слово. Сейчас не выдержит и застрелится из револьвера, и что этот бес будет делать потом?       Это всего лишь шутка, конечно. С ним даже не застрелишься: эта бессовестная скотина ловит пули прямо на лету. Да и пожалуйста, не очень-то и хотелось…       Себастьян медленно кивнул, но не склонился в привычном жесте.       — Как прикажете, юный господин.       Он сделал ещё один шаг. Теперь расстояния между ними не осталось. В этот момент Сиэль вдруг понял, что обратного пути действительно нет. На долю секунды у него появилось желание вырваться и сбежать.       Чего скрывать — такая картина в голове возникла, хотите, осуждайте покойника. Как говорится, о мёртвом или хорошо, или ничего, кроме правды. У вас когда-нибудь забирали душу? Вот то-то и оно.       Дыхание сбилось, лицо побледнело, а потом медленно залилось краской. Он не выдержал и зажмурился. Себастьян стоял непривычно близко, и, как назло, медлил. Кошка, поймавшая мышь, никак не наиграется.       — Вы уверены, что хотите именно так? — тихо спросил он, и в голосе впервые за всё время прозвучало нечто мягкое, не укладывавшееся в привычную ровность. Никакого траура, просто издевательство. Будто они говорили о варке яйца на завтрак.       Сиэль стиснул зубы, чувствуя, как нервозность усиливается. Ему было страшно.       — Я уже сказал, что не собираюсь передумывать, — он вскинул подбородок, упрямо удерживая взгляд. — Если ты рассчитываешь на драматическую сцену с мольбой, придётся тебя разочаровать.       Себастьян склонил голову, беззастенчиво разглядывая его напоследок. Пальцы поднялись к лицу Сиэля. Он почувствовал едва ощутимое касание у виска, а затем ниже, вдоль линии скулы. Кожа отозвалась холодом, он вздрогнул, но не отпрянул.       И действительно, взгляд не отрывался от него. В нём не было ни насмешки, ни холодного интереса. Себастьян наклонился ближе, и он успел почувствовать, как чужая ладонь ложится ему на затылок, удерживая. Губы коснулись его.       Сначала это было похоже на обычное прикосновение: спокойное и мягкое, и на долю секунды сознание попыталось зацепиться за это, назвать происходящее чем-то понятным и человеческим. Не успел он даже моргнуть, как воздух внезапно исчез, и в груди поднялась животная паника.       Сиэль инстинктивно дёрнулся, и пальцы сами сжались на ткани чужого пиджака. Он ведь сам просил, чтобы это было быстро. Руки перестали его слушаться, и, кажется, онемели. Напряжение в ногах исчезло, оставив странную пустоту. У него закружилась голова.       Он отстранился бы, если бы мог, но ладонь на затылке продолжала крепко удерживать его, не давая уйти, и это было последним, что он почувствовал. Силуэт перед ним поплыл, пальцы ослабли и безвольно отпустили чужой воротник. Темнота поглотила его, и последнее, что он увидел: очертания двух горящих глаз перед ним.       Он открыл глаза. Темнота осталась прежней. Это был явно не сон, даже во сне всегда есть ориентиры, пусть и искажённые. Здесь не было ничего, за что можно было зацепиться: ни формы, ни линии, ни даже привычного ощущения собственного тела в пространстве. Неужели он и правда умер?       Он поднял руку (или думал, что поднял). Движение почувствовалось, но глаза не подтвердили его. Пальцы коснулись чего-то холодного, и Сиэль надавил сильнее на поверхность, не понимая, что перед ним: обтянутая мокрая ткань? Мягкие стены? «Что за чёрт?».       Поверхность отдавала сыростью и оставалась неподвижной под ладонью, но странно податливой. Он медленно провёл по ней, стараясь определить границы и форму, но пальцы скользнули по пустоте, не найдя ни угла, ни края.       Он решил подать голос и закончить с этим. Если здесь есть кто-то ещё, пусть добьёт его. Слово не выходит. Он осознал, что не сказал его вслух, а только подумал.       Он попробовал снова, уже намеренно.       — Есть кто-нибудь?..       Голос звучал иначе: ниже и глуше, как будто воздух его принимал и сразу же гасил. Ответа не было… Ни шагов, ни движения, ни отзвука. Сколько прошло времени, пока он здесь находился?       Он при себе часы никогда не носил, это была обязанность дворецкого, следить за расписанием. Вот же гадство. Мог бы в последний путь хоть компас с часами завернуть. Сиэль давно подозревал, что Себастьян скряга и жмот, но не настолько же.       Какой сегодня день? Вопрос возник и тут же оказался бесполезным. Он не помнил момента перехода. Нет ни разрыва, ни падения, ни движения. Он был в спальне — и теперь здесь.       Сиэль принялся считать вдохи. Вот уже десять, вот двадцать… Он сбился и начал заново. Звуки появились через какое-то время, и это сделало ситуацию хуже. Сначала он принял их за собственное дыхание, за шум крови в ушах, но потом стал различать чужую природу. Что-то шевелилось.       Сначала ему показалось, что оно достаточно близко к нему, и он даже аккуратно протянул дрожащую руку в кромешную тьму, но ничего не нащупал. Расстояние здесь не поддавалось оценке.       Он замер, прислушиваясь. Звук исчез. Сглотнув, Сиэль аккуратно сделал шаг вперёд (или думал, что сделал), медленно перенося вес на одну ногу, чтобы не провалиться куда-нибудь.       Поверхность под ногами не менялась, не давала ощущения пола, но и не проваливалась. Он продолжал идти, считая шаги и стараясь удержать направление. Через несколько шагов он терял уверенность, что двигался вообще.       — Это глупо, — сказал он уже увереннее, заставляя голос звучать ровно. — Если это чей-то розыгрыш, он затянулся.       Мысль о том, что он один, окончательно и бесповоротно, пугала его до дрожи в коленях. Неужели так ему и проводить теперь… сколько времени? Века? Он резко обернулся: темнота осталась прежней. Он положил ладонь на грудь, ожидая почувствовать лихорадочное сердцебиение, но не ощутил ничего.       Сиэль сильнее прижал пальцы к груди, потом задержал дыхание и прислушался. Он сделал вдох и наконец заметил, что грудь под его ладонью не поднимается.       Он резко отдёрнул руку, ощущая, будто касался кого-то чужого и неподвижного. Пальцы на мгновение зависли в воздухе, затем снова вернулись с недоверием и легли на то же место, где раньше билось сердце. Тишина осталась.       Не сдаваясь, он провёл ладонью выше, к шее, затем коснулся запястья, где проще всего нащупать пульс, и с каждой попыткой напряжение нарастало, потому что результат повторялся с пугающей точностью: ничего.       Он действительно умер.       — Я не… — выдохнул он, но звук вышел странным и приглушённым, будто не принадлежал ему.       Фраза оборвалась, потому что он не смог её закончить. Отсутствие света начало давить на него. Он не понимал, где находится. И никто не придёт объяснить.       Несколько раз он думал, что вот-вот должен наступить рассвет, и хотя бы что-то в этой темноте изменится. Эта тьма не принадлежала ночи, в ней не было обещания утра.       Насколько люди избалованы самым обыкновенным светом: днём можно ненавидеть мир и желать смерти, можно сидеть в комнате с задвинутыми шторами и считать себя самым несчастным существом на свете, но даже тогда ты знаешь, что где-то за стеной всё ещё существует солнце. Здесь не было даже памяти о нём.       Сиэль снова поднялся и начал переставлять ноги, надеясь, что движется в правильном направлении. Постепенно ему начало казаться, что он различает разницу между пустотой по правую руку и мраком слева, словно впереди что-то возвышалось. Он обрадовался бы сейчас чему угодно, кроме пустоты.       Он продолжал идти, считая шаги, сбиваясь и начиная заново, пока в какой-то момент тьма впереди не стала иной. До света здесь было так же далеко, как до милосердия, но появилось слабое серое разведение, похожее на тонкую прослойку пепла в чёрной воде. Сиэль замер. Ему показалось, что он слышит звук. «Голоса?».       Если бы ему сказали, что голоса, как и мрак перед ним, существуют только в его голове, он бы не удивился. Сначала он принял их за наваждение: после такой тишины любой ритмичный шум мог показаться речью.       Голоса повторились, переплетаясь между собой, и теперь уже не оставалось сомнений: где-то впереди действительно говорили. Он не мог разобрать ни единого слова. Речь звучала неразборчиво и достаточно резко, с неожиданно чёткими окончаниями. «Что это за язык?».       В звуках было нечто книжное и церковное, знакомое и одновременно совершенно чужое. Он не мог разобрать ни слова. Значит, здесь есть люди или, по крайней мере, существа, которые умеют говорить.       Это должно было принести облегчение, но принесло только новый страх. Что делать дальше? Должен ли он выдавать своё присутствие и идти на этот голос или ему следует развернуться и бежать назад?       Никто ему не ответит. Он пошёл на голоса. Теперь тьма действительно начала расходиться: с обеих сторон проступили тяжёлые вертикали, будто гигантские столбы или опоры, уходящие вверх в полную черноту. Под ногами камень стал ровнее и суше, шаги обрели слабый, приглушённый отклик.       Где-то далеко мерцало нечто тусклое. Сиэль понадеялся на огонь или пламя свечи, но отблеск был странно холодным и напоминал лунный свет. Какое же гадство.       Сиэль остановился на границе этого мрачного полусвета и впервые за всё время увидел хоть какую-то форму пространства. Перед ним тянулся длинный, высокий проход.       Он стоял на границе достаточно долго, чтобы успеть передумать несколько раз, но ни один из вариантов не казался более разумным, чем движение вперёд. Звук шага впервые вернулся к нему. Он был тихий, приглушённый, но вполне отчётливый. Что ж, первое доказательство пространства. Облегчение? Как бы ни так — вместе с пространством появлялась возможность встретить того, кто его населяет.       Он сделал ещё несколько шагов, пока тени впереди не начали складываться в фигуры. Сначала он принял их за игру света. Несколько незнакомцев стояли в глубине прохода, и это определенно были человеческие силуэты.       Сиэль не доверял ничему и, как обычно, заранее готовился к худшему. Себастьян и жнецы тоже имели человеческую форму, но проблем от этого доставляли не меньше. Пока он беззастенчиво пялился на фигуры впереди, кто-то обернулся в его сторону.       Что-то сжалось под ребрами, напоминая об опасности. Он ясно видел лицо незнакомца: ровная кожа без единого изъяна. Ни усталости, ни напряжения, ничего, что всегда присутствует в живом человеке.       Высокая фигура со светлыми волосами и ледяными глазами. Его вполне можно было назвать привлекательным, однако взгляд так и скользил по лицу, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться. Лицо не удерживало внимание и отталкивало.       Глаза посмотрели прямо на него, и в этот момент он понял, в чём именно была проблема: взгляд был пустой и смотрел, словно сквозь. Перед ним был не человек.       Незнакомец вдруг прищурился, и это движение на его лице выглядело особенно неприятно. Он коротко бросил что-то второму, не сводя с Сиэля глаз, и тот сразу же повернул голову в его сторону. Теперь на него смотрели уже оба.       По спине прошёл холод, будто кто-то провёл ножом вдоль позвоночника. Он машинально сделал шаг назад, оказавшись готовым бежать обратно в темноту. Они двинулись в его сторону, и он побледнел, уже разворачиваясь назад, как незнакомцы тут же остановились.       Произошло это жутко неестественно, как если бы им в один и тот же миг приказали забыть о его существовании. Оба развернулись обратно, с тем же холодным спокойствием, с каким до этого смотрели прямо на него, и продолжили свой путь, не ускоряясь и не переглядываясь.       Он не успел даже выругаться про себя, как чья-то рука схватила его за плечо и резко развернула. Он вздрогнул, и ему пришлось приложить огромное усилие, чтобы не вскрикнуть: перед ним стоял Себастьян.       На секунду это показалось худшей из возможных насмешек. Он был здесь. Конечно, он был здесь. Где ещё ему быть? И всё же это был не тот Себастьян, которого Сиэль привык видеть в коридорах поместья, с подносом в руках и выражением отточенной вежливости. Вся человеческая узнаваемость в нём теперь работала против него.       На нём больше не было дворецкого фрака, жилета и перчаток. Себастьян был облачен в достаточно странную то ли кофту, то ли рубашку. Непонятной она выглядела как раз-таки из-за своей цельности: ни пуговиц, ни швов, ни даже привычного разреза на груди. Ткань шла сплошным полотном от воротника вниз. Ворот был прямым, высоким и плотно охватывал шею.       Цвет был тёмно-серым, лишённым тепла и жизни. Он напоминал золу, оставшуюся в печи после огня. Рукава были широкими, а манжеты не были оформлены ничем: ни пуговиц, ни запонок, ни даже утолщения. Как будто от ткани просто отпороли кусок. Брюки повторяли ту же логику.       И самое странное: она не отражала свет. Даже тот слабый, пепельный отсвет, который здесь заменял освещение, скользил по ткани и исчезал, не оставляя ни блика, ни намёка на фактуру. Цвет казался поглощающим, как будто свет в нём не задерживался вовсе.       Лицо у него тоже было другим. Радужка глаз казалась чёрной и глубокой, лишённой всякой прозрачности. Сиэль с ледяным ужасом понял, что не видит в глазах напротив своего отражения. Он побледнел, машинально сжав ладони в кулаки.       Он открыл рот, но не успел произнести ни слова.       Себастьян наклонился ниже, так близко, что прядь чёрных волос коснулась его лица.       — Где твоя повязка? — прошипел он, не сводя с него внимательный взгляд. Тон был непривычно резким, и в нём была откровенная злость, причину которой Сиэль понять не мог.       Он оторопел. Если бы его спросили сейчас о чём угодно: где он, жив ли он, что это за место, какого чёрта перед ним вообще происходит, — это хотя бы имело смысл. Но повязка?.. Он уставился на Себастьяна, не в силах сразу понять, шутка это или очередное изощрённое безумие.       — Я… — он запнулся, сглотнул и почувствовал, что горло снова пересохло. — Я не…       «Что вообще происходит?».       Это было настолько нелепо, что к нему начала подкатывать истерика: сейчас он ещё спросит, где его трость, где манжеты и почему он не позаботился о подобающем внешнем виде для загробной жизни. Или, если уж окончательно сходить с ума, где его трусы. Какая ещё, к чёрту, повязка?       Себастьян цокнул языком и стиснул его плечо сильнее, уводя обратно в темноту, из которой Сиэль не так давно выбрался. Тьма мгновенно сомкнулась вокруг них. Себастьян остановил его так резко, что Сиэль едва не налетел на него.       — Вспоминай, — произнёс он приказным тоном. — Где она?       Сиэль нервно сглотнул. Голова шла кругом.       — Я не знаю… я… — он заикнулся и машинально бросил взгляд назад, где только что видел тех двоих. Не успел он повернуть голову, как Себастьян тут же развернул его обратно. Это было откровенно грубо.       Он широко раскрыл глаза. Себастьян начинал пугать его.       Сиэль уставился на него, и по коже прошёл новый холод. Секунду назад он ещё цеплялся за остатки знакомого. Сейчас перед ним стояло существо, которое знало его лучше всех, имело полное право на его душу, и при этом было настолько чужим, что даже страх становился каким-то новым.       Себастьян смотрел на него жёстко и прямо.       — Никто не должен видеть твой глаз, — сказал он тихо.       Сиэль промолчал. Ни предупреждений, ни объяснений. Очевидно, один из тех фактов, которые не обсуждают.       Он перевёл взгляд за спину Себастьяна, в ту сторону, откуда пришёл.       — Она осталась… — голос был хриплым и показался ему чужим. — Где-то там. В темноте... там был длинный коридор без света.       Себастьян обернулся. Секунду его силуэт ещё оставался рядом, и в следующий миг его не стало. Сиэль остался один.       Тьма впереди казалась ему настоящей бездной. Она словно не начиналась и не заканчивалась. В неё не получалось долго всматриваться, потому что взгляд сразу переставал различать глубину, расстояние и форму. Возникало ужасное ощущение, что темнота смотрит в ответ и терпеливо ждёт, когда ты сам шагнёшь в неё.       Себастьян снова возник рядом без единого звука, заставив того вздрогнуть от неожиданности. В руках у него уже был знакомый предмет. Он даже не взглянул на Сиэля, надевая повязку. Пальцы коснулись виска, затем прошлись по волосам, убирая их в сторону. Сиэль замер, не двигаясь и не дыша.       Себастьян завёл концы назад и завязал узел на затылке. Это было слишком… узнаваемо. У Сиэля что-то защемило в груди. Оказывается, привычка не исчезает вместе с жизнью. Их ежедневный жест здесь оказался единственным доказательством, что прежнего мира больше нет.       Он не смог бы объяснить, что именно его задело, если бы его спросили. Как раньше уже никогда не будет.       Себастьян отступил на шаг и посмотрел на него. Взгляд был холодным и оценивающим. Он скользнул по нему сверху вниз и задержался на повязке. Сиэль не выдержал и поднял подбородок, встретившись с ним глазами.       — Закончил? — бросил он коротко, стараясь вернуть голосу привычную резкость.       Себастьян не ответил. Он моргнул, словно сбрасывая наваждение, и перевёл взгляд вперёд.       — Идём.       Он развернулся, не дожидаясь реакции, и пошёл вперёд. Тот остался на месте на долю секунды, а затем пошёл следом. Со спины он заметил на Себастьяне кожаную перевязь, проходящую через плечо. К ней крепилось кольцо с длинными узкими ключами, и при каждом шаге они давали короткий металлический отклик.       Чуть выше, ближе к груди, под тканью виднелась тонкая цепь. На ремне также висели несколько пластин с выбитыми знаками и узкий нож. «Зачем ему это всё?». При жизни он ничего подобного не носил.       И когда они успели поменяться местами? Раньше дворецкий следовал за ним, словно тень. Сейчас же положение изменилось не в пользу Сиэля. Он стиснул зубы и ускорил шаг, сокращая расстояние, будто это могло что-то исправить. Нет. Даже оказавшись рядом, он чувствовал ту же самую расстановку сил, только теперь она не требовала подтверждения.       Если он получил его душу, то Сиэль теперь ничем ему не обязан. Он и не собирался подчиняться. Нужно вытрясти из Себастьяна всё, что он сможет. Он начал с простого вопроса:       — Где мы?       Пространство вокруг них постепенно менялось: тьма отступала вглубь, уступая место тусклому, пепельному свету, который не имел источника.       — Infernum, — произнёс Себастьян негромко, не оборачиваясь на него. — Ты называешь это адом.       Сиэль нервно усмехнулся. Улыбка вышла сухой и неестественной, он сглотнул, оглядевшись по сторонам. Не так он представлял себе ад.       — Я бы предпочёл услышать это до того, как сюда попасть, — сказал он, чувствуя, как внутри поднимается раздражение и злость.       Себастьян снова не повернул головы.       — Ты знал, куда ведёт контракт, — ответил он спокойно. — Ты просто не интересовался подробностями, считая их излишними. Благодари за это свою гордыню, — он осёкся, бросив на него косой взгляд, — впрочем, здесь такое ценят.       Они прошли мимо арочного проёма, и Сиэль невольно задержал взгляд. На входе виднелись новые силуэты. Они были высокие, и, как сказали бы в его уже прошлом обществе, с благородными чертами лица.       Почему вообще принято считать, что вся дьявольщина должна быть уродливой? Откуда в людях эта потребность представлять зло обезображенным, заметным издалека и удобным для распознавания? Утешает, должно быть.       Это, вероятно, одна из человеческих слабостей — вера в то, что порок обязан предупредительно испортить лицо, а падение непременно оставляет на облике следы дурного вкуса.       Сиэль не читал Библии, но даже ему было известно, что падшие были ангелами. Если красота изначально принадлежала небу, отчего же она должна была исчезнуть лишь потому, что её обратили против человека?       Оружие не перестаёт быть острым от того, что его взяли не в те руки.       Однако их вид не вызывал у него сейчас никакого восхищения, скорее раздражал своей неестественностью: фальшивая маска на натянутых лицах. И, что самое главное — абсолютно бездушные глаза. Видимо, это было их общей чертой. Не просто так глаза называют зеркалом души?       В руках у них были длинные древки, похожие на копья, уходящие далеко вверх. Металл на их концах был тёмным, с глубокой краснотой, напоминающей тлеющее пламя. Лезвие вытягивалось в узкую, изогнутую форму, похожую на жертвенный нож. Сиэль нервно сглотнул, гадая, можно ли ему вообще на них смотреть.       По древкам проходили тонкие линии, напоминающие письмена. Сиэль почувствовал, как что-то неприятно сжимается под рёбрами.       — Это они? — спросил он резко, не отводя взгляда. — Те, кого я видел. Это… тоже дьяволы?       Себастьян слегка склонил голову.       — Да.       Сиэль нахмурился, вновь переводя взгляд на Себастьяна. Он догнал его, поравнявшись с ним.       — Они выглядят как люди.       — Это самая удобная форма, — ответил он. — Она вам понятна и не требует объяснений.       — Понятна — не значит убедительна, — отрезал Сиэль, чувствуя, как в голос возвращается привычная жёсткость, словно она уже не была бесполезна. Однако надежда умирает последней, не так ли?       Себастьян позволил себе едва заметную усмешку:       — Здесь не принято оправдывать своё существование. Убеждать тебя никто не будет.       Они пересекли арку, и до них донесся чужой разговор из проёма. На этот раз он прозвучал отчётливее, и Сиэль попытался разобрать хоть что-то, но у него не вышло. Было похоже, как будто пластинку с чьим-то голосом включили задом наперед.       — На каком языке они говорят? — спросил он, не отрывая взгляда. — Я не понимаю ни слова.       Себастьян слегка повернул голову.       — Lingua mortuorum, — произнёс он. — Язык мёртвых. Основа — латынь. — Он сделал короткую паузу и на секунду обернулся на него, приподняв бровь, — ты ожидал, что в аду говорят по-английски?       Сиэль раздражённо выдохнул и резко остановился. Дальше идти, не получив ответа, казалось бессмысленным. Голова шла кругом, хотелось сесть на пол, забиться в угол и переждать это, как страшный сон. Вместо этого его таскали по этим бесконечным коридорам.       — Почему я здесь?       Себастьян сделал ещё шаг и только потом остановился. Он обернулся на него, лицо было бесстрастным.       — Потому что ты умер.       Сиэль вскинул голову.       — Нет, — сказал он резко, хотя голос предательски задрожал. Ему было неприятно, что тот произносит это так спокойно и равнодушно. — Потому что ты забрал мою душу. Не надо подменять эти понятия.       Тишина вокруг стала ощутимее. Даже чужие голоса на секунду будто отдалились. Себастьян медленно повернулся к нему. Взгляд остался спокойным, но в нём появилось холодное внимание, которого раньше не было.       — Ты делаешь выводы слишком рано.       — Ты стоял передо мной, контракт был завершён, и ты… — он запнулся на секунду, вспоминая это ощущение — холод, отсутствие воздуха, красные глаза перед самым концом. — Ты получил то, что хотел, — закончил он жёстко. — Тогда какого чёрта я здесь?       Себастьян смотрел на него без ожидаемой насмешки. Сиэль не понимал его мотивов.       — Потому что ты путаешь исполнение с завершением. — Как всегда слишком много недосказанности.       Сиэль сжал губы, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Он тихо задал новый вопрос, который интересовал его больше всего:       — Можно ли выбраться отсюда?..       Себастьян сразу же ответил ему, не оставив надежды:       — Нет.       Если бы у Сиэля ещё билось сердце, сейчас оно бы пропустило удар. Он почувствовал, как у него похолодели ладони.       — Совсем? — уточнил он тише. Уверенность и злость в голосе исчезли, сейчас он звучал даже жалко.       — Ты можешь перемещаться внутри, — продолжил тот. — Менять положение. Подниматься выше или опускаться ниже. Но выйти — нет. Это не предусмотрено. Можешь не тратить на это время.       Себастьян обернулся обратно, намекая, что разговор закончен, и надо двигаться дальше. Сиэль остался на месте. Вид у него был потерянный.       — Куда ты меня ведёшь?.. Перестань играть и скажи прямо. — Он сделал шаг ближе, чувствуя, как внутри поднимается знакомое упрямство, которое раньше спасало его куда чаще, чем осторожность. — Я уже в аду, хуже всё равно не станет.       Себастьян тихо усмехнулся. Звук отозвался глухим эхом.       — Ты недооцениваешь разнообразие возможностей.       И что же с ним могут сделать? Вряд ли убьют во второй раз. Он растерялся, перебирая в голове варианты: посадят в кипящий котёл? Заставят прислуживать? Воровать души? Наденут кандалы?       Сиэль отвёл взгляд и по привычке коснулся повязки, чувствуя, как ткань холодит кожу. Про это он уже совсем забыл. Зачем ему скрывать печать контракта даже здесь?       — И ещё одно, — добавил он, уже жёстче. — Почему никому нельзя видеть это?       Себастьян сделал резкий шаг вперёд, остановившись в нескольких дюймах и заслоняя его плечом. Взгляд стал холоднее. Обозначал чёткую границу, за которую не следовало заходить?       — Убери руку.       Сиэль не послушался. Упрямство сработало быстрее страха.       — Это просто глаз, — сказал он с вызовом. — Или нет?       Себастьян наклонился к нему, заглядывая в глаза. Сиэль сглотнул.       — Убери руку, — повторил он тише, и по коже прошёл холод.       Сиэль медленно опустил ладонь. Пауза затянулась. Вокруг них никто не двигался, но появилось ощущение стороннего наблюдения. Он списал это на нервозность: Себастьян давил на него.       — Почему? — всё-таки спросил он.       Себастьян смотрел прямо на него. Выждав ещё секунду, он дёрнул подбородком и отвернулся первым, будто разговор на этом был закончен. Сиэль вынужденно последовал за ним.       — Здесь даже у стен есть уши, — добавил он через плечо, уже тише.       Стоило им свернуть за угол, как Себастьян развернул его и вжал в холодный камень. Удар оказался не сильным, но неожиданным, и от этого дыхание сбилось, он на секунду потерял ощущение опоры.       Себастьян наклонился ниже, но дыхания Сиэль не почувствовал. Похоже, никакой жизни в нём не было.       — Ты хочешь получить ответы, — произнёс он тихо, и голос прозвучал у самого уха, слишком близко, чтобы от него можно было отстраниться. — Тогда запомни одну вещь.       Сиэль стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Пальцы на его плече сжались сильнее, удерживая.       — Здесь не задают вопросы вслух, — продолжил Себастьян, — ты ещё не понимаешь, где находишься, и это пока единственное, что тебя спасает.       Сиэль сглотнул, не отводя взгляда, хотя это давалось с усилием. Внутри всё неприятно сжалось.       — И ещё, — добавил он тише, наклоняясь ближе, так, что слова были бы неразличимы для любого, кроме него, — не смей привлекать к себе внимание, пока не научишься понимать, кто именно на тебя смотрит. Ад — это не подземелье из сказки, а область бытия, где всё существует в состоянии завершённой сущности, и всякое явление доведено до чистой формы.       Хватка исчезла так же резко, как и появилась. Себастьян отстранился, словно ничего не произошло, и в следующий момент уже шёл вперёд, не оглядываясь.       Сиэль тяжело выдохнул, чувствуя, как на коже всё ещё держится холод камня. Он оттолкнулся рукой от стены, догнал его и схватил за рукав, не давая уйти дальше. Себастьян остановился, но не обернулся, из-за чего злость в нём вспыхнула только сильнее.       — Стой.       Сиэль сам развернул его, не рассчитывая силу, и в следующий момент уже вжал его в стену, повторяя чужое движение. Глаза перед ним были неприятно холодными. Пустота, в которой не происходило ничего. Сиэль проигнорировал чувство тревоги в животе и приблизился:       — Почему я вообще должен тебе верить? — голос был нарочито жёстким. — Это из-за тебя я оказался в этом дерьме.       Пальцы на чужой рубашке сжались сильнее. Себастьян не сопротивлялся. Не видит в нём угрозу?       Он чуть склонил голову, и движение оказалось ехидным и неприятным:       — Ах, — сказал он тихо, — так тебе есть, кому ещё верить?       Сиэль замер. Вопрос не требовал ответа, он уже содержал его в себе. Ему некому верить. У него никого нет. Пальцы сами разжались, и это движение показалось ему унизительным. Себастьян легко высвободился из его хватки, но остался на месте.       Всё осталось по ту сторону. На секунду перед глазами встала гостиная в его особняке, тяжёлые портьеры, ровное пламя свечей, звук шагов в коридоре. Узнали ли уже о его смерти? Что на это сказала Элизабет? Заплакала ли она? Засмеялась ли, не поверя? Стояла ли над его гробом, вцепившись в ткань платья, повторяла ли его имя?       Кто-то из слуг, вероятно, нашел его тело, войдя в спальню. Скорее всего, это была Мэйлин. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Может быть, они уже успели закрыть двери, опустить шторы, позвать врача, который бессмысленно проверит то, что уже не требует подтверждения.       Тётя Фрэнсис, скорее всего, долго не станет плакать. Он ясно это понимал. Она сожмёт губы, отдаст распоряжения, и дом продолжит работать, потому что так должно быть. Дядя Алексис будет рядом, непривычно тихий и сдержанный, и только тогда станет понятно, что всё изменилось.       О чём он вообще думал? Они уже живут без него. Сиэль медленно втянул воздух, который не давал привычного отклика, и на секунду прикрыл глаза. Это оказалось хуже любого страха, хуже темноты, хуже самого факта смерти.       Всё, что он выстраивал, продолжит существовать без него так же ровно и безошибочно, как существовало при нём. Дом не рухнет. Цепного пса королевы заменят. Его отсутствие не станет катастрофой, которую невозможно исправить.       Чьи-то руки будут открывать те же двери, отдавать те же распоряжения, сидеть за тем же столом. Как смеет мир быть настолько удобным, что может продолжаться без него? Как смеет всё, что он считал своим, не нуждаться в нём? Он ведь держал это в руках, контролировал, распоряжался, принимал решения, и всё это оказалось лишь функцией, которую можно воспроизвести.       Сиэль проглотил это чувство так же, как проглатывал всё остальное. Он не может позволить себе роскошь самобичевания и рыданий, даже после смерти нет никакого расслабления, вот это ирония.       — Как быстро ты всё свёл к себе, — знакомый голос вырвал его из раздумий.       Неужели причина его печали была настолько очевидной? Или подобное переживали все его контракторы?       — Ты правда полагаешь, что их жизнь обязана остановиться только потому, что закончилась твоя?       Сиэль дёрнул подбородком, но ничего не ответил. Он задержал на нём взгляд.       Себастьян наклонился чуть ниже, голос стал тише:       — Ты не нужен им мёртвым. Это единственная честная вещь во всём, о чём ты сейчас думаешь. — Он встретился с ним взглядом, выдержав небольшую паузу. — И ты это прекрасно понимаешь.       Он выпрямился, скользнув взглядом по его лицу, будто проверяя, какой эффект произвело сказанное. Себастьян не улыбался.       — Не трать силы на обиду, — добавил он уже спокойнее. — Здесь это не даёт никаких преимуществ.       Он отвернулся первым и пошёл дальше.       — Идём, — бросил он через плечо.