Жанна О'Дарк

      Она родилась шуткой на первое апреля. Нелепой и дурно пахнущей остротой, рожденной в клубах самокруточного дыма и под звуки расстроенной гитары. Жанна О’Дарк. Зачата где-то между ломкой от психоделиков и диспутом о вечном возвращении Ницше в кузове разукрашенного фургона. Её родители, вечные аколиты культа Сиюминутного Кайфа, посмотрели на синеватый комочек и фыркнули: «Во дает. Жанна. Жанна, блять, О’Дарк. Звучит, а?» Постмодернистский плевок в лицо всем этим буржуазным «Софиям» и «Аннам». Они дали ей имя-насмешку над историей, над святостью, над самой идеей судьбы, а потом благополучно забыли, погрузившись в поиски следующей дозы просветления. Нарекли ее так, покатываясь со смеху — мол, вот это прикол, вот это оригинально. Их жизнь была бессмысленным существованием, а она — случайной кляксой на странице их уродливой любви. Они подарили ей эту фамилию и растворились в следующем дне, не оставив ничего, кроме фамилии, давившей на плечи тяжелее гильотины.       И она эту фамилию отвоевала. Выдрала с корнем из грязного хиппи-фольклора и перековала в лезвие. Она сбежала от их «сегодня» в вечное «завтра» школы для юных леди. Там, перед зеркалами в позолоченных рамах, она по крупицам собирала другую — ту, что знала цену взгляду. Она строила себя, как крепость, камень за камнем, пока внутри не осталось ни щелочки для того запаха ладана и травы, что вечно витал в родительском фургоне.       Её детство — это липкий запах patchouli и немытых тел, это бесконечные «детка, расслабься» вместо расписания, это осознание, что твои единственные игрушки — пустые банки из-под бобов и чужие гитарные медиаторы. Она выросла, как сорняк на помойке за коммуной. Рано поняла, что «любовь» — это слово, которое произносят с остекленевшим взглядом, а «свобода» — удобная отмазка для безответственности. Её спасли (или покарали?) социальные службы, выдернув из этого карнавала абсурда и бросив в обратный полюс — пансион для благородных девиц «Серебряная роза».       Пока сокурсницы учились вышивать крестиком и вести светскую беседу, Жанна с леденящим цинизмом впитывала настоящую науку: науку иерархии, науку взгляда, науку тихой, беспощадной силы. Она училась читать людей, как открытые книги, видя за улыбкой — страх, за поклоном — благосклонность. Она отточила сарказм до состояния острого французского ножа и научилась носить свою дикую, неотшлифованную историю как доспехи не скрывая.       Она была мастером алхимии недосказанности. Рождала слухи одним изгибом брови, убивала карьеры своих домработниц ледяной паузой в рекомендательном письме, покупала лояльность не обещаниями, а тем, что на миг позволяла кому-то почувствовать себя избранным — тем, кому она не оборвала фразу на полуслове. Ее манипуляции были столь же безупречны, как ее контурные стрелки.       Она была роковой не потому, что сулила гибель, а потому, что сама давно пережила свою маленькую смерть — ту девочку со смешным именем от ненастоящих родителей. И теперь, с высоты кафедры, с усмешкой глядя на море жадных лиц, она раздавала не знания, а уроки выживания.       А теперь… Всем привет, вы вообще существуете там, за бумагой? Или это просто я разговариваю с призраком собственного будущего, который, надо надеяться, не такой растяпа, как я? Ладно. Значит, так.       Меня зовут Анна. И да, я та еще фанатка истории. Только вот моя собственная история началась с довольно эпического прокола. Я всегда видела себя этакой светской львицей с дипломатом в руках, болтающей на равных с послами где-нибудь в Париже. Международные отношения. Звучало, как одна из песен моего фантазийного плейлиста. А потом эта песня споткнулась о мой французский. Вернее, о его полное, катастрофическое отсутствие. «Où est la bibliothèque?» — это, считай, потолок моих лингвистических способностей. Преподаватель на курсах смотрела на меня, как на редкий, но дурно пахнущий экземпляр гриба, выросший в учебнике.       Подруга Катя, видя мою предсмертную агонию в мае, выдвинула две «идейки»: «Или на журфак, там словарный запас не проверяют, или на историю — там вообще можно всю жизнь просидеть в архивах и ни с кем не разговаривать». Гениально, правда? Я металась, как шмель в стеклянной банке, между этими двумя судьбами и в итоге, за час до дедлайна, ткнула пальцем в небо. В историю. Куда же еще податься человеку, чьи амбиции разбились о спряжение глаголов?       Так я и оказалась здесь. В этом коридоре, пахнущем пылью старых фолиантов и слабой надеждой. Но план — он жив. Он просто сменил локацию. Мои три кита, три маяка, без которых я — просто тень с зачеткой:       1. Выучить французский. Не тот картонный, из учебника, а настоящий. Чтоб ругаться, как водопроводчик с Монмартра, и читать стихи, не спотыкаясь о носовые гласные. Я учу его теперь тайком, по ночам. Как будто готовлюсь к диверсии.       2. Переехать во Францию. Маршрут изменился, но пункт назначения — тот же. Дипломатом я, видимо, не буду. Но кто сказал, что историк не может устроиться в Лувр, в архив, или просто в крошечный книжный магазинчик на Левом берегу? Я найду способ. Я просочусь туда, как вода сквозь камень. Медленно, но верно.       3. А вот это… это уже не план. Это состояние. Заполучить сердце одной преподавательницы с нашей кафедры. Француженки. Ее зовут Жанна. Просто Жанна. Но для меня это имя звучит как полный титул. Она ходит по коридорам, словно несет с собой барометрическое давление нуу… воздух сгущается, когда она рядом. У нее каштановые волосы, собранные в тугой узел, из которого все равно выбивается одна непокорная прядь. И взгляд. Боже, этот взгляд. Он знает все твои мелкие, постыдные секреты еще до того, как ты их сам рассказал. Она говорит о Великой французской революции так, будто лично переругивалась с Робеспьером за кофе. В ее сарказме есть такая желанная правда.       Я не знаю, как подступиться. Я пока только та самая русская Аня с «проблемами с языком» (спасибо, кэп), которая иногда забывается и путает века. Но я научусь. Выучу язык, добьюсь Парижа, а потом… потом я найду способ заговорить с ней не как ученица с учителем, а как человек, прошедший полмира, чтобы задать один-единственный вопрос.       Этот дневник… Я передам его в правильные руки, когда все свершится. Руки настоящего мечтателя, который поймет, что иногда самый прямой путь — это взять инициативу в свои руки. А пока что эти страницы моя кладовая дурацких советов. И главное сокровище на ней имеет каштановые волосы и холодный, как мартовский ветер над Сеной, взгляд.       В общем, держите кулаки. Или присоединяйтесь к путешествию. Здесь будет не скучно.       А и… Осознала, что чуть наврала. Ну, не то чтобы наврала… Упустила деталь. Сознаюсь.       Моя «подруга Катя» — это не Катя. Это Кэтрин. С двумя «э», с твердым «р» на конце и с полным отсутствием понимания в глазах, когда я называю ее «Катькой». Она из Бостона, верит в organic food, yoga и в то, что «все будет окей». А я верю в то, что надо встряхивать этот розовый мирок.       Я обожаю её подразнивать. На своем, великом и могучем. Это мой маленький, беззлобный реванш за все тесты по английскому, которые я завалила. Она спрашивает: «Аня, что значит «быть под мухой»? Это про насекомых?» А я, сохраняя ледяное спокойствие, объясняю: «Нет, Кэт, это идиома. Означает «быть вдохновленным». Вот если ты выпьешь зеленого чаю и напишешь гениальное эссе — ты будешь под мухой». И наблюдаю, как она заносит это в свой блокнотик с надписью «Cool Russian shit». Потом, лет через пять, она ляпнет это на каком-нибудь скучном приемье и все уставятся на нее, как на ненормальную. А я буду мысленно ставить себе галочку.       Я учу ее хорошим словечкам. Не матерным, боже упаси — это слишком примитивно. Я учу ее прекрасным, сочным, абсолютно бессмысленным в контексте фразочкам. «Да ну, нафиг!» — восклицает она, роняя книгу. «Шапку заломь!» — говорю я ей, когда она волнуется перед презентацией. Её американский мозг, заточенный под логику и productivity, коротнует от этой абсурдной образности. Это искусство. Высшая форма лингвистического саботажа.       А еще она свято верит, что «борщ» — это глагол. Ну, я же не виновата, правда? Однажды я заявила, что «мы сегодня будем борщевать у меня». Она кивнула с таким важным видом, будто ее посвятили в тайный русский ритуал. Пришла, конечно, с бутылкой вина. Пришлось варить этот самый борщ. Теперь она всем рассказывает, что «борщевание» — это медитативная практика нарезания свеклы и духовное единение с кастрюлей.       В общем, Кэтрин — мое самое большое и живое лингвистическое достижение. Пока я мечтаю покорить Францию и сердце одной конкретной француженки, я исподтишка колонизирую Америку. Одно доброе, странное словечко за разом. Начинаем, как водится, с малого.       Может, когда-нибудь я научу ее правильно произносить имя моей влюбленности «Жанна». Но это уже будет высший пилотаж. Пока что учу ее говорить «нифига себе». Она выговаривает это как «ни-хи-га си-бя». Звучит так, будто маленький ребенок пытается заговорить. Искренне, почти трогательно.       Ну все, иду «борщевать». То есть, готовить уроки. И мечтать. Всегда мечтать.       Ваша Аня, главный дипломат по культурному непониманию и поставщик абсурда для граждан США.

***

      Запись под аромат свежесваренного кофе и легкий привкус тоски по дому, которого нет:       День первый. Нет, стоп. День первый был десять лет назад, когда я, семилетняя, с куклой в одной руке и с полным непониманием в другой, вышла в аэропорту JFK. А сегодня — день первый моего пребывания в американском университете как студентки. Десять лет в этой стране — срок, достаточный, чтобы забыть, как пахнет воздух в подъезде твоего детства, но недостаточный, чтобы это вот все перестало напоминать странный, слишком яркий сон.       Кстати, о снах. Моя мама — модельер. Не «швея», не «дизайнер одежды», а именно модельер. Ну slаааууно звучит. Тот самый случай, когда родительская профессия — не просто факт биографии, а атмосферное давление в твоей жизни. Я выросла среди болтающихся на манекенах силуэтов, шепота шифона, резкого запаха ацетона для снятия лака и бесконечных разговоров о крое, драпировке и «свежем взгляде». Зачем я это рассказываю? А затем, что я не та серая, дрожащая мышка из дешевого романтического романа, которая влюбляется в профессора в потертых джинсах. Нет. Я пришла на свою первую пару в идеально скроенных брюках-палаццо и шелковой блузке, которую мама привезла из прошлой поездки в Милан. Я — ходячая визитная карточка её ателье, и я это прекрасно осознаю.       Я выделилась. Конечно выделилась. В потоке худи, легинсов и кед меня заметили сразу. Не из-за лица — лицо у меня обычное, а из-за силуэта. Из-за того, как сидит на мне ткань. Как падает свет на складку. Это мой язык, моя броня и мой способ заявить: «Я здесь, и я не такая, как все». Я стала менять луки каждую неделю, если не день недели, как будто проходила собственный показ: понедельник — строгий минимализм, среда — богемный шик, пятница — намек на винтаж. Это был мой перформанс. Мой способ не потеряться в этом гигантском, безликом муравейнике.       И он работал. До тех пор, пока я не зашла в аудиторию на пару по истории. На пару к Жанне.       Вот тут вся моя выстроенная уверенность дала трещину, как тонкий фарфор. Я вошла не как Аня в идеальном пальто, а как какая-то неловкая школьница. Палилась перед подругами? Еще бы. Они, эти американки, всё считывают на раз. «Ты что, смотришь на нее, как голодный щенок на стейк», — прошипела мне Кэтрин (она же «Катя», моя жертва лингвистических экспериментов). Я пыталась сделать вид, что внимательно конспектирую про Меровингов, а сама ловила каждый жест, каждую интонацию. Как она поправляет очки. Как какая-то одна упрямая каштановая прядь все время выскальзывает из-за уха. Как губы складываются в усмешку, когда кто-то из задних рядов дает идиотский ответ.       И да, к сведению. Вся та информация о ней, что я писала раньше, — не плод мистического откровения. Это результат тихого, методичного сталкинга в соцсетях. Она ведет их скупо, как и всё в ней: пара фотографий из архивных хранилищ в Париже, репост статьи о реставрации Нотр-Дама, снимок чашки кофе на фоне открытой книги. Никаких котиков, селфи, check-ins в кафе. Сухо, строго, но безупречно. Я выудила каждую крупицу. Не знаю, все ли так делают или это наш, постсоветский, прикол — выискивать в цифровом пространстве детали, чтобы собрать из них целый мир в голове. Может, это отголосок того самого дефицита, когда за каждым словом, жестом, интонацией искали скрытый смысл.       Так что вот она я. Не мышь. Девушка в дорогом пальто, с американским прошлым, русской душой, франкофильскими мечтами и абсолютно прозрачной, как шифон, тайной. Которая сидит на первой паре по истории и надеется, что сегодня та самая прядь снова выбьется из её безупречного пучка. Чтобы было на что смотреть, пока сердце колотится, как сумасшедшее.       Короче. Катя — то есть, блин, Кэтрин — только что вломилась ко мне, хлопнув дверью, и прервала самый эпический момент моих фантазий. Я там уже мысленно гуляла с Жанной по набережной Сены, а она — бац! — напомнила о нашем соревновании. Ах да, черт. Забыла сказать еще об одной своей ипостаси. Пункт номер «стоп, сколько их уже?»       Я фигуристка. Да-да, та самая, которая с детства в пайетках и с синяками на коленках. Этот пункт я, кстати, гордо указала при поступлении — типа, смотрите, человек разносторонний, и мозги есть, и на коньках стоять умеет. Наверное, со стороны выглядит как тупой винегрет: любитель истории, мечтательница о международных отношениях (ну этот пункт исправим, если замучу с какой-нибудь преподавательницей истории… подмигиваю), и вдруг — фигурное катание. Но логика была проста, как грабли, на которые я всегда наступаю: я с детства фанатею от всего зарубежного. А что в России ассоциируется с зарубежным успехом, гламуром и красотой? Ну, кроме балета, который мне никогда не светил из-за роста. Правильно — наши фигуристки. Легенды. Богини на льду.       И вот я, дура, в свои двенадцать лет искренне считала, что смогу тягаться с Трусовой. Ну или хотя бы быть где-то рядом, в одном с ней информационном поле. Ага, щас. Пока она прыгала четверные тулупы на чемпионатах мира, я оттачивала двойной сальхов в ледовом дворце где-то в пригороде Филадельфии. Моя «мировая арена» — это катки в торговых центрах и региональные соревнования где-то между показами осенней коллекции моей мамы. Прогресс? Ну, я не сломала себе ничего серьезного. И на коньках стою уверенно. Для американского колледжа — вообще звезда. Для того мира, о котором я грезила, глядя в телевизор, — статистическая погрешность.       Пока мама разъезжает по неделям моды в Милане и Париже (да, я даже заглядываю в мамин инстаграм, как сталкер, и смотрю эти чертовы сторис из-за кулиз, потому что ей некогда мне норм написать), я могу только включить сраную трансляцию или листать ленту, заедая зависть мороженым. Между мной и той жизнью — не просто океан, а целая вселенная «почти», «чуть-чуть» и «а что, если бы».       Но знаете что? Кэтрин, со своим вечным «everything happens for a reason», сегодня вломилась не просто так. Она сказала: «Твое пребывание здесь, в этой комнате, в этом универе, с твоими дурацкими идеальными луками и двойным сальховом — это тоже чья-то, блять, мечта, Анна. Кто-то в глухой провинции рвется в этот самый американский колледж. Кто-то мечтает просто встать на коньки. А ты тут сидишь и ноешь про Париж, которого у тебя пока нет».       И она, как всегда, права своей раздражающей, солнечной американской правдой. Я не добилась прогресса в спорте мирового масштаба. Не стала дипломатом. Пока не говорю на беглом французском. Но я здесь. Я качусь по своему американскому льду, учу свою американскую подругу русскому мату (извините, «хорошим словечкам»), тайком влюблена в француженку-преподавателя и собираю по крупицам свою историю, чтобы когда-нибудь пересказать ее в Париже. Своими словами.       Так что да. Я не жалуюсь. Я просто констатирую факты.       Листы из синей тетради. Запись сделана на коленке, на скамейке у ледовой арены. Руки еще дрожат от адреналина и глупой злости:       Лед — это не романтика. Это война на выживание с законами физики и собственной грацией. Тренировка сегодня была из разряда «забудь, как дышать». Тренер, мистер Донован, с лицом, как у высохшего лимона, орал что-то про центровку и выворотность. Я выписывала дуги, пируэты, делала выбросы, пока легкие не горели, а мышцы не гудели, как высоковольтные провода. Весь этот путь от «перспективной девочки из России» до «неплохой фигуристки для университетской сборной» уместился в один час ледовой пытки. Но это мой кайф. Потому что пока я на льду, я не Аня, которая путает времена глаголов. Я — сила, скорость, расчет.       В раздевалке пахло потом, дешевым дезодоантом и влажным дерматином. Я, промокшая до нитки, стягивала с себя мокрый спортивный топ, когда краем глаза заметила новый взгляд. Не Катин — она уже вовсю трещала о чем-то. А чужой. Новичок. Девчонка с хвостиком и большими глазами, которая робко устроилась на лавочке напротив.       Я потянулась за полотенцем, и рукав моей майки-алковязки съехал. На внутренней стороне предплечья, там, где кожа особенно тонкая и белая, чернели две буквы. Просто: J.O.       Новичок заметил. Взгляд зацепился, замер. Я уже внутренне приготовилась к стандартному «что это значит?»       Но опередила Катя. Она, моя драгоценная американская подруга, всегда знает, как вломиться в святая святых с ботинками на ногах. Ее лицо расплылось в хитрой, довольной ухмылке.       — О, а это Анина тайна, — протянула она новенькой, подмигивая. — Эти буквы. «J.O.» По-русски это означает одно очень хорошее, емкое слово. «Жопа». Прямо в цель, да, Ань?       В воздухе повисла та самая тишина, которая бывает за секунду до того, как что-то разобьется. Вся моя усталость, вся накопленная за день нервозность и дикая, щемящая нежность к этим двум черным буквам — все это сжалось в один тугой пружинный комок ниже диафрагмы.       Я не думала. Тело среагировало само. Я развернулась и толкнула ее бедром в бок. Не сильно. Но достаточно неожиданно и точно.       Катя, не ожидавшая подвоха, ахнула, пошатнулась и, размахивая руками, как мельница, влетела спиной в свой же открытый шкафчик. Раздался грохот падающих банок с гелем для душа, дезодорантов и чего-то еще звонкого. Она осела на пол в куче своих вещей, больше удивленная, чем злая.       — Вот черт, Анна! — выдохнула она из-под груды тюбиков.       Новичок замер, глаза стали круглыми, как блюдца. Я, уже натянув сухую футболку, закрыв татуировку, стояла и дышала носом. Сердце колотилось уже не от тренировки.       — Это не значит «жопа», — сказала я ровно, глядя куда-то мимо них, в серую металлическую дверцу шкафчика. — И это не ее бизнес.       Потом медленно повернулась к Кате, которая уже начинала выползать из своего хлама, пытаясь сохранить остатки достоинства.       — Извини, — буркнула я без особого раскаяния. — Рефлексы.       Но внутри все горело. Потому что Катя, как всегда, ткнула в самую суть, даже не понимая этого. Да, это инициалы. J.O. Jehanne d’Arc. Жанна О’Дарк. Не ее полное имя, а ее суть. Ее ядро. Я набила их месяц назад, после того как в сотый раз пролистала ее профиль. Это не признание. Это — тавро. Напоминание. Карта, которая ведет не в Париж, а в одну конкретную аудиторию на третьем этаже.       Сердца Жанны я, конечно, не добилась. Даже близко не подобралась. Мы обменялись парой фраз о качестве источников по Карлу VII. Но ее инициалы уже живут на моей коже. Мелкими, скромными, но нестираемыми буквами. Это моя самая ненормальная, самая тихая и самая навязчивая фантазия: что однажды, в каком-то невероятном стечении обстоятельств, ее взгляд упадет именно на это место. Зацепится. И в ее безупречных, холодных глазах мелькнет вопрос. Хотя бы на секунду.       А пока что я помогаю Кате собирать раскиданные тюбики. Новичок смотрит на нас, как на обитателей сумасшедшего дома. Что ж, добро пожаловать в мою реальность. Здесь есть лед, плохие шутки, тайные знаки на коже и постоянный, сладкий привкус безнадежного желания. Вполне себе комфортно.