Жанна О'Дарк

      Запись под шум ночных машин и собственных мыслей, которые не умолкают:       Дорога домой после льда это целая процессия мыслей, я в ней и зритель, и главный экспонат, и сумасшедший смотритель. Улицы здесь, в этом штате (иногда я до сих пор путаю названия, они все для меня звучат как сценарии для сериалов), прямые и предсказуемые. Но моя голова внутри — это блошиный рынок, галерея абсурда и архив забытых мелодий. СДВГ — это не диагноз, это просто непрерывный поток мыслей. Это когда ты идешь, а в черепной коробке: Только что отзвучал леденящий свист коньков по льду. Уже играет навязчивый мотивчик из рекламы кофе, которую слышала утром. Всплывает обрывок фразы препода о якобинцах, и он немедленно окрашивается в цвет ее помады. Рука сама тянется к телефону, чтобы проверить, не выложила ли мама новые сторис с показа (нет, не выложила). Одновременно строится пламенная речь на идеальном французском, которую я никогда не произнесу, и составляется список покупок, где «хлеб» соседствует с «не купишь, леща отхватишь».       Это карусель. Быстрая, яркая и иногда тошнит. И посреди всего этого я ловлю себя на том, что иду по тротуару не как двадцатилетняя Анна, а как та девочка-модница у зеркала в прихожей старой квартиры в Нижнем Новгороде.       Тогда зеркало было огромным, в темной деревянной раме, и я могла часами перед ним крутиться, наряжаясь в мамины образцы тканей: кусок бархата, отрез шелка, кружевную накидку. Я строила рожи, представляла себя то принцессой, то шпионкой, то, как ни смешно, французской звездой. Я говорила с воображаемой публикой на выдуманном языке, где смешивались русские и обрывки английских слов из песен. Это был мой первый, самый безопасный побег.       А сейчас я гуляю по вечернему Огайо. Воздух пахнет скошенной травой, далеким барбекю и свободой, которая иногда давит своей необъятностью. Я все так же разговариваю сама с собой, но уже внутри. Примеряю не куски ткани, а роли: студентка, фигуристка, дочь-на-расстоянии, эмигрантка, влюбленная дура, фанатка истории. Они болтаются на мне, как хорошо скроенные, но чужие пока вещи.       Я все та же девочка у зеркала. Только зеркало теперь — это витрины магазинов, темные окна проезжающих машин, собственное отражение в тонированном стекле университетских дверей. И я все так же кручусь, проверяя, как сидит на мне этот новый, американский крой жизни. Иногда ловлю себя на том, что ищу в отражении не свою усталую улыбку, а отсвет — того лихорадочного блеска в глазах, что был у той девочки, мечтавшей о «где-то там».       Он есть. Спутанный с усталостью, приправленный тревогой, но он есть. Он живет где-то там, за барьером сиюминутных дел и проваленных тестов по французскому. Он та самая моторная лодка в СДВГ-океане. Иногда она глохнет, иногда кружит на месте. Но она все еще на плаву. И она помнит запах старого дерева от того зеркала и холод американского асфальта под ногами одновременно.       Я поворачиваю за угол. Где-то там мой дом. Не тот, из детства. Другой. В нем тоже есть зеркало. И завтра утром я снова буду перед ним собирать себя по кусочкам в тот лук, который скажет миру ровно то, что я захочу. А пока только шуршание этих мыслей, как осенних листьев под ногами.       И вдруг… Мысли, эта вечная гирлянда перегоревших лампочек в моей голове, были резко отключены от сети. Не звонком. Не сообщением от мамы. Уведомлением. На левом, никому не известном аккаунте. Тот, что подписан только на нее одну.       Жанна О’Дарк обновила историю.       Вечерний Огайо, с его синевой, наливающейся между домами, как чернила, вдруг перестал существовать. Я застыла посреди тротуара, сжимая в одной руке теплую бумажную чашку кофе, в другой — булку, которая внезапно стала безвкусной. Палец дрогнул, касаясь экрана.       Открылось. Не архивная сводка, не репост статьи. Фотография. Кадр срезан, неуловим, сделан будто наспех, но от этого только страшнее. Зеркало в незнакомой ванной, с тусклым светом. Шея. Ее шея. Длинная линия, от ямочки у основания черепа до начала ключиц, влажная от пара или чего-то еще. И ниже — край. Черное кружево. Тонкая, как паутина, лямка. И обещание, страшное и манящее, того, что осталось за кадром. Никакого лица. Только кожа, пар, черное белье и атмосфера такого плотного, личного интима, что воздух вокруг меня в Кливленде или Коламбусе, или где я вообще нахожусь, стал непроглядным сиропом.       Я подавилась. Не булкой. Собственным дыханием. Кофе хлюпнул, обжигая пальцы. Я сделал шаг. Не вперед. Вбок. На проезжую часть.       Резкий, рвущий тишину, визг тормозов. Ослепляющий свет фар. Оглушительный, яростный гудок, который врезался в виски. Инстинктивно я отпрыгнула назад, на тротуар, сердце колотясь где-то в горле. Машина, черная, злая, пронеслась в сантиметрах, водитель кричал что-то в опущенное стекло.       Руки тряслись. Но пальцы, предательски четкие, уже делали свое дело. Скриншот. Сохранено в галерею «Мемы 2», между тупыми гифками и фото конспектов. Арсенал параноика.       Я пошла дальше, но мир преломился. Мой мозг, этот перегретый процессор, начал проецировать картинки из самого темного своего кэша на сетчатку.       Случай первый: такси желтое, как гнойник, проплывает мимо. И мне кажется, видится сквозь грязное стекло: девушка на заднем сиденье, ее темная голова опускается, ее пальцы соскальзывают с ремня, стягивая ткань, а затем — тень движения, падающая тень ресниц на скулу… Минет. Прямо здесь, на центральной улице. Я моргаю, сморщившись от отвращения и чего-то острого внутри. И вижу: девушка просто наклонилась, чтобы поднять упавший телефон. Ничего более.       Случай второй: прохожу загипнотизированная мимо бара, из открытой двери валит дым и грохот бильярдных шаров. И на миг, один удар сердца, мне является: две фигуры, прижатые к зеленому сукну. Платья задраны, спина выгнута, одна припала к груди другой, губы впиваются в кожу выше декольте… Я замираю, кровь стучит в ушах. А потом кто-то загораживает вид, и когда он отходит, я вижу просто двух подруг, смеющихся, одна поправляет бретельку другой, склонившись к ее плечу. Обман зрения. Искривление света. Или искривление моего сознания.       Я иду, и город превращается в гигантский калейдоскоп моих же пошлых, незваных фантазий. Каждый силуэт в подворотне, каждый смазанный свет в окне — готовый сюжет. Она заразила меня. Этот черный кружевной крючок зацепил что-то в глубине и вытащил наружу всю грязь, все дикое, голодное, что я в себе давила, прикрывая историческими датами и идеально скроенными рукавами.       Весь этот сюр, подпитываемый той фотографией, автоматически врубает в моей голове музыку и я чувствую себя главной героиней, той самой песни: Why'd you only call me when you high?       Наконец, я дома. Заперта в четырех стенах. Я включаю свет, и он слишком яркий, слишком обыденный. Я смотрю на сохраненную фотографию. Увеличиваю. Ищу подвох. Может, это не она? Может, это чужой аккаунт, взлом? Но нет… Это та самая родинка, крошечная, у самого края линии плеча. Я видела ее, когда она, объясняя что-то у карты, закатывала рукав блуза.       И тогда приходит адекватное объяснение. Когда я моргаю глазами, стирая наваждение. Это утечка. Момент слабости, случайный кадр, отправленный, может, в один единственный чат, а может, и вовсе по ошибке. А я, Аня-сталкер, со своим левым аккаунтом, подобрала эту утечку, как бомбу. И теперь ношу в телефоне, а ее образ в каждой извилине мозга.       Я закрываю приложение. Кладу телефон экраном вниз. Беру в руки учебник по истории Франции. Но слова пляшут перед глазами, складываясь не в имена королей, а в узор черного кружева на бледной, влажной коже.       Это уже не смешно. Это страшно. И самое страшное — что мне это нравится. И нравится… Кое-что ещё.       Я обвела взглядом комнату: идеальный порядок, диванные подушки, сложенные углами, пыль на полке с книгами, которую я всё собираюсь стереть. Ни звука. Ни дыхания, кроме собственного. Мама видимо всё ещё в Милане. Катя… Катя, наверное, уже отползла в свою берлогу после инцидента со шкафчиком и сегодня не наведается.       Одиночество в такие моменты — не отсутствие людей. Это присутствие самого себя в неприемлемо громком, неотредактированном объеме. Все те мысли, все картинки с улицы, тот черный крючок кружева на экране — всё это зависло в воздухе, густое, как смог. Надо было это смыть. Не просто с лица. Со всей кожи.       Я набрала воду почти обжигающе горячей, пока зеркало не запотело до состояния слепоты. Потом добавила полбутылки дешевой пенной соли с запахом «экзотического манго», который пахнет как конфета, оставленная на солнцепеке. Фальшивая тропичность для промозглого Огайо. Но честно говоря, карманных у меня оставалось мало, а мама не скоро вышлет видимо. Так что довольствуется тем, что имеем. А могли бы кого-то иметь…       Я раздевалась быстро, скидывая одежду, как липкую вторую кожу. Взяла телефон. Пальцы сами нашли приложение. Это не было желанием. Это был ритуал очищения. Я выбрала что-то безликое, с шаблонными телами и заученными стонами. Не для возбуждения. Для фона. Чтобы перекрыть внутренний шум.       Вода приняла тело, обожгла, заставила вздрогнуть, а потом обволокла густой, чуть душащей пеной. Я опустилась глубже, пока вода не коснулась подбородка. На экране двигались чужие тела, совершали идеальные, бездушные действия. Я смотрела сквозь них. Видела не переплетения конечностей, а отблеск влажной кожи, отражение своего лица в темном оке телефона.       Руки двигались сами, выполняя привычную, утилитарную функцию. Снять напряжение. Выпустить пар. Как спустить воздух из перекачанной шины. Это было механически. Мысли, наконец, отступили, уступив место простым физическим ощущениям: жжение воды, скользкость геля, далекий, как из другого измерения, стон с экрана, нарастающее, тупое, физическое облегчение.       Всплеск. Выдох. Тишина в голове, на пару драгоценных мгновений. Только пульсация в висках и пар, стелющийся над водой.       Я выключила видео. Резкая тишина снова обрушилась, но теперь она была другой — опустошенной, выветренной. Я лежала, наблюдая, как пузырьки пены медленно лопаются у краев ванны. Стресс не ушел. Он кристаллизовался во что-то тяжелое и спокойное на дне желудка.       Я смыла с себя пену, встала, завернулась в жесткое, слишком большое полотенце. В зеркале проступало мое отражение: четкое теперь, розовое от горячей воды, с пустыми глазами. Я провела ладонью по гладкой поверхности, стирая капли. Тело было чистым. Ну прям почти стерильным, ощущение будто в спирте валялась. А в голове, на самом дне, под слоем этой стерильности, тихо и настойчиво, как радиационный фон, светились два пикселя — сохраненный скриншот.       Очищение не удалось. Оно просто сменило форму. Теперь это была не паника, а холодная, тяжелая уверенность. Доказательство существования. Ее в черном кружеве.       Я вышла из ванной, оставив за собой влажный, духмяный след. Тишина в квартире теперь была не врагом, а союзником. В ней можно было услышать, как медленно, капля за каплей, что-то внутри снова начинает заполняться. Не мыслями. Молчаливым знанием.       Чёрт. Ну не могу яяя. Больше не могу сидеть с этим безумием внутри. Выключила свет. Тело горит. Не от стыда — от него я уже, кажется, излечилась. Оно горит навязчивой, липкой жаждой прикосновения, которого не будет. Но мой мозг идёт на крайние меры, подогревая мою тупость.       Ложусь на спину. Чувствую холодную простынь через тонкую футболку. Руки лежат вдоль тела, ладони вжаты в матрас. Дыхание сбивается. Ладонь отрывается от матраса, скользит под ткань футболки. Кожа на животе вздрагивает. Холодно. Горячо. Я жмурюсь. Тот самый зеркальный шкаф в раздевалке. Я заперта внутри. Темно, душно, пахнет деревом и её парфюмом, оставшимся на платье, которое висит рядом. Дверь приоткрывается. Луч света режет темноту. Она заглядывает внутрь. Видит меня. Не удивляется. Её рука в чёрной перчатке (откуда перчатка? неважно) протягивается не чтобы вытащить, а чтобы… прикоснуться к моему горлу. Большим пальцем провести по пульсирующей вене. Её дыхание ровное. Моё нет. Оно срывается, когда её пальцы разжимают пуговицу на моей рубашке.       Я вжимаюсь в матрас, выгибаю спину. Рука уже не слушается, движется ниже, по своему маршруту. Ткань мешает. Я судорожно стягиваю её с себя, отбрасывая в темноту. Теперь кожа касается кожи. Моей же. Но в голове определенно не моя. Мы же в её кабинете? Да. Со стола сметены все эти бесконечные бумаги, пергаменты, папки. Они падают на пол бесшумным, густым снегом. Я сижу на краю, а она стоит между моих расставленных ног. Её юбка-карандаш мешает. Она не снимает её. Она лишь задирает, и я слышу шуршание ткани по шёлку чулок. Её руки на моих бёдрах. Такие же холодные. Указка валяется где-то на полу. Больше она не нужна. Есть другие инструменты для указания. Её рот… её рот не на моём… Он опускается ниже, к тому месту, где я сейчас судорожно, жадно прижимаю свою ладонь, пытаясь заглушить пульсацию, которая бьёт в такт стуку моего сердца о рёбра.       Я сдавленно стону в подушку. Всё тело одной струной затягивается ниже, которую дёргают. Нет мозгов. Есть только это жгучее, унизительное, ослепительное хочу. Хочу, чтобы это были её пальцы. Хочу, чтобы это был её взгляд, пригвождённый ко мне в этот момент. Хочу, чтобы она видела, как я разваливаюсь на части из-за одной её фотографии, из-за одного намёка на кружево на плече.       Фантазии сливаются, перескакивают, рвутся. Теперь она прижимает меня к стеллажам с книгами, и корешки впиваются в спину. Теперь мы в душе той самой ванной с зеркалом, и пар скрывает всё, кроме её глаз. Теперь я на коленях перед ней в пустом лекционном зале, а её каблук прижат к моей груди. Каждой картине свой отклик в теле. Спазм. Вздох. Дрожь. Я уже не думаю. Меня наполняют до краёв чем-то тёмным, сладким и солёным одновременно. И когда волна накрывает с головой, когда темнота перед глазами взрывается белыми искрами в последний миг перед обрывом я вижу не её лицо. Я вижу инициалы. Выжженные на внутренней стороне век.       Я лежу, раскинувшись, как труп после битвы. Дышу рвано. Пот остывает на коже, заставляя вздрогнуть. В комнате по-прежнему темно и пусто. Во рту привкус меди и стыда. Но стыд уже другой. Не за действие. За интенсивность. За ту бездну желания, что только что разверзлась внутри.       Медленно поворачиваюсь на бок, прижимаю горячий лоб к прохладной стене. Тело пустое. Голова тоже. На секунду. Потом, по одному, начинают возвращаться мысли. Я тянусь к телефону. Экран слепит. Галерея. Папка «Мемы 2». Тот самый скриншот.       Я смотрю на него уже не с жадностью, а с усталым, почти профессиональным интересом. Да, вот оно. Источник заражения. Первопричина эпидемии в моей голове. Выключаю телефон. Поворачиваюсь лицом к потолку.       Фантазии кончились. Реальность — вот она. Пустая комната. Я. И дыра в форме чужого имени где-то под рёбрами, которую только что пытались заткнуть. Безуспешно.       Завтра будет лекция. И я приду. И буду сидеть, идеально прямая, с карандашом в руке. И ни один мускул на моём лице не дрогнет. Но где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями приличной одежды и заученных дат, будет тихо пульсировать это знание. Эта тёмная, влажная, постыдная тайна.       А, ну конечно. Кто я такая, в самом деле, чтобы отказываться? Судьба — та еще стерва с чувством черного юмора — не просто намекает, она сует мне в руки компрометирующие материалы. Откровенный снимок профессора? Пожалуйста. Это же не просто пикантная деталь. Это потенциальный рычаг! Шанс! Если бы я была персонажем дешевого триллера, я бы уже придумала, как этим шантажировать. Или как минимум — дразнить, играть, владеть ситуацией. J.O. на запястье? Слабовато. А вот это… это уже уровень «я знаю о тебе то, чего не должен знать никто».       Я строила планы. Глупые, пафосные, опасные. А потом всё оказалось… сложнее. Намного. Но об этом позже. А пока я сидела на кухне с чашкой обжигающего какао, размышляя, с какой именно стороны подступиться к этому своему цифровому Ноеву ковчегу, зазвонил телефон.       Катя. Вернее, Кэтрин. Голос у нее был не сонный, не веселый. Он был приглушенно-деловым, каким становится, когда она говорит о чем-то серьезном, что может меня ранить.       — Ань. Ты сидишь? — спросила она без предисловий.       — В смысле? Я всегда сижу или лежу, — буркнула я, отодвигая ноутбук с открытой галереей.       — Кое-кто собирается вернуться на лёд.       Я не поняла. Мозг, заточенный на одну волну дал сбой.       — Что? Кто?       — Эшли, — выдохнула Кэтрин, и в этом имени прозвучал весь прошлый сезон моей жизни, со всеми его взлетами, падениями и сломанными ребрами.       Горячий, густой шоколад пошел не в то горло. Я давилась, кашляла, слезы выступили на глазах от неожиданности и физического дискомфорта. Капля какао попала на открытую страницу дневника, расплылась грязным пятном.       — Эшли? — прохрипела я, вытирая рот. — Она же… она же ушла в шоу. В то ледовое ревю в Лас-Вегасе.       — Ушла. А теперь возвращается. В наш штат. В наш, блин, университетский спортивный комплекс. Говорят, взяли ассистентом тренера. Или консультантом. Хрен его знает.       Я молчала. В ушах стоял звон. Эшли. Американское солнце в спортивном топе. Девушка с улыбкой на миллион долларов и таким же пустым, легким взглядом. Наша история закончилась не громким скандалом, а тихим, взаимным выгоранием. Она хотела славы, огней, аплодисментов. Я хотела… не знаю, чего я хотела. Тогда. Сейчас мои хотелки кристаллизовались вокруг одной конкретной, недоступной француженки.       Но Эшли… Эшли — это прошлое. Это другой тип одержимости. Более простой, более физический, более нормальный. И теперь это прошлое катилось ко мне на коньках по свежезалитому льду.       — Зачем? — спросила я тупо.       — Какой зачем? Карьера не взлетела, поняла, что не звезда, вернулась к нормальной жизни. Обычная история, — сказала подруга, и в ее голосе прозвучала непрошенная жалость. — Просто… будь готова. Она может написать. Или появиться перед глазами.       Я посмотрела на экран ноутбука. На замерший в цифровой вечности кадр чужую шею, чужое кружево. А теперь была опасность реальная, из плоти, крови и старых обид. Та, что знала меня без всех этих интеллектуальных покровов, исторических аллюзий и выдуманных сложностей. Та, что видела меня просто Аней — упрямой, амбициозной, уязвимой русской девочкой на американском льду.       — Я в порядке, — автоматически сказала я в трубку.       — Врешь как дышишь, — беззлобно констатировала Кэт. — Звони, если что.       Она положила трубку.       Я отпила остывающего какао. Оно было противным, сладковато-пресным. Я смотрела то на пятно в дневнике, то на экран. Две угрозы. Одна — вымышленная, запретная, манящая в пропасть тайного знания. Другая — абсолютно реальная, болезненная, напоминающая о том, кем я была до того, как начала играть в эти изощренные игры с самой собой.       Судьба, блин, не просто стерва. Настоящая bitch подбрасывает сразу два сюжета: горячий профессорский скандал и возвращение бывшей с ледовой арены.       Я закрыла ноутбук. Закрыла дневник, прижав ладонь к мокрому от какао пятну. Нет. Никому не позволю вломиться в мой хрупкий, только что отстроенный мирок. Ни призраку из прошлого на коньках. Ни… пока что… призраку из будущего в черном кружеве. Но внутри, в самой глубине, где-то под рёбрами, знакомо ёкнуло. От слова «Эшли». И от осознания, что игра только усложнилась. И теперь ставки — не только мои больные фантазии. А ещё и моё больное, живое, неуклюжее прошлое.