Жанна О'Дарк

      Я пришла на лед в пять утра. Пять утра — это мое личное время, люблю этот час. Можно надеть коньки без лишних взглядов, выйти на сияющую белую гладь и просто катиться, слушая, как лезвия режут тишину. Никто не говорит и не оценивает. Только я и мое желание выгрызть у этого спорта хоть немного уважения.       Так я рассчитывала на одиночество. На свой маленький, безопасный ритуал перед тем, как мир проснется и предъявит свои требования. Но когда я толкнула дверь ледового дворца, всё накрылось медным тазом моей бывшим объектом симпатии. На скамейке у бортика, в синей ветровке с логотипом нашего университета, сидела Эшли. Она разговаривала с мистером Донованом, что-то отмечала в планшете, кивала, улыбалась. Солнечно. Открыто. Так, что щемило зубы.       Донован заметил меня первым, махнул рукой:       — Анна! Познакомься, это Эшли. Она будет помогать нам по утрам. Консультации по технике, вычитку программ. Думаю, вы… знакомы?       Он запнулся, потому что догадывался о чём-то. Все знали. В таких тесных спортивных тусовках истории разносятся быстрее, чем слухи о травме звезды. Эшли обернулась. Ее лицо — все те же правильные черты, светлые волосы, собранные в хвост, голубые глаза, которые умели смотреть так, будто ты — единственный человек в комнате. Она улыбнулась мне той самой улыбкой, которую я помнила наизусть.       — Анна. Привет. — раздался голос ровный, дружелюбный. — Давно не виделись. Рада, что ты все еще катаешься.       Я кивнула, сжав зубы. Изобразила что-то похожее на улыбку.       — Привет.       Она была профессионалом. В этом ее сила. Эшли умела включать режим «солнечного ассистента» так, что любой посторонний подумал бы: какая чудесная девушка. Какое счастье, что она вернулась. Она уже болтала с Донованом о планах на сезон, о постановке новых программ, о сроках. Ее голос лился, как патока: сладко, густо, без единой запинки. А я видела запинки. Я знала, как пахнет ее кожа, когда она не в этом режиме. Я знала, как она может молчать, уткнувшись в подушку, и как может взрываться, если что-то идет не по ее плану. Я знала, что ее «солнечность» — маска. Не для всех. Для меня она когда-то снимала ее. Теперь надевала обратно. Мы же… Чужие?       — Анна, — окликнула она, когда я уже зашнуровывала коньки. — Покажи-ка выезд с двойного тулупа. Мистер Донован говорил, у тебя проблемы с докрутом.       Я подняла голову. Она стояла у бортика, сложив руки на груди, с видом эксперта, который вот-вот окажет мне неоценимую услугу.       — У меня нет проблем, — сказала я ровно. — Я работаю над центровкой.       — Вот именно. — Она кивнула, как будто я подтвердила ее мысль. — Давай посмотрим.       Я вышла на лед. Сделала круг, набирая скорость. Чувствовала, как ее взгляд впивается в спину, в плечи, в ноги. Специально не смотрела в ее сторону. Разгон, заход на прыжок, отрыв. Я сделала его чисто, выезд — с небольшим креном влево, но на твердую четверку.       — Неплохо, — сказала она, когда я остановилась. — Но ты падаешь в плечо на третьей секунде. Из-за этого теряешь инерцию.       — Я не падаю в плечо, — огрызнулась я.       — Падаешь. — Она спустилась на лед, скользнула ко мне, встала сбоку, слишком близко. Ее рука легла мне на плечо, разворачивая корпус. — Смотри. Вход, плечо держишь, а в момент выезда расслабляешь. Вот тут, — она нажала пальцем на лопатку, — провисание. Это тебя сносит.       Ее прикосновение было сухим, профессиональным, почти невесомым. Но я помнила, как эти же пальцы сжимали мою талию совсем иначе. Помнила, и это бесило. И в этот момент я только задумывалась нарочно ли она ведёт так себя, может стараясь прикоснуться? А после отгоняла мысль, потому что поправлять меня что тогда, что сейчас — было в её стиле.       — Я справлюсь сама, — сказала я, сбрасывая ее руку.       — Конечно, — согласилась она с легкой, снисходительной улыбкой. — Просто я здесь, чтобы помогать. Без обид.       «Без обид». Как будто можно забыть, как она уехала в Лас-Вегас, даже не попрощавшись. Как будто можно забыть, что она выбрала шоу, огни, карьеру, а меня в чеке «бывшие, которые не вписываются в новый график».       Я сделала еще один круг, чувствуя, как внутри нарастает глухая, тупая злоба. Не на технику. На эту ее новую роль — ассистента, наставника, «солнечного профессионала». Она не имела права указывать мне на ошибки. Она не имела права смотреть на меня так, будто между нами никогда ничего не было. Будто я — просто еще одна фигуристка, которую надо «подтянуть».       Донован тем временем ушел в тренерскую, оставив нас вдвоем на льду. Эшли каталась по кругу, поправляя кого-то из подтянувшихся за нами новеньких, давая советы, улыбаясь. Идеальная картинка: возвращение звезды, которая не стала звездой, зато обрела мудрость тренера.       Я вцепилась пальцами в борт, глядя на ее спину.       — Эй, — окликнула я, когда она проплывала мимо.       Она остановилась, обернулась. Вопросительный изгиб брови. Вся такая открытая, готовая помочь.       — Да?       — У тебя что, совсем нет чувства неловкости? — спросила я тихо, чтобы никто не слышал.       Она моргнула. Улыбка не дрогнула, но в глазах что-то мелькнуло. Что-то быстрое, острое, тут же задавленное.       — Анна, — сказала она ровно. — Я здесь работать. Не создавать драму.       — Драму, — повторила я. — Ах да, драму. Извини, забыла, что ты не выносишь сложных разговоров. Ты их всегда заменяла билетом в один конец.       Она помолчала секунду, глядя на меня сверху вниз. Потом покачала головой, не переставая улыбаться, и скользнула дальше, к другой группе.       — Удачи с докрутом, Анна, — бросила через плечо. — Если передумаешь насчет техники — я на замене.       Я сжала челюсти так, что заныли зубы. Остаток тренировки я провела в бешеном, жестком катании, вымещая злость на прыжках. Сделала каскад грязно, сорвала выезд, ударила кулаком по льду, поднимаясь. Донован смотрел на меня с укоризной. Эшли со своим вечным, непроницаемым спокойствием. Когда я выходила со льда, она сидела у бортика, разговаривая с кем-то по телефону. Я прошла мимо, не глядя. Но краем уха услышала обрывок:       — …да, она все так же импульсивна. Ничего не изменилось.       Я не обернулась. Но внутри что-то оборвалось, упало куда-то вниз, в ледяную пустоту под ребрами. В раздевалке я долго сидела на скамейке, глядя на свои коньки. Стянула их, поставила в шкафчик. Пальцы нащупали на запястье шершавые буквы татуировки. J.O.       Ирония. Я так боялась, что Жанна увидит их. А первой увидела Эшли. Или нет? Она не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Как и все остальное.       Я вышла из дворца в серое, мокрое утро. Набрала сообщение Кэтрин: «Ты была права. Она вернулась. И она все еще умеет делать вид, что я — пустое место». Потом стерла. Потому что жаловаться — это слабость. А слабость я не могу себе позволить. Не перед Эшли. Не перед кем-то ещё. Не перед собой. Просто завтра я снова выйду на лед. И буду кататься так, чтобы у нее не было ни единого повода сделать мне замечание. Или хотя бы так, чтобы я не слышала, как она это делает. Спойлер: не получится.       В университетском кафе я уже подробнее раскладывала карты:       — Она там, — выплюнула я. — Сидит на бортике. В синей ветровке. С планшетом. Раздает советы, как будто она… бог фигурного катания, спустившийся к смертным.       Кэтрин присвистнула, отпивая кофе.       — Значит, официально? Ассистент Донована? Слушай, Ань, это жестко. Я думала, её припашут к младшим группам, а не к твоей.       — Она поправляла меня, Кэт. — Я пошла вперед, чеканя шаг по мокрому асфальту. — Она трогала меня за плечо, чтобы «исправить ось». Как будто я первый день на коньках.       — О, — протянула Кэтрин, догоняя. — Это уже не профессиональный интерес. Это личное.       — Вот именно! — Я остановилась, развернулась к ней. — И она делает вид, что ничего не было. Что мы просто… коллеги. Что она не уехала в Вегас, даже не попрощавшись. Что я не…       Я осеклась. Не договорила. Потому что следующая фраза была бы «что я не лежала потом месяц, свернувшись клубком, и не выучила всю историю Французской революции, просто чтобы не думать о ней».       Кэтрин смотрела на меня с той самой жалостью, которую я ненавижу. Но в этот раз я промолчала. Потому что, возможно, я её заслужила.       — А она как? — спросила Кэтрин тихо. — Смотрела на тебя? Что-то сказала кроме «техники»?       — Она улыбалась. — Я горько усмехнулась. — Своей фирменной улыбкой. Которая когда-то казалась мне единственным… А теперь… теперь я вижу в ней фальшь. Или делаю вид, что вижу. Я уже не понимаю.       Мы свернули к скамейке у фонтана. Вода еще не работала. Город просыпался лениво, с неохотой.       — Знаешь, что самое дурацкое? — Я села, поставила кофе рядом. — Я готовилась к чему угодно. К скандалу. К холодному игнору. К тому, что она будет меня избегать. Но она… она просто включила режим «ассистент». Как будто меня переименовали из «девушки» в «фигуристку из группы Донована». И я не знаю, что хуже.       Кэтрин молчала, давая мне выговориться.       — И это, — я подняла руку, показывая на запястье, где под рукавом скрывались буквы, — это. Она не заметила. Или сделала вид, что не заметила. А я… я вчера ночью лежала и думала о Жанне. О её снимке. А сегодня пришла Эшли, и мой мир перевернулся, как будто эти месяцы ничего не значили.       — А они значили? — осторожно спросила Кэтрин.       Я посмотрела на неё. На её честное, круглое лицо, на которое я вешала лапшу про русские идиомы, учила говорить «нифига себе» и убедила, что «борщевать» — это медитация. Она была моей опорой, даже когда я делала вид, что она мне не нужна.       — Они значили, — сказала я тихо. — Но я не знаю, что. Может, просто… отвлечение. Может, просто… способ не чувствовать. А теперь она здесь. И я снова чувствую. И это бесит.       Кэтрин взяла меня за руку, сжала.       — Слушай, Ань. Я не эксперт в любви. Я эксперт в йоге и в том, как не убить соседку по комнате за грязные носки. — Она улыбнулась. — Но я вижу, что ты запуталась. У тебя есть мечта: Париж, язык, профессор, — которая плавит твой мозг. А теперь появляется прошлое и говорит: «Эй, помнишь меня?». И ты злишься не на Эшли. Ты злишься на себя, потому что не знаешь, чего хочешь.       Я хотела возразить. Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Как всегда. Эта её чертова американская прямота, которой я её же и учила.       — Я знаю, чего хочу, — выдавила я.       — Ага, — кивнула Кэтрин. — Ты хочешь выучить французский, уехать в Париж и соблазнить препода. А еще кататься так, чтобы Эшли подавилась своим планшетом. И это нормально. Хотеть всего и сразу.       Я невольно усмехнулась.       — Ты звучишь как мотивационный плакат в моей комнате.       — Я знаю, — она подмигнула. — Это от йоги.       Я отпила кофе. Он остыл, стал горьким. Но мне даже понравилось.       — Ладно. — Я выдохнула. — Что делать? Как мне быть с ней? С Эшли?       — А что ты хочешь? — Кэтрин пожала плечами. — Игнорировать? Соревноваться? Поговорить по-человечески? Или…       Она замолчала, глядя на меня с лукавством.       — Или?       — Или использовать её, чтобы наконец понять, что ты чувствуешь к Жанне. Иногда прошлое — самый честный тест.       Я задумалась. Её слова про тест зацепили. Действительно. Я так увлеклась образом преподавательницы, её тайной, её снимком, что забыла спросить себя: а что, если это просто… побег? Очередной способ не иметь дела с реальностью, где есть Эшли, травмы, неудачные прыжки и неподъемный французский.       — Я не знаю, — призналась я. — Но… может, ты права. Может, мне нужно просто… кататься. И смотреть. И не позволять ей выводить меня из себя.       — Золотые слова, — Кэтрин подняла свой стаканчик, как бокал. — За то, чтобы кататься. И не давать бывшим портить нам кофе.       Я чокнулась с ней.       — За то, чтобы не давать бывшим портить жизнь.       Мы сидели на скамейке, смотрели, как город просыпается, и пили холодный кофе. А я думала о том, что через пару часов у меня лекция по истории Франции. И Жанна будет там. В своем идеальном пиджаке, с каштановой прядью, выбивающейся из узла. И я буду сидеть, слушать её голос и делать вид, что моя жизнь не рухнула в ледяную пропасть, а потом воскресла с новым, непонятным вопросом: Кого я на самом деле хочу — призрака из прошлого или призрака из будущего? Ответа пока не было. Но был лед. Был кофе. Была Кэтрин с её дурацкими мудростями. И это уже было почти достаточно, чтобы не сойти с ума. Почти.

***

      Я вошла в аудиторию за минуту до звонка. Место — третья парта у окна, чтобы видеть доску и одновременно иметь возможность отводить взгляд в спасительную серость улицы. Кэтрин подмигнула с первого ряда — её «йога-челлендж» начинался через час, она торчала здесь только ради моральной поддержки. Я кивнула, изобразив спокойствие, которого не чувствовала.       Дверь открылась. Жанна. Черная юбка-карандаш, белая блуза, пиджак в тонкую полоску. Волосы — в тугой узел, на переносице — очки в тонкой металлической оправе, которые она надевает, когда читает лекции по новому материалу. Она вошла неспешно, как всегда, ступая так, будто кабинет принадлежал ей. Положила сумку на кафедру, обвела взглядом аудиторию: быстро, профессионально, ни на ком не задерживаясь.       Я смотрела. Я всегда смотрела. Но сегодня в моём взгляде было то, чего не было вчера.       Она поправила очки — два пальца коснулись дужки, сдвинули чуть выше. Обычный жест. А я… Моя фантазия стала играть на полную… Увидела эти же пальцы, сжимающие край моего бедра в темноте спальни. Она отвела выбившуюся прядь за ухо (обычное движение). А я вспомнила, как в фантазиях наклонялась к её шее, чтобы вдохнуть запах кожи, смешанный с парфюмом.       «Черное кружево» — вот что я видела теперь, когда смотрела на неё. Под этой безупречной блузой, под этим пиджаком, который она носила как доспехи, — кружево. Фотография, сохранённая в телефоне, наложилась на реальность, как кадр из фильма, который идёт поверх изображения. И я не могла его отключить.       — Тема сегодняшней лекции: «Женщины в революционной Франции».       Я открыла ноутбук. Пальцы замерли над клавишами. Она говорила о мадам Ролан, о Кордельерах, о том, как женские голоса заглушались, а потом прорывались сквозь гильотину. Я слышала слова, но они не складывались в смысл. Потому что каждое её движение перебивало мысль. Вот она наклоняется к указке — и ткань блузы натягивается на спине, и я вижу линию лопаток. Вот она поворачивается к доске, и прядь выскальзывает, ложится на шею — ту самую, с фотографии. Я сжала ручку так, что побелели костяшки.       — …и именно в этот период формируется миф о женщине как об опасном, непредсказуемом элементе революции, — Жанна остановилась у кафедры, сняла очки, потерла переносицу. — Кто может назвать три имени, которые олицетворяют этот миф?       Руки взлетели. Я не поднимала. Я боялась, что если встану, она увидит всё. Мои фантазии, мои ночи, сохранённый скриншот. Всё это, наверное, светилось на моём лице, как прожектор.       — Анна, — сказала она внезапно. — Вы что-то записываете? Поделитесь.       Я вздрогнула. Подняла голову. Встретилась с её взглядом — спокойным, чуть прищуренным, как будто она разглядывала меня сквозь увеличительное стекло.       — Я… слушаю, — выдавила я. — Просто конспектирую.       — Отлично. Тогда продолжите мою мысль. Опасная женщина французской революции. Кого вы вспоминаете?       Повисла тишина. Я открыла рот, но в голове было пусто. Все имена, которые она называла минуту назад, рассыпались, как битые стёкла.       — Шарлотта Корде, — раздался голос с заднего ряда.       Я обернулась. Майкл. Симпатичный, улыбчивый парень с третьего курса, который всегда сидел сзади и любил щегольнуть знанием деталей. Он смотрел на меня с лёгкой, почти дружеской усмешкой, но в глазах читалось знакомое: «давай, русская, покажи, что ты тут делаешь».       — Корде, — повторила Жанна, не сводя с меня глаз. — Хорошо. И что вы можете сказать о её роли, Анна? Или вы предпочитаете, чтобы Майкл отвечал за вас?       Я сжала зубы. Майкл подался вперёд, явно собираясь вставить ещё что-то, но Жанна подняла руку, останавливая его.       — Дайте Анне время. Она готовится.       Тишина стала вязкой. Я смотрела в свои записи — там было только «женщины», «салоны», «Кордельеры», больше ничего. Потому что я не слушала. Я видела нечто интересное на белой коже.       — Мадам Ролан, — начала я наугад. — И… Теруань де Мерикур. И ещё… — я лихорадочно перебирала в памяти имена, которые учила когда-то, до того, как всё смешалось, — Олимпия де Гуж.       Жанна молчала. В аудитории — тоже.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Имена вы вспомнили. А теперь скажите, что их объединяет. И чем они отличаются от Корде, которую упомянул Майкл.       Майкл довольно откинулся на спинку стула. Я чувствовала его улыбку, не видя. Я чувствовала взгляд Жанны, который не отрывался от моего лица. И чувствовала, как под этим взглядом плавятся мои мысли, превращаясь в горячую, липкую пустоту.       — Они… — я сглотнула. — Они были… разными. Мадам Ролан — салон, Теруань — улица. Олимпия де Гуж — текст. А Корде…       Я замолчала. Я не помнила. Я перепутала. Я знала это, но не могла вытащить из спутанного клубка ни одной точной даты, ни одной цитаты. Только образы: цветы, перо, женское лицо. Всё смешалось с черным кружевом, с пальцами на шее, с запахом её духов, который мне только казалось, что я помню.       — Достаточно, — сказала Жанна. Голос её не изменился, но в нём появилась та самая сталь, которая заставляла аудиторию замирать. — Вы, Анна, видимо, сегодня не в форме. Майкл, продолжите.       Она отвернулась к доске. Я опустила голову, чувствуя, как горят щёки. Позади послышался сдавленный смешок — Майкл явно праздновал победу. Кэтрин обернулась, бросила на него убийственный взгляд, но я уже не видела. В ушах шумело. Остаток лекции я просидела, глядя в одну точку. Записывала механически, не разбирая слов. Когда прозвенел звонок, я начала собираться быстрее всех, но голос Дарк остановил меня:       — Анна, задержитесь. Нам нужно поговорить.       Сердце ухнуло вниз. Кэтрин бросила на меня тревожный взгляд, я едва заметно качнула головой — иди, я справлюсь. Она вышла последней, оставив дверь чуть приоткрытой.       Мы остались вдвоём. Жанна стояла у окна, спиной ко мне, поправляла стопку бумаг. Я смотрела на её силуэт — строгий, прямой, неприступный. И догадывалась, что под этой тканью, от чего винила себя: почему я веду себя как ребенок?! И боялась, что она обернётся и прочитает это на моём лице.       — Анна, — она повернулась, оперлась бедром о край стола, сложила руки на груди. — Ваш французский. И ваша успеваемость в целом.       Я молчала.       — В начале семестра вы показывали хорошие результаты. Я помню ваши эссе. Но последние недели… — она сделала паузу. — Что происходит?       — Ничего, — выдавила я.       — Ничего? — она приподняла бровь. — Сегодня вы не могли ответить на элементарный вопрос. И это не первое занятие, когда я замечаю, что вы… отсутствуете.       «Отсутствуете». Если бы она знала, как я присутствую. Как я здесь, с ней, каждую секунду, каждым нервом. Как её образ въелся в мои сны, в мои фантазии, в мою кожу под татуировкой.       — Мне… трудно с темой, — сказала я, глядя в пол. — Я наверстаю. Подготовлюсь.       — Я не спрашиваю о подготовке. Я спрашиваю, — она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно отступила, упёршись спиной в парту, — есть ли у вас какие-то проблемы, которые мешают учёбе. Личные? Языковые? Или, может, давление со стороны одногруппников? Майкл сегодня был… не совсем корректен.       Я подняла голову. Она стояла в трёх шагах, смотрела прямо, без осуждения, но с тем самым профессиональным участием, которое делало её такой недосягаемой. И в этой близости — физической, пусть и недостаточной, — я почувствовала, как внутри всё сжимается.       — Нет, — сказала я. — Всё в порядке. Просто… устала.       Она молчала несколько секунд. Потом кивнула.       — Хорошо, я спрошу с вас на следующей паре. Если что-то пойдёт не так — вы знаете, где меня найти.       Я знала. Я знала её страницу, её редкие публикации, её родинку у ключицы. Я знала слишком много. И слишком мало одновременно.       — Да, — выдавила я. — Спасибо.       Она отпустила меня кивком, возвращаясь к бумагам. Я вышла в коридор, прислонилась к стене, выдохнула. Кэтрин стояла у окна, ждала.       — Ну? — спросила она.       — Всё нормально, — сказала я. — Просто… языковые проблемы.       Кэтрин не поверила, я видела. Но не стала спрашивать. Она обняла меня, и я позволила себе уткнуться в её плечо на секунду. Только на секунду. Потому что если бы я позволила себе больше — я бы разревелась. От стыда. От желания. От того, что Жанна была рядом, говорила со мной, смотрела на меня, а я не могла смотреть на неё, потому что видела под одеждой её обнажённую кожу. И боялась, что она это чувствует. Что она знает. Что однажды откроет мою сумку, найдёт там этот дневник, прочтёт про чёрное кружево и поймёт, какая я… больная. Грязная. Одержимая. Я шла по коридору, чувствуя, как на запястье жгут буквы. И думала: Если бы ты знала, Жанна. Если бы ты знала, как я хочу, чтобы ты узнала. И как боюсь этого.       Страх. Я думала, я знаю, что это такое. Страх сорвать прыжок на соревнованиях. Страх, что мама не приедет на очередной показ, потому что в Милане что-то важнее. Страх, что Эшли уедет, даже не попрощавшись. Но это был страх потери. Страх, что у тебя отнимают то, что ты уже имеешь. А это другое. Это страх непризнания. Страх, что тебя увидят такой, какая ты есть, и скажут: нет. ты не та. ты смешная. ты жалкая. ты больная.       Я почему-то представила, как Жанна открывает мою сумку, находит этот дневник, листает, читает. И в её глазах появляется не гнев. Не отвращение даже, а усмешка. Та самая, которой она награждает неудачные ответы с задних рядов. Лёгкий изгиб губ, чуть прищуренный взгляд. И голос, ровный, почти ласковый:       — Анна, вы серьёзно? Вы действительно думали, что я — это… доступный объект для ваших фантазий?       Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это было так реально. Я слышала её интонацию. Я видела, как она поправляет очки, готовясь произнести приговор.       — Бедная девочка. Вам, наверное, кажется, что это так романтично — тайная страсть, запретная связь.       Одержимая, которая не может отличить реальность от фотографии в телефоне. Которая набивает инициалы профессора на коже, даже не поговорив с ней ни разу по-человечески.       Я зажмурилась. Стена под лопатками была холодной, но лицо горело. Стыд — он физический. Он поднимается из груди, заливает щёки, шею, уши. Он делает тебя уязвимой, обнажённой, как на том снимке, только без всякого кружева.       А что, если она права? Что, если всё это — не страсть, не любовь, не даже одержимость, а просто… болезнь? Способ не чувствовать пустоту, которую оставила Эшли. Способ заполнить тишину в квартире, где я всегда одна. Способ придумать себе жизнь, потому что настоящая — слишком серая, слишком «пока что», слишком «ещё не».       Я открыла глаза. Коридор был пуст. Далеко, в конце, хлопнула дверь, послышались голоса. Мир шёл своей чередой. А я стояла и боялась, что самое страшное уже случилось — не то, что Жанна узнает, а то, что я узнала о себе что-то, с чем не могу жить. Но я живу. Уже несколько месяцев живу с этим. С фотографией в телефоне. С фантазиями, которые не уходят. С инициалами, которые я набила, потому что хотела, чтобы часть её всегда была со мной. Даже если она никогда не узнает. Даже если она назовёт меня больной. Может, я и есть больная. Может, это и есть диагноз — желать того, кто смотрит на тебя как на студентку с проблемами языка. Желать, когда ты даже не знаешь, какой кофе она пьёт по утрам. Желать, когда единственное, что у тебя есть — скриншот, который она, возможно, отправила не тебе, а кому-то другому. Или вообще случайно выложила, сама того не желая.       Я достала телефон. Открыла галерею. Папка «Мемы 2». Тот самый снимок. Я смотрела на него, и внутри, где-то под рёбрами, пульсировало то самое: дикое, голодное, постыдное. Но вместе с ним тихое, почти умирающее: а что, если бы ты знала, Жанна? Что, если бы ты увидела не это, а меня? Не мои фантазии, а меня. Ту, которая учит французский по ночам. Которая ненавидит себя за то, что не может ответить на твоём уроке. Которая боится, что ты назовёшь её больной, потому что она сама себя так называет каждую ночь, прежде чем уснуть.       Я закрыла галерею. Убрала телефон. В коридор вышла уборщица, покатила тележку с ведрами. Посмотрела на меня с лёгким недоумением.       — Всё в порядке, мисс?       Я кивнула. Выпрямилась. Сделала шаг, потом другой. Пошла к выходу, нащупывая в кармане ключи от квартиры. Всё в порядке. Я в порядке. Я просто студентка, у которой проблемы с французским. Я просто фигуристка, у которой вернулась бывшая. Я просто девушка, которая слишком много думает, слишком много чувствует, слишком много хочет. И если это болезнь — пусть. Я всё равно не перестану хотеть. Не перестану учить французский. Не перестану кататься. Не перестану смотреть на неё с третьей парты, даже если мой взгляд — это единственное, что у меня есть. А если однажды она посмотрит на меня иначе… я буду ждать. Даже если это ожидание — тоже болезнь. Моя. Самая настоящая, самая тихая, самая безнадёжная.       Я вышла на улицу. Дождь уже прошёл. Солнце пробивалось сквозь тучи, и асфальт блестел, как зеркало. Я смотрела под ноги, видела своё отражение — размытое, безликое, но идущее. И думала: Ань, ты справишься. Ты всегда справлялась. И с языком справишься. И с Эшли. И с этим. Просто… не останавливайся. Не переставай хотеть. Даже если это больно. Даже если страшно. Особенно когда страшно.