Фредрицид

Луна спряталась за облачко и стыдливо светила сквозь него, как будто не решаясь взглянуть прямо на двоих, что шли рядом через заросли ив. Оба молчали. Они шли бы так всю жизнь, но путь им преградила водная гладь. Пришлось остановиться. – Ты сказала "нужно". – Что? – Ты сказала нам нужно поговорить. Говори. Анджелина медленно и глубоко вздохнула, как перед прыжком в холодную воду. Джордж ждал. – Как ты себя чувствуешь? – робко спросила она. Джордж посмотрел на нее с жалостью: – Я чувствую себя так, словно из меня вынули половину потрохов, а оставшуюся половину засыпали битым стеклом. А ты как? – Как будто попала под магический пресс. Они посмотрели друг на друга. У Джорджа было лицо Фреда. Это было естественно и одновременно ужасно, как если бы вам предложили носить ботинки покойного брата, которые вам как раз впору. ​– Здесь очень красиво, – сказала Анджелина. – И слишком тихо. – Могу попрыгать на месте, – предложил Джордж. – Будет шумно. ​– Не очень смешно. – Не очень получается шутить, когда хочется превратиться в лужицу мазута и стечь в подвал. Они стояли рядом, смотрели, как серебрится на воде лунный свет и ждали, когда Вселенная соизволит объяснить, что делать дальше. Вселенная помалкивала. ​– Слушай, – сказала Анджелина, прямо взглянув Джорджу в глаза, – Мы ведь теперь оба инвалиды. А инвалидная коляска у нас одна. Может, будем крутить колеса вместе? –  Технически это возможно, если только ты будешь сидеть у меня на коленях, – криво улыбнулся Джордж. – Уверена, что тебе будет удобно? – А тебе? Джордж повернулся и впился долгим взглядом в её лицо. Он был готов смотреть на нее вечно, но она опустила голову и принялась разглядывать свои ботинки. Джордж не отвечал, и девушка снова посмотрела на него. Густая тень падала на лицо молодого мужчины, деля его на две части – светлую и тёмную. Анджелине мучительно хотелось разрыдаться, но она только прошептала: – Мы как-нибудь приладимся... ​Где-то далеко за их спинами в кухне Норы прогрохотала упавшая на пол кастрюля. Молли Уизли продолжала сражаться со смертью с помощью кухонной утвари. Джордж оглянулся. ​– Я боюсь, что ты уедешь, – вдруг быстро заговорила Анджелина. Она словно боялась, что у неё кончится кислород. – Найдешь какую-нибудь девчонку из Фулхэма, которая не знает, как смеялся Фред, и станешь кем-то другим, не тем, кто ты есть. И я больше ее увижу его... твоё... это лицо. ​Джордж потрогал шрам на месте уха. Это был его единственный личный сувенир с войны. ​– И что ты предлагаешь? – спросил он. – Давай держаться вместе, – сказала она. – Мы как два обломка одного корабля. Если свяжемся веревкой, то, может быть, сможем удержаться на плаву. Джордж не знал, что ответить. Она хочет быть с ним? Или использовать его как обезболивающее? Да какая разница! Он хотел, чтобы она была рядом. – И как ты себе это представляешь? Мы просто будем общаться? – Спросил Джордж. – Да. Часто. Чтобы… не забыть. Анджелина протянула руку и коснулась его локтя.  Джордж замер. Что изменилось оттого, что его брат стал набором молекул, которые медленно превращались в удобрение на кладбище? Что это меняло в его отношении к этой живой, невыносимо реальной девушке? Ровным счетом ничего. Когда-то Анджелина была для Джорджа просто славной девчонкой, товарищем по команде, талантливой "охотницей". И только на шестом курсе он вдруг отметил особую прелесть ее темно-карих миндалевидных глаз и аккуратных изящно изогнутых бровей. Его стало восхищать, как решительно она сжимала метлу, как блестели её глаза в пылу игры, как звенел ее смех. Он мог часами смотреть на ее ловкую и гибкую фигурку, и на великолепную волну блестящих волос, которые она иногда заплетала в многочисленные задорные косички. Но была одна проблема, которую не могло решить ни одно заклинание: она любила не близнецов Уизли, и не одного из них, а именно, только, и исключительно Фреда. ​В их диалогах, в их прикосновениях было невидимое мощное электричество, к которому Джордж боялся приближаться. Он, соавтор всех проказ, впервые в жизни тогда не составил компанию брату в романе с новой девушкой. Близнецы, с лёгкостью превращающие любовный дуэт в трио, в этот раз изменили своим правилам и не стали делить Анджелину. Не потому, что Фред пожадничал – для него этот роман не был чем-то особенным. Джордж сам отступил в тень. Ему впервые захотелось стать для девушки единственным. "Теперь я и в самом деле единственный": эта мысль потрясла Джорджа Уизли. ​– Ладно, Джонсон, – медленно произнёс он. – Давай встретимся завтра в полчетвертого возле Гринготтса. Пройдёмся вместе по магазинам. Еще несколько дней здесь будут люди, не оставят родителей одних, и я буду свободен. Анджелина кивнула и посмотрела на стоящего рядом молодого мужчину теми сияющими глазами, которыми прежде смотрела только на Фреда Уизли. – Давай, но не завтра. Я пришлю тебе сову. Рана еще не совсем затянулась. Её рука скользнула по его рукаву и неожиданно чувственно сжала его пальцы. Джордж на миг прикрыл глаза и шумно выдохнул, загоняя горячую волну желания обратно под солнечное сплетение. В этот самый миг раздался хлопок и Анджелина исчезла. Скрип гравия под подошвами казался оглушительным, словно Джордж шел по костям разбитого времени. Он миновал порог Норы, и дом обступил его, задышал в лицо знакомым теплом, в котором теперь таилась ловушка. Мама… он видел ее силуэт на кухне и думал о том, что завтра или через вечность ей придется совершить самое страшное паломничество — в их комнату. Сможет ли она коснуться его свитеров, не обжегшись? Хватит ли у нее сил смахнуть пыль с его ботинок или она позволит ей осесть серым саваном, превращая дом в музей застывших мгновений? Выбросить хоть одну вещь Фреда казалось кощунством, сродни ампутации, но хранить их – значило каждый день медленно тонуть в колодце, где нет дна. Джордж посмотрел на фотографии на каминной полке, где среди прочих стояла фотография их седьмого дня рождения. Два одинаковых рыжих мальчишки, с одинаково отсутствующими передними зубами, корчили рожи камере. Джордж не мог вспомнить, кто из них он, а кто Фред. А захочет ли сам Джордж забрать себе любимую куртку брата? Сможет ли он когда-нибудь продеть руки в рукава, которые еще помнят размах чужих плеч, или ткань задушит его, не признав двойника? ​Он тяжело опустился на диван. Старые пружины нежно звякнули, принимая его вес, – вес одного вместо двоих. В камине догорали угли, их багровое свечение пульсировало, как затихающее сердце. Джордж смотрел в это пекло, и вдруг искры в его глазах превратились в золото и хром. Он снова видел тот безумный, ослепительный день, когда они прорезали небо Хогвартса, оставляя за собой шлейф из огненных драконов и бенгальских колес. Фред смеялся рядом, ветер трепал его волосы, а в кулаке был зажат фитиль от самого грандиозного фейерверка в их жизни. Тогда казалось, что если они разлетятся достаточно быстро, то сама смерть не сможет их догнать. Они были искрами, которые никогда не гаснут. А теперь огонь в камине просто грел его озябшие пальцы, и в этом тепле не было ни капли той яростной, счастливой магии, что осталась там, за горизонтом, в небе, которое они когда-то разделили на двоих.