Держаться друг за друга

      Кацуки видел и чувствовал все чётко до мельчайших осколков бетона и запаха горелой плоти. Он снова бежал. Нет, летел. Ладони горели привычным зудом, готовые выдать взрыв, который разнесет в клочья любую преграду. Впереди маячила фигура Изуку. Этот чертов дурак снова лез в самое пекло, снова собирался жертвовать собой, как будто его жизнь ничего не стоила.       «Ну уж нет, Изуку», — пронеслось в голове Кацуки, и он рванул вперед, обгоняя его, вклиниваясь между Деку и надвигающейся волной «Распада». Боль пришла не сразу. Сначала был звук — мерзкий, влажный хруст, с которым его руки начали рассыпаться серой пылью. Он посмотрел вниз и увидел, как кожа, мышцы, кости превращаются в ничто, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Только пальцев уже не было.       А потом боль накрыла его целиком, оглушающая, выворачивающая наизнанку. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Изуку что-то орал, его лицо исказилось ужасом, по щекам текли слезы. Кацуки хотел сказать: «Не реви, придурок, я в порядке», — но не мог. Потому что это была неправда. Он больше никогда не будет в порядке.       Кацуки распахнул глаза.       Белый потолок. Лампа дневного света жужжит, как назойливая муха. Запах антисептика и чего-то ещё, сладковатого, карамельного. Его собственный пот. Тело ломило, словно по нему проехался грузовик. Он попытался пошевелить правой рукой, чтобы стереть испарину со лба.       Ничего не произошло.       Он попытался снова. Мозг посылал сигнал: «Подними руку, сожми пальцы». Но ответа не было. Только фантомное эхо, ощущение, что пальцы все еще там, что они горят в огне, который невозможно потушить.       Кацуки медленно, боясь того, что увидит, опустил взгляд.       Бинты. Толстые, неуклюжие бинты, заканчивающиеся неестественно рано, чуть выше того места, где должны были быть локти. Его руки… их не было. Только короткие обрубки, замотанные в белую марлю с проступившими желтоватыми пятнами нитроглицерина.       Он смотрел на них целую минуту. Потом еще одну. В голове было пусто, только белый шум, похожий на помехи в старом телевизоре.       «Это сон. Я все еще сплю. Сейчас проснусь по-настоящему, и руки будут на месте».       Он зажмурился, досчитал до десяти, снова открыл глаза.       Бинты. Обрубки. Реальность.       Кацуки откинулся на подушку и уставился в потолок. В груди росло что-то огромное, черное, готовое вырваться наружу. Он открыл рот, чтобы закричать, чтобы выматериться так, чтобы стекла задрожали, но из горла вырвался только сиплый, жалкий выдох.       Он не мог даже закричать как следует.       Дверь палаты тихо скрипнула. Кацуки скосил глаза, уже зная, кого увидит. В проеме стоял Изуку — взъерошенный, с темными кругами под глазами, в мятой больничной пижаме. В руках он держал пластиковый стаканчик с водой. — Каччан… ты проснулся, — голос Изуку дрогнул, а глаза моментально наполнились влагой. — Я… я принес воды. Доктор сказал, тебе нужно много пить.       Кацуки смотрел на него и чувствовал, как черная дыра в груди разрастается. Вот он. Живой. Целый. С руками. С его проклятой причудой, которая теперь сияла в нем ярче прежнего — Кацуки чувствовал это, чувствовал, как изменилась аура Изуку, как потяжелела. Он сохранил «Один за всех». Он победил.       А Кацуки стал бесполезным обрубком. — Изуку, — прохрипел он, и собственный голос показался чужим. — Хватит ныть. Сопли подотри.       Изуку вздрогнул, словно от удара. Он поставил стаканчик на тумбочку и сел на стул рядом с кроватью, не сводя с Кацуки своих огромных, вечно мокрых глаз. — Я не ною, — тихо сказал он. — Я просто… рад, что ты жив.       Кацуки отвернулся к стене. «Лучше бы сдох», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

***

      Первые дни в реабилитационном центре слились в один бесконечный, унизительный кошмар.       Каждое утро начиналось одинаково: медсестра приносила поднос с едой — рис, суп мисо, рыба, нарезанная на мелкие кусочки (специально для него, чтобы не нужно было резать самому).       Она ставила поднос на столик, улыбалась профессиональной, сочувствующей улыбкой и говорила: — Бакуго-сан, завтрак. Давайте я помогу вам.       В первый раз Кацуки попытался сделать это сам. Он подтянул протезы — неуклюжие, временные крюки, которые ему поставили, чтобы хоть как-то адаптироваться, — и попытался зажать палочки. Крюк скользнул по дереву, палочки выпали, звякнули о тарелку и покатились по полу.       Медсестра шагнула вперед: — Позвольте мне… — Пошла вон, — процедил Кацуки, не поднимая глаз, - Я не псина.       Она вышла, плотно закрыв дверь. Кацуки остался один. Перед ним стоял поднос с едой, которую он не мог взять. Рис. Суп. Рыба. Все это было так близко и одновременно недосягаемо.       Он попробовал наклониться и подцепить кусочек рыбы ртом прямо с тарелки. Получилось жалко, унизительно. Кусок соскользнул и упал на больничную рубашку, оставив жирное пятно. Кацуки замер, глядя на этот влажный след, и почувствовал, как к горлу подступает ком.       Он не ел двое суток.

***

      Санитар — крупный, молчаливый мужчина с равнодушным лицом — привез Кацуку в душевую на каталке.       Помог сесть на специальный стул, включил воду. Теплые струи забарабанили по плечам, по спине, по беззащитным культям. — Я могу сам, — сказал Кацуки, хотя это была ложь.       Санитар кивнул и отошел к двери, но не ушел совсем — остался стоять, готовый вмешаться в любой момент. Кацуки попытался намылить голову. Он зажал кусок мыла между культями, поднес к волосам… мыло выскользнуло и упало на пол с мерзким шлепком. Он попытался поднять его ногой. Не получилось. Попытался наклониться и подцепить плечом — поскользнулся на мокром кафеле и рухнул лицом вниз, ударившись скулой о пол. Боль была резкой, но не сравнимой с той, что разрывала его изнутри.       Санитар бросился к нему, подхватил под мышки, посадил обратно на стул. — Бакуго-сан, давайте я все-таки… — Не трогай меня! — прорычал Кацуки, вырываясь. — Убери свои грязные лапы! Я сам! Я всегда все делал сам!       Он кричал, брыкался, пока санитар просто не выключил воду и не завернул его в полотенце, как беспомощного ребенка. Кацуки затих, тяжело дыша. С его мокрых волос капала вода, смешиваясь со слезами, которые он отказывался признавать.       Вернувшись в палату, он попросил санитара оставить его одного. Тот, поколебавшись, вышел. Кацуки сидел на кровати, завернутый в полотенце, и смотрел на свое отражение в темном стекле окна.       Мокрые, свалявшиеся волосы. Осунувшееся лицо с заострившимися скулами. Красные, воспаленные глаза. И плечи, неестественно узкие без привычной ширины рук. Обрубки, замотанные в водонепроницаемую пленку, торчали, как обломанные ветки.       Он смотрел на это чужое, сломанное тело и не узнавал себя. «Это не я. Я — Кацуки Бакуго. Я сильнейший. Я…»       Отражение в стекле молчало. Кацуки наклонился вперед и с размаху ударил лбом в окно. Стекло жалобно звякнуло, пошла трещина. По лбу потекла тонкая струйка крови. Он откинулся обратно и закрыл глаза.       «Я никто»

***

      Изуку приходил каждый день. Он появлялся ровно в шесть вечера, когда дневная суета затихала, а за окном начинали сгущаться сумерки. Входил тихо, почти бесшумно, садился на стул у кровати и… просто был. Первую неделю Кацуки игнорировал его. Лежал, отвернувшись к стене, делал вид, что спит. Изуку не обижался. Он доставал учебник и читал вслух, тихо, монотонно, словно сам для себя. Параграфы о тактике, о правовых аспектах геройской деятельности, о психологии злодеев. Его голос убаюкивал, и Кацуки иногда действительно засыпал под него.       На восьмой день Изуку пришел и обнаружил, что Кацуки сидит, привалившись к подушке, и смотрит на поднос с нетронутым ужином. — Каччан… ты не ел? — Не твое дело, — буркнул Кацуки, но в голосе не было прежней злости. Только усталость.       Изуку молча сел на край кровати, взял ложку, зачерпнул рис и поднес к его губам. — Убери, — Кацуки дернул головой. — Пожалуйста, Каччан. Ты нужен мне живым. — Зачем? — взорвался Кацуки, впервые за эти дни подняв на него глаза. — Зачем я тебе нужен? Я — обуза! Я даже срать сам не могу нормально! Ты видел меня в душе? Видел, как я валяюсь на полу, как мешок с дерьмом?!       Изуку не отвел взгляд. Его зеленые глаза были полны боли, но не жалости. Это была другая боль, та, которую испытываешь, когда страдает кто-то, кто тебе бесконечно дорог. — Видел, — тихо сказал он. — И я все равно здесь. И буду здесь сколько потребуется.       Кацуки замер. В горле встал ком. Он смотрел на Изуку, на эту чертову решимость в его глазах, и чувствовал, как стена, которую он выстраивал все эти дни, дает трещину. — Ты идиот, Изуку, — прошептал он и открыл рот.       Изуку аккуратно положил ложку риса ему в рот. Кацуки прожевал. Проглотил. Следующая ложка. И еще одна. Они не говорили. Только тихое позвякивание металла о тарелку.       Так начался их ритуал. Каждый вечер Изуку кормил его, а потом они сидели в тишине, пока Кацуки не засыпал.

***

      Со дня битвы прошёл уже месяц.       Урарака пришла в больницу днем, с коробочкой моти, которые она приготовила сама, и с той самой улыбкой, от которой у Изуку обычно теплело на душе. Она заглянула в палату, но Кацуки притворился спящим, и она не решилась войти. Изуку встретил ее в коридоре. — Деку! — она просияла, хотя в ней тоже была заметна усталость после всего пооизошедшего. — Я принесла моти для Бакуго… и для тебя. Ты ведь совсем не отдыхаешь. Может… может, сходим куда-нибудь? Ненадолго? Тебе нужно отвлечься.       Изуку хотел отказаться. Честно хотел. Но Очако смотрела на него с такой надеждой, с такой искренней заботой, что он не смог. — Хорошо. Только недолго.       Они пошли в небольшой парк рядом с больницей. В начале лета на улице было тепло, но не жарко. Лёгкий ветер освежал. Урарака купила в ларьке сахарную вату, огромную, розовую, похожую на облако. Она смеялась, отрывала кусочки и протягивала Изуку, и он машинально ел, не чувствуя вкуса. — Деку, — Очако вдруг стала серьезной. — Я… я очень волнуюсь за тебя. Ты совсем не спишь, не ешь нормально. Ты все время в больнице, с Бакуго. Я понимаю, он твой друг, ты чувствуешь ответственность… но ты не должен взваливать все на себя. Позволь мне помочь. Позволь мне быть рядом.       Она взяла его за руку. Ее пальцы были теплыми, мягкими, пахли карамелью от сахарной ваты.       Изуку замер.       Запах карамели. Сладкий, приторный, знакомый до дрожи. Так пах пот Кацуки. Так пахли его волосы, когда Изуку наклонялся слишком близко, поправляя подушку. Этот запах въелся в его память, стал неотделим от образа Каччана — сломленного, злого, родного.       Изуку резко отдернул руку. — Прости, Урарака. Я… я не могу. Очако посмотрела на него с недоумением и болью. — Почему? Деку, я же вижу, как тебе тяжело... Ты... Ты мне давно нравишься, и мне больно видеть, что с тобой происходит.       Изуку зажмурился. Сердце колотилось где-то в горле. Он должен был что-то сказать. Что-то правильное, хорошее. Что он тоже ее любит? Нет, это была бы ложь. Что он ценит ее дружбу? Слишком слабо. Что ему нужно время? Отговорка. — Урарака, — начал он, запинаясь. — Ты… ты замечательная. Самая добрая, самая светлая. Ты достойна самого лучшего. Но я… я не могу ответить на твои чувства. Не сейчас. Прости. Очако опустила глаза. Ее руки безвольно повисли вдоль тела. — Это из-за Бакуго, да? — тихо спросила она.       Изуку вздрогнул. Он хотел возразить, сказать, что это не так, что Каччан просто друг, просто самый важный человек в его жизни, просто… Он открыл рот и не смог выдавить ни звука.       Очако грустно улыбнулась. — Я так и думала. Знаешь, Деку… когда ты с ним, ты смотришь на него так, как никогда не смотрел на меня. Береги его. И себя. А я… я подожду. Может быть, когда-нибудь…       Она не договорила. Развернулась и быстро пошла прочь, оставив Изуку одного посреди парка с недоеденной сладкой ватой в руке.       Изуку стоял и смотрел ей вслед.       Внутри было пусто и горько. Он обидел ее. Он обидел самого светлого человека в своей жизни. И ради чего? Ради того, кто даже не смотрит на него без злости? Ради того, кто, может быть, никогда не сможет ответить ему взаимностью? «Что я делаю? — подумал Изуку. — Что я, черт возьми, делаю со своей жизнью?»       Но ответ уже зрел где-то глубоко внутри, в том месте, куда он боялся заглядывать. Ответ был простым и пугающим: он не мог иначе. Кацуки был его якорем, его точкой отсчета, его смыслом. Даже если этот смысл сейчас лежал в больничной палате и ненавидел весь мир.

***

      Он не спал. Когда Очако заглянула в палату, он лежал с закрытыми глазами, но слышал каждый звук. Слышал, как она позвала Изуку. Слышал их шаги по коридору — удаляющиеся.       Он открыл глаза и уставился в потолок.       Они пошли гулять. Вдвоем.       Круглолицая наконец-то набралась смелости. И правильно. Изуку нужна нормальная девушка, которая сможет держать его за руку, обнимать, готовить ему завтрак. А не психованный калека, который даже ложку до рта донести не мог       Он пытался убедить себя, что это хорошо. Правильно. Логично.       Но внутри все кипело. Ревность поднималась из самых глубин, черная, липкая, удушающая. Он представлял, как Очако берет Изуку под руку. Как они смеются. Как она смотрит на него своими огромными глазами, полными обожания. Как, может быть, они целуются где-нибудь под кленом, и Изуку обнимает ее своими сильными, целыми руками.       Протезы задрожали, заискрили. От перенапряжения пошла короткая вспышка — остатки нитроглицерина в культях среагировали на эмоциональный всплеск. Кацуки зашипел от боли — гильзы нагрелись, обжигая кожу.       Он не имел права ревновать. Он должен отпустить его. Это единственный способ сделать его счастливым.       Но когда через два часа дверь палаты открылась и вошел Изуку — один, с погасшим взглядом и застывшим лицом, — Кацуки не смог сдержаться. — Ну что, нагулялся с Круглолицей? — голос прозвучал резче, чем он хотел. — Поздравляю. Наконец-то у тебя появится личная жизнь.       Изуку замер на пороге. Посмотрел на него, долго, изучающе. Потом медленно подошел и сел на свой стул. — Ничего не будет, Каччан. Я отказал ей.       Кацуки моргнул. — Чего?.. Ты идиот? Она же… она же сохнет по тебе с первого курса! — Я знаю. Но я не могу ответить ей взаимностью. Потому что… — Изуку запнулся, подбирая слова. — Потому что когда я с ней, я думаю о тебе. Постоянно. Это нечестно по отношению к ней.       В палате повисла звенящая тишина. Кацуки смотрел на Изуку и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Что он несет? Что, черт возьми, он несет?! — Ты… ты хоть понимаешь, что говоришь? — прохрипел он. — Понимаю, — тихо ответил тот. — Я еще не до конца разобрался в своих чувствах. Но я знаю точно: без тебя, Каччан, моя жизнь не имеет смысла.       Кацуки отвернулся к стене, чтобы скрыть предательскую влагу в глазах. Внутри него боролись два чувства: дикая, эгоистичная радость — «Он выбрал меня! Он остался со мной! Выкуси Круглолиция» — и горькое отчаяние — «Я не заслуживаю этого. Я погублю его жизнь».

***

      Прошел еще месяц. Врачи и Мэй Хатсуме продолжали работать над протезами, способными выводить нитроглицериновый пот и позволять Кацуки использовать причуду. Но каждый прототип заканчивался неудачей.       Первый образец взорвался прямо во время тестирования, оставив ожог на культе. Второй не выдержал давления и треснул. Третий дал течь, и едкий пот разъел кожу под гильзой, вызвав нагноение и жуткую боль.              Кацуки терпел. Стиснув зубы, он позволял Мэй крепить новые и новые протезы, надеясь на чудо. Но чуда не происходило.       В тот день Хатсуме пришла с четвертым прототипом — массивным, неуклюжим, но, по ее словам, «почти рабочим». Она закрепила его на правой культе, подключила датчики и попросила Кацуки попытаться активировать причуду.       Он напрягся, вызывая знакомый зуд в отсутствующих ладонях. Пот начал выделяться, поступая в коллекторы… и тут протез завибрировал, загудел и с громким хлопком разлетелся на куски, разбросав по палате обломки пластика и металла. Один из осколков вонзился Кацуки в плечо.       Мэй вскрикнула, бросилась к нему, но он уже не слышал. Перед глазами все плыло. Боль от ожога, от пореза, от фантомных ладоней слилась в один непрерывный гул. Он посмотрел на свои культи — красные, воспаленные, в шрамах от предыдущих попыток, — и что-то внутри него окончательно сломалось. — Хватит, — сказал он тихо. — Убирайся. Все. Хватит. — Но… — Уйди, Хатсуме. Оставь меня.       Она вышла, пятясь, всё ещё что-то бормоча. Дверь закрылась с мягким щелчком.       Кацуки остался один. Он сидел на кровати, глядя в стену напротив. В голове было пусто. Ни злости, ни отчаяния, ни надежды — ничего. Только глухая, всепоглощающая усталость, которая накрывала его с головой, как мутная вода.              Он посмотрел на свои руки. Точнее, на то, что от них осталось. Правая культя покраснела и распухла, левая — в шрамах от предыдущих попыток. Он подумал о том, сколько ещё таких попыток будет. Пять? Десять? Сто? Годы мучений, чтобы, может быть, когда-нибудь получить жалкое подобие того, что у него было раньше?       Он никогда не станет героем. Он никогда не сможет сражаться. Он — обуза. Для всех. Для Изуку.       Изуку.       Мысль о нём отозвалась тупой болью где-то в груди. Кацуки вспомнил его лицо, вечно встревоженное, с этими огромными зелёными глазами, которые смотрели на него так, будто он всё ещё что-то значил. Изуку приходил каждый день. Кормил его. Читал ему. Сидел рядом, пока он засыпал. Тратил свою жизнь на бесполезного калеку. Он должен его отпустить. Деку никогда не скажет этого сам — слишком добрый, слишком верный. Он будет таскаться сюда, пока Кацуки не сдохнет. Но тот этого не хотел. Не хотел, чтобы он тратил на него свою жизнь. У него есть Урарака. У него есть будущее. А Кацуки — якорь, который тянет его на дно.       Кацуки медленно, преодолевая боль в обожжённой культе, слез с кровати и подошел к тумбочке. Там лежал блокнот, который оставил Изуку, и ручка.       Он сел, привалившись спиной к кровати. Зажал ручку между культями, грубо, неудобно, и начал писать. Буквы выходили кривыми, скачущими, почти нечитаемыми. Плечо дрожало от напряжения, пот заливал глаза. Он писал медленно, выводя каждое слово так, будто вырезал его на собственной коже. «Изуку. Я устал. Отпусти меня. Живи своей жизнью. Я справлюсь сам. Прости».       Всё. Коротко. Без объяснений, без жалоб. Он не хотел, чтобы Изуку читал длинные сопливые простыни.       Достаточно было этих нескольких слов. Больше он бы и не написал.       Кацуки положил листок на тумбочку, закрыл глаза и откинул голову на край кровати. Он не спал. Просто сидел в тишине, слушая, как за окном шумит ветер, и ждал.       Чего — он сам не знал.

***

      Изуку пришёл в начале седьмого. Он вошёл в палату, ожидая увидеть Кацуки на кровати как обычно, отвернувшегося к окну или сидящего с отсутствующим видом. Но кровать была пуста. Смятые простыни, сбитая подушка. А на полу, у тумбочки, сидел Кацуки с закрытыми глазами, бледный, с обожжённой правой культей и разбросанными вокруг обломками протеза. — Каччан! — Изуку бросился к нему, упал на колени рядом. — Что случилось?! Что с рукой?!       Кацуки открыл глаза. Посмотрел на него мутным, отстранённым взглядом. — Ничего. Всё нормально. Протез опять сдох.       Изуку заметил ожог, покраснение, и его сердце сжалось. Он хотел что-то сказать, но Кацуки мотнул головой в сторону тумбочки: — Там. Прочитай.       Изуку проследил за его взглядом и увидел листок. Взял его дрожащими пальцами. Кривые, скачущие буквы, с трудом складывающиеся в слова. Он прочитал. Потом ещё раз. Потом опустил листок и посмотрел на Кацуки. Тот сидел, глядя в стену, сжав челюсти, готовый к тому, что Изуку сейчас разозлится, накричит, может быть, заплачет.       Но Изуку не закричал. Он медленно сложил листок пополам, потом ещё раз, и убрал в карман куртки. Потом сел на пол рядом с Кацуки, плечом к плечу, и тоже прислонился спиной к кровати.       Некоторое время они сидели молча. За окном догорал закат, окрашивая палату в оранжевые и розовые тона. — Каччан, — наконец сказал Изуку. Голос его был тихим, но твёрдым. — Я не уйду.       Кацуки дёрнул плечом. — Зря. Я тебе только мешаю. — Ты мне не мешаешь. Ты… — Изуку запнулся, подбирая слова. — Ты — самый важный человек в моей жизни. С самого детства. Ты был моим ориентиром, моей целью. Я хотел стать таким же сильным, как ты. И сейчас… сейчас я не могу просто взять и уйти. Не после всего, что мы прошли.       Кацуки горько усмехнулся. — Ориентиром? Посмотри на меня, Изуку. Я — развалина. Я даже ложку держать не могу. Какой из меня ориентир? — Ты — Кацуки Бакуго, — сказал Изуку с нажимом. — Ты никогда не сдавался. Никогда. Даже когда было больно, страшно, невозможно. Ты всегда шёл вперёд. И я… я хочу быть рядом. Не из жалости. Не из чувства вины. А потому что без тебя, Каччан, просто не смогу.       Кацуки повернул голову и посмотрел на него. В красных глазах отражался закат, и в них было что-то, чего Изуку никогда раньше не видел. Не злость, не боль. Что-то хрупкое, почти молящее. — Зачем я тебе, Изуку? — спросил он тихо. — У тебя есть Урарака. Она хорошая. Она сможет дать тебе нормальную жизнь..       Изуку покачал головой. — Урарака замечательная. Но она — не ты. И нормальная жизнь мне не нужна. Мне нужна моя жизнь. А в моей жизни всегда был ты, Каччан. И я не собираюсь ничего менять.       Он не сказал «я люблю тебя». Эти слова всё ещё пугали его, казались слишком громкими, слишком обязывающими. Он сам ещё не до конца разобрался, что именно чувствует. Но он знал точно: он не уйдёт. Ни за что.       Кацуки долго смотрел на него. Потом отвернулся и уставился в стену. — Ты идиот, Изуку, — прошептал он. — Знаю, — тихо ответил Деку, и в его голосе послышалась слабая улыбка. — Но я никуда не денусь. Так что привыкай.       Кацуки ничего не ответил. Но его плечо, прижатое к плечу Изуку, чуть заметно расслабилось.       И где-то глубоко внутри, под слоями боли, отчаяния и усталости, в сердце Кацуки затеплился крошечный, едва заметный огонёк надежды.